Александр Александрович Логинов

Александр Александрович Логинов родился в 1948 году в городе Мончегорске Мурманской области. В 1984 году окончил Литературный институт имени А. М. Горького.
Автор поэтических книг «Два света» (1984), «Голубиный колодец» (1986), «Неслучайная встреча» (1990), «Сеча» (1995), «Сквозь сумерки» (2000), «Дети окраин» (2008), «Избранное» (2008).
Публиковался в журналах «Наш современник», «Октябрь», «Москва», «Роман-журнал ХХI век», «Север», «Двина» и др., альманахах «Поэзия» и «День поэзии», в антологиях «Любимые дети Державы», «Крым в русской поэзии», «Здесь начинаются дороги», – писателей стран Баренц – Региона, «Русская поэзия ХХI век» и др.
Стихи переведены на греческий и скандинавские языки. Лауреат Всероссийской литературной премии имени Фёдора Абрамова. Награждён медалью Пушкина.
Живёт в городе Каргополе Архангельской области.

***
Не бояться лицо потерять,
Не бояться в веках затеряться,
Даже если неймется – молчать,
Чтоб хотя бы в себе разобраться.

Разрывая пространство стиха,
Улыбнуться светло, беспечально,
Душу вывернуть, дать петуха –
И опять погрузиться в молчанье.

Никому, ничего, никогда…
Быть незримым и неуловимым.
И свои не сдавать города
Даже женщинам нежно любимым

* * *
Это когда проходишь, не замечая
Рева толпы, плотных рядов ОМОНа,
Это когда одиночество крепким чаем
Запиваешь, а ночь бездонна,
Это когда выше горных вершин и ниже
Даже Марианской впадины,
Это когда время бессонно на нитку нижет
Бусины слов, что дороже злата и платины...
 Это когда разъедает душу и мозг
Необъяснимая ностальгия,
Это - по-разному, но всегда всерьез.
Это когда не стихи - стихия!
Это когда поутру упадешь в траву
И погаснет лава, в груди бурлящая...
Господи! Спасибо за то, что еще живу,
За отверстый рот и душу болящую.

* * *
Я чужое дупло не займу,
не польщусь, аки греки,  на Трою,
дом своими руками построю -
много надо ли мне одному.

Я не то чтобы инок какой -
было время пирушек и брашен -
но люблю свою Родину даже
с разъединственной в небе звездой.

Потому, что звезды этой свет
всем заблудшим укажет дорогу,
льется к отчему дому, к порогу.
Льется, льется, не сходит на нет!

ПРЕДАНИЕ
Где-то под Ноколой или...
(Разное люди твердят.)
Скит староверы срубили 
Лет этак двести назад.

Голод, чума ли скосила, 
Поодиночке иль враз? – 
В общем, та самая сила,
Что прежде нас родилась.

Что ж ты надеяла, сила!
Глушь и молчанье окрест.
В дымное небо России 
Грозно вонзается лес.

Только на самом изломе 
Осени или весны 
В мертвом заброшенном доме 
Тихие песни слышны.

Где-то во мгле бездорожья 
Вспыхнет блуждающий блик. 
Путник пройдет осторожный 
И озарится на миг.

- Кто в этом доме ночует? 
Путник плечом поведет, 
Песню запомнит ночную 
И за собой уведет.

Тихая ночь расцветает. 
Медленно, каждым ребром 
В сонную землю врастая, 
Дышит встревоженный дом.

Только слышны в отдаленье 
Гулкие чьи-то шаги,
Только неясное пенье 
Да волхвованье реки...

Да по небесным каналам 
Движутся в пепельной мгле 
Звезды такого накала,
Что и не снились земле.
телега для Ивана

Вот ведь как повернуло!
Вот ведь как понесло! 
Сорвалось с диким гулом 
Под откос колесо.

А вокруг него с воем 
Пляшет тьма чертенят...
Спит Иван под горою,
Рядом кони храпят.

Набежало начальства 
И ученых мужей:
- С тридевятого царства гнать 
Ванюшку взашей!

Хватит дурню валяться, 
Грудь-мехи раздувать,
Хватит нам любоваться 
На дурацкую стать.

В двадцать рук, десять глоток 
Тянут воз... Ни черта.
- Ох, пустая работа!
Дней идет череда.

Дождь сменяется снегом. 
Ночь. Буран-вьюговей. 
Ни огня. Ни телеги.
Ни людей. Ни чертей.

***
Вечернее солнце медлительно сходит на нет,
И тысячи лет повторяется этот сюжет.
Голодные травы соленую землю сосут 
Со страшною силой, но не иссякает сосуд.
И кем-то забытый на детской скамейке букварь 
Всю ночь с упоеньем читает крылатая тварь.
О книга природы! Тебя я прочесть не могу. 
Букварь земноводных, я перед тобою в долгу.
Я слышу сипенье и чавканье сонных болот. 
Несметная сила из черных провалов встает.
И сходится молча у масляно-жирной реки.
На мертвую чайку она возлагает венки.
На детской площадке, до дыр зачитавши букварь, 
Смеется и плачет о чем-то безмозглая тварь.

***
В хоромах царских ли, в простой избе — 
Кто к Богу тянется, а кто к себе

Сквозь зуботычины своей судьбы,
Под звуки зычные своей трубы.

А дни, как яблоки, на всем пути.
Хореем, ямбом ли по ним идти -

Какая разница. Найти б свой ствол,
Чтоб слушать гулы в нем янтарных смол.

А там хоть молнии, хоть град и гром – 
Душа Перуновым горит костром.

В тот огнь божественный и жизнь не жаль 
Швырнуть на жертвенный его алтарь.

Пируйте, братия, до сытных снов.
Запейте плоть мою вином стихов.

***
Муки и думы в родимом краю. 
Проклял бы верность и веру свою! 
Только зачем эти роща и бор, 
Вечнозеленый зачем разговор, 
Неумолкающий, вросший в меня 
Гул золотой предзакатного дня?.. 

Я ухожу в полумрак, в полусвет. 
Переливаясь лилово-багровым, 
День истончается, сходит на нет. 
Не умирай, Голубиное слово! 

Выйду к реке. Из кустов ивняка 
Долго смотрю, как закат догорает.
В темные воды, как в Лету, ступаю – 
Не отражаются в них облака.

Юность моя - отцветающий день, 
Зрелость моя - подступающий вечер. 
Пересекая вчерашнюю тень, 
Переплываю бессмертье и вечность.

Но затвердеет вода под ногой.
О, несравненное чувство опоры! 
Снова живу. И рисую узоры 
Веткой на отмели береговой.

С шипом волна набежит на песок, 
Смоет следы полуночных фантазий. 
Я поднимаю глаза. Как прекрасен 
Ветреный розово-пенный восток!

Бьет в мою грудь, сотрясает меня 
Гул молодой восходящего дня.
А за спиной встали роща и бор. 
Вечнозеленый шумит разговор.

***
...И по капле раба не выдавливал 
Из мужицких натруженных жил.
Он свою только рыбку вылавливал 
Из речушек чистейших. Он жил,
Чтобы сил поднабраться, чтоб кровное, 
Все, что добыто в тяжких трудах, 
Променять на скитанья бездомные 
Рая-облака на небесах...
Так он жил. Где-то рядом да около 
Дни его, его годы прошли.
Он взошел на высокое облако 
И поплыл за пределы земли...

Свет мой! Воздух родной! 
Человечище Затерялся меж вами. 
И дух Его вольный взлетает и мечется 
Над подворьем, где песнею лечится 
На плетне огнеперый петух.
Ничего, брат, что крылья подрезаны,
Но есть шпоры, и гребень богат. 
Держит бой с лешаками да бесами 
Одинокий рассвета солдат.
Он по капле раба не выдавливал – 
Пел, и песни те были красны.
Для рожденных негаснущим заревом 
Эти песни как воздух нужны.
...Скрипнет время заржавленным воротом,
На оси повернется Земля.
Словом огненным небо расколото, 
И бездонна его полынья.

ПУТЬ
...Когда же Творец пробудился 
И вызрели слов янтари,
С небес тихий голос пролился. 
Сказал мне:
         «Иди и смотри...»

Спускаясь с высоких угоров, 
Взбираясь по склонам холмов,
Я шел сквозь рассветные зори, 
Сквозь горечь закатных дымов.

И чудилось: за перелеском – 
То смех, то людей голоса.
И ясным лазоревым блеском 
Мои наполнялись глаза.

Но вновь рассыпались виденья,
И, превозмогая испуг,
Тянули слепые деревни 
Ко мне свою изгородь рук.

И так день за днем, ночь за ночью 
На всем окаянном пути.
Надежда и вера - все в клочья, 
Мечта умещалась в горсти.

Все дальше и дальше на север 
Меня гнал скитальческий рок. 
Остатки мечты я рассеял 
На росстанях русских дорог.

И вот, утолив вечный голод 
Скитаний, душевных разрух, 
Пришел я в неведомый город. 
Над городом - красный петух!

Впервые глаза наблюдали 
Такой огнеперый закат,
Тяжелые медные дали,
Реки краснолобый накат.

Средь мрачных руин возносился 
Телец золотой, и над ним 
Расплавленный воздух змеился, 
Клубился языческий дым.

Казалось, со дня Сотворенья 
Тот проклятый город алкал 
Разрухи, упадка и тленья... 
Такой ли я город искал?!

Где пышность, где дивные виды, 
Плеск улиц и шум городской? 
Остался сверкающий идол – 
Свидетель гордыни людской.

Последний безмолвный свидетель 
Сиял - аж ломило в висках!
А молний горячие плети 
Уже проросли в облаках.

Уже был исход предначертан,
И крест покаянный отлит.
Изжит и до капли исчерпан 
Бесовской свободы лимит.

Уже черной кровью на злате 
Пошли закипать пузыри...
И миру явился Создатель.
И пророкотало: - Смотри!

И вихрь под Божией дланью 
Сомкнул роковое кольцо.
И небо грозовым дыханьем 
Мое опалило лицо...

Очнулся. Тягуче и плавно 
Свет лился волной заревой.
Стоял я на площади главной 
И в колокол бил вечевой.

С окрестных лесов, из оврагов,
Со всей святорусской земли 
С почти неземною отвагой 
Горбатые избы ползли.

Зов властный, могучий и древний 
Их поднял. И видел я, как 
Цеплялись за берег деревни, 
Срастаясь, как пальцы в кулак.

И плавился звон колокольный, 
Стекая вниз по куполам,
И ввысь возносился престольный, 
Построенный заново храм.

* * *
Воронье раскаркалось. Ангелы уснули.
Вот в такие ночи рвется жизни нить.
Отливает братец мой серебряную пулю,
Хочет в сердце самое беса поразить.
«Пуля будет славная, - шепчет он, - прицельная».
Что ж так ухмыляется за спиною бес? 
Отливает пулю брат из креста нательного. 
Капелька за капелькой истекает крест.
А под утро матушка в скорби безысходной 
Припадет к сыновней голове хмельной:
«Как ты жить-то будешь без Креста Господня? 
Лучше бы разверзлись тверди подо мной!»
В мутном небе движутся лунные обозы. 
Матушка склоняется над мертвым серебром: 
«Отливал ты пулю, а отлились слезы.
Может, через слезы мы тебя спасем...» 

ОБРЕТЕНИЕ СВОБОДЫ
Не изменив ни духу и ни слову,
Пытаясь встать с колен, я все искал 
В самом себе опору и основу,
И волком выл, и сердце в кровь пластал.
И все-таки поднялся над собою,
И страх пронзил мозг воспаленный мой – 
Что делать со свободой разрывною, 
Подобной пуле, хищной и слепой?
Но как прочна Твоя, Ваятель, лепка, 
Замысленная там, на небесах.
Твое творенье, я срываю цепкий 
С себя, как шкуру, свой животный страх.
Пусть я не ангел, пусть я на примете 
Всех темных сил, роящихся во мгле, — 
Стою и верю, что на Божьем свете 
Трудней всего быть за себя в ответе. 
Стою. И даже очищенья ветер 
Меня не сможет приклонить к земле.

***
                     С. Котлову
Закат побагровел от взорванного солнца.
И вздрогнула земля, и кувырком - во мглу. 
Былинки ли коснись, громады гор дотронься, 
Все стонет, и дрожит, и плачет: «Не могу!»

Ужели наша жизнь на знаках зодиака 
Мышиная возня, травы полночный бред? 
Закроем ли глаза - не вырвемся из мрака, 
Откроем - бьет в лицо неотразимый свет.

Чем нестерпимей он, тем яростней влеченье 
Войти в него, пройти, не опуская век, - 
Паденье пережить, и смерть, и возрожденье 
Седых материков и утомленных рек.

Но мчится разум наш по замкнутому кругу,
И тут один исход, он равнодушно крут – 
Над бездною замрем в смятенье и испуге,
Но беспощаден гон и хищно хлещет кнут.

И кажется, вот-вот в воронке мирозданья 
Земная жизнь и смысл исчезнут без следа. 
Космический паук прервет свое вязанье 
И потеряет нить. И выпадет звезда.

Как давит тишина! Мир на куски разломан. 
И сердца островок закован в жгучий лед.
И все трудней сберечь тепло родного дома, 
Души орлиный взор, и клекот, и полет.

***
Девяносто четвертый. Февраль.
23-е. Когда-то был праздник.
Ветер. Ночь. Одинокий фонарь 
То зажжется, то снова погаснет.

Льется времени жесткий песок.
Я живу, словно островитянин,
И смотрю на оконный цветок,
Что в горшке разукрашенном вянет.

Я не знаю, что лучше: стареть 
Без надежды и гнить в психбольницах, 
Иль, вцепившись в тюремную клеть, 
Наблюдать, как целуются птицы,

Иль, дрожа от тоски и стыда, 
Бомжевать на полночных вокзалах, 
Или в царсколицейских садах 
Приторговывать водкой и салом...

Как во время большой молотьбы, 
Наши жизни летят, что полова.
Кто сказал нам, что мы не рабы?
Кто распял Голубиное Слово?

Я не знаю, где правда, где ложь. 
Может, завтра проснусь и услышу,
Как, ласкаясь, серебряный дождь 
Умывает угрюмую крышу.

Там, где вырыл воронку снаряд,
Луг расцвел, охватив пол-России,
И на нем, улыбаясь, стоят 
Дмитрий Кедрин, Корнилов, Васильев,

В жаркой шубе сибирских снегов 
Мандельштам востроглазый, и снова — 
Очень русский поэт Гумилев,
Юля Друнина рядом с Рубцовым...

Поминальное киснет вино.
Не взрываются воем сирены.
И все льется и льется в окно 
Лишь душистое пламя сирени.

Я плыву между явью и сном,
Но сожмется вдруг сердце знакомо – 
В ясном небе горящим углем 
Кто-то вывел:
        «Ну, вот мы и дома...».

СЕВЕРНЫЙ СОЛОВУШКА
Северный соловушка, что приумолк? 
Заморозок ранний виной, иль этот 
Горло раздирающий жизни грубый помол? 
Только верится мне - песня твоя не спета.

Знаю, тебе больно. А ты - поплачь 
Вполслезы, вполголоса.
И, как сердце бы ни знобило,
Я три года утюжил армейский плац.
И мужской работы в избытке было.

Издали доносился за раскатом раскат.
На мне серая шинелка и грудь навыкат.
Это я, простой советский солдат,
Слушаю, как гремят поезда на стыках.

Рельсы улетают - все! - в коммунизм,
Он был где-то рядышком, не за горами...
А душа... душа-то - все ввысь и ввысь!
И туда, туда - к батьке и маме.

Они выстроили мне страну почти до небес – 
С горем пополам, и кровью тоже. 
Выстрадали грамоту. Прошли ликбез.
Защитили Родину. Помяни их, Боже.

Как-то им там живется, средь небесных снегов? 
Северных широт тяжелы объятья.
Ты уж, пожалуйста, приголубь моих стариков, 
Дланью Своей коснись сестер и братьев.

Ласковым дыханьем, прошу, согрей 
Сирого соловушку. Верни голос нежный. 
Высветли нам окна, сорви с дверей 
Ледяные печати. Дай нам надежду.

А уж мы раскинем шатры возле белых вод, 
Подновим церковки, где нас крестили. 
Подопрем спиною небесный свод- 
Есть еще атланты и у нас в России.

Вот стоят, качаются, от пота черны,
И хрипят и стонут: «Помогите, братцы...»
По колени в землю вросли они – 
Им бы ночь прожить да день продержаться.

***
В неоглядной России, в перелетной России моей 
Жизнь неплохо я прожил -
Без высоких хором и без щедрых богатых друзей,
Без завистливой дрожи.
Я летел вместе с ней в сумасшедших ее поездах 
От вокзала к вокзалу,
Портвешком заливая под сердцем таящийся страх.
И она это знала.
Но поделать со мной ничего, ничего не могла, 
Перелетная птица.
Только взгляды бросала тревожные из-под крыла – 
Вдруг плохое случится?
Ничего не случилось.
Просто кто-то вдруг дернул стоп-кран:
- Не туда, братцы, едем!
Расплескался портвейн, и разбился граненый стакан, 
И проснулись соседи.
Вышел в белую ночь. А народищу, Боже ж ты мой! – 
И все — как онемели.
В чистом поле стояли, как я, сирота-сиротой.
А составы гудели
И вблизи, и вдали, и за далью - на все голоса, 
Просто с дьявольским остервененьем.
Зазывали назад пассажиров своих поезда...
Но волшебное пенье
Проливалось с небес. И спускалась на землю светло 
Серебристая птица.
И один за другим мы взошли на тугое крыло. 
Каждый смог разместиться.
Мы опять обживали пустые свои города,
Поднимали вновь пашни,
И растили детей, и сажали их на поезда – 
И нам не было страшно.
...Высоко-высоко Птица-Русь над землею парит – 
Величаво и гордо.
Отчего ж мое сердце все чаще и чаще болит?
Отчего мне так горько,
Если всё позади - эти стоны осипших осин,
Вьюг морозные осы?..
...Я очнулся и вздрогнул. Вращалась небесная синь. 
Грохотали колеса.
В этом общем вагоне гуляли всю ночь дембеля – 
Наши воины и наши дети.
И с пугающим свистом неслась за окошком земля.
И в мерцающем свете
Я увидел Его. Он припал к материнской груди.
Ах, как сон Его сладок!
Не срывайте стоп-кран, что бы ни было там, впереди, 
Не срывайте. Не надо!

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ
В СВЯЗИ С ВЕЕРНЫМИ
ОТКЛЮЧЕНИЯМИ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ
Прошло очарованье осени, 
Бессмысленно клянуть природу.
В мешки нас каменные бросили 
И отключили свет и воду.

Но не прервать круговращения, 
Земля с орбиты не свернула- 
И вспомнил я, как наваждение, 
Кипящие котлы июля.

Сушь неба озаряли всполохи, 
Телеэкраны пламенели,
И с них вещали политологи – 
Нет власти нынешней роднее.

А я в ту пору, как мальчишечка, 
Был окаянным и рисковым, 
Носился по лугам вприпрыжечку, 
Ромашковым и васильковым.

А что мне, словно клуша сирая, 
Скукожиться, в гнездо усесться? 
Во мне ворочалось, пульсируя, 
Как бездна огненная, - сердце!

Я мир любил со дня творения.
Не надо было лезть из кожи,
Чтоб написать стихотворение 
О самом светлом и хорошем.

Бродил в лесах, по речкам с удочкой 
Лишь затяну потуже пояс – 
Пока не встретил в поле сумрачном 
Стоящий под парами поезд.

А ночь, свет солнечный сосущая, 
Тучнела, становилась гуще,
Тень поезда быстрорастущая 
Дохнула Беловежской пущей.

За полусомкнутыми шторами 
Ножи севрюжий бок пластали, 
Шуршали доллары, которыми 
Сорили и на них плясали.

Я к окнам подошел поближе и 
Увидел в глубине вагонной,
Как перемигивались рыжие 
И лысые зевали томно.

Звенел хрусталь, цвели бегонии 
В горшках, обитых красной тканью,
И агнец вздрагивал в агонии, 
Откормленный перед закланьем.

Не знаю, чем спугнул их, алчущих. 
Дал поезд ход, сверкая стеклами,
И кто-то в сером, пьяно плачущий, 
Следил за мной глазами блеклыми.

Я закричал им вслед: «Да вот он я, 
Ваш подданный!» - Объятый дрожью, 
Состав срыгнул в меня блевотиной 
И вдаль рванул по бездорожью

Туда, где пели трубы медные,
Конь Жукова глядел с испугом, 
Неслась Садовая-Каретная 
По обессмысленному кругу.

И в нем вращались в стае лающей 
Самцы и самки после течки,
Костер, сырую ночь сжирающий,
И пляшущие человечки...

Я стал тепло земли накапливать,
И в миг скончания державы,
Если и буду что оплакивать – 
Сгоревшие цветы и травы.

Жизнь преломлю свою недужную 
И уголочком белой скатерти 
Слезу последнюю, жемчужную, 
Сотру с иконы Божьей Матери.

Прошло очарованье осени...

***
Не приглашаю в гости никого.
Я не хозяин в этой тихой роще.
Хотя мне здесь и дышится легко,
И думается о бессмертье проще.

Здесь нет нужды лить слезы по себе, 
Печалиться об увяданьи плоти.
Да, было - и по локти в серебре,
И даже по колени в позолоте!

Зато теперь - и эта тишина,
И нищета деревьев обнаженных 
Меня хмелят без всякого вина.
Нет-нет, я обойдусь без приглашенных.

И как силки бессонный зверолов 
По тайным тропам ставит на закате,
Так я сплетаю сеть своих стихов,
Пока дыханье мне не перехватит.

Послышатся тяжелые шаги,
И деготь тьмы прольется из-за тучи,
И хищно обнажит свои клыки 
Страх перед чем-то древним и могучим.

Он здесь уже, хозяин этих мест,
И власть со мной делить он не намерен. 
И я целую свой нательный крест,
В его владенья прикрываю двери.

И крадучись, по ржави октября 
Иду назад, на выстывшее пламя,
Где спит тревожно Родина моя, 
Исколотая звездными шипами.

И позади отчетливо слышны 
Стекающие в черную воронку 
Стремительные струи тишины 
И чей-то плач, пронзительный и тонкий.

ЭКСПАНСИЯ БЕЛОГО МОРЯ
Вечер бревенчатый. В черном кафтане 
Бродит за окнами ночь-холодрыга.
Ветер угрюмую песню затянет – 
Зверь отзовется измученным рыком.
Страхи сбиваются в стаи, как гунны,
Но от того не становятся зримей...
Только и слышится хохот чугунный 
В поле, где зреет предутренний иней.
К вёдру! - коль верить народным приметам. 
Поле вспылало от края до края! 
Перекликаются капли рассвета 
В травах, алмазною кровью играя.
Вскинешь глаза. По лучу золотому 

Вестник скользит, словно канатоходец.
В окна стучит. Вызывает из дому:
- Эй, просыпайся, пугливый народец!
Эй вы, рязанские, вятские парни, - 
Время покинуть вам русское гетто.
Вон в облаках проплывают попарно 
Лодьи поморов, груженные ветром.
В солнечных брызгах трепещут рубахи, 
В лодьях гудят просмоленные доски. 
Кормщики зорки... И пятятся страхи, 
Прячутся в сумраке улиц московских.
Поздно! Уже по дорогам и весям 
Движется, гулу небесному вторя, 
Вольноголосо рассветная песня – 
Это экспансия Белого моря!
Вот и дождались вы светлую силу.
Лик свой просуньте в окно зоревое: 
Дышит, гуляет, качает Россию 
Белое-
белое
Белое море...

ВХОЖДЕНИЕ ВО ВРАТА
ГОСПОДНИЕ И НЕБЕСНЫЕ
(триптих)

I. Автопортрет

Слишком живой, чтоб писать эпитафии, 
Слишком потерт, чтобы петь и плясать,
Вот я у печки, обложенной кафелем,
Греюсь. Ну, это ли не благодать?
Колокол слышу - далекий, серебряный.
В небо взлетаю, смотрю с высоты.
Вижу реку и над пенными гребнями 
Рыб, раскрывающих жадные рты.
Вижу - заполнили храмы отверстые 
Злобные букала, жирная тля...
Что там меж ними белеет - не кости ли? 
Ссученным пеплом покрыта земля.
Вот он, на фоне истлевшего города 
Мой недописанный автопортрет...
Рюмочку горькой по этому поводу 
Можно поднять - да желания нет.
Ночь развернется звездасто-воскресная, 
Выкатит зенки луна в три шара.
- Тоже еще, закавыка небесная, —
Всхлипнет поэт и умрет. До утра.

II. Эмигрант
          Давно, усталый раб, 
          замыслил я побег...
                    А. С. Пушкин

Напишите мне в Константинополь,
Я давно замыслил свой побег.
До того, как сбросит листья тополь,
Я ступлю на цареградский брег.
Мой корабль воздушный на приколе 
Не был никогда и быть не мог. 
Вырываюсь на простор и волю 
С помощью двух стихотворных строк.
Я безумец. Я еще летаю,
Хоть не ангел, да простит Господь.
Если сил своих не рассчитаю – 
Дух мой обретет и вес, и плоть.
Потому на всякий смертный случай 
Мастерству десантному учусь.
Проходя береговою кручей,
В бездну омутную загляжусь...
Завтра ночью тайно и без визы 
Я в полет отправлюсь налегке.
Голуби воркуют на карнизе,
Журавли курлычут вдалеке.
Утром в мои двери не стучите,
Не срывайте пломбы-сургуч и.
В рукописях пухлых не ищите 
Вы к поступку моему ключи.
Напишите мне в Константинополь 
Все, кто меня знают, любят, ждут.. 
Я уже укладываю стропы 
И к прыжку готовлю парашют.

III. Русичи
В строку, подчеркнуто,
Так птицы летят на юг,
Собратьев чокнутых 
Веду на весенний луг.
Вокруг смеркается.
Но видится ясно мне —
Сверкают палицы,
А лица уже во тьме.
Собратья молятся – 
Окончились дни поста.
Они готовятся 
В Господни войти врата.
И дали - медные,
И рек - краснолоб накат,
И не победные 
Литавры для них гремят.
В шеренги строятся,
Знамен поднимают шелк. 
Святая Троица 
Глядит на безумный полк.
Да, это русичи!
И пусть бой последний лют 
Еще есть кузницы,
Где вечность для них куют.

***
Незаметно подкрались, швырнули в глаза 
Горсть песка беспощадные годы.
Смотришь в небо - но это не те небеса, 
Глянешь в воду - не те уже воды.

Остается одно: жить, как Бог повелел,
От истока - неспешно - к исходу,
Не метая друг в друга отравленных стрел, 
Сохраняя свой дух и породу.

И строку поднимать, как в атаку полки, 
Отрабатывать лет своих ссуду,
Даже если бессонно ночные стрелки 
За тобою следят отовсюду.

И когда подойдешь ты к заветной двери 
И замрешь на мгновенье в смятенье — 
Колокольную песню начнут звонари, 
Возвестив о твоем возвращенье.

Ты бессмертен, ты сам своих дней звездочет. 
Солнца бег направляя к Востоку,
Сквозь тебя покоренное время течет 
От исхода обратно к истоку,

Где в античной глуши младокрылых дубрав, 
Слыша тайные гулы и зовы,
Погружаясь в глубины земли, аргонавт 
Ищет золоторунное слово,

Где слились воедино восход и закат 
И богов колесницы сверкают,
Разъяренные кони храпят и летят 
Все по кругу, по самому краю.

***
Если ночи зимние отпустят 
И метель меня не заметет,
Я отправлюсь на лодчонке в устье 
По весне, как схлынет ледоход.

Там еще не сжата берегами 
Вольная широкая река,
Там лещи пудовые кругами 
Ходят стаей, ищут рыбака.

Я не сплю, ворочаюсь в постели, 
Кровь вскипает воле вопреки.
Это кто же в этом грешном теле 
Раздувает страсти угольки?

За окном ошалевает вьюга,
Гонит мрак пуржистою волной... 
Ждущим обновленья — нынче туго, 
Слишком прочен панцирь ледяной.

Но всегда под небом одиноким, 
Чувствами терзаем и томим,
Я живу отчаянно-далеким – 
Утренним, весенним, голубым!

Ничего, оттаем. Не впервые. 
Божие - не устрашится тьмы. 
Обручи терпенья вековые,
Верю, разорвем однажды мы.

Ведь не зря же в поисках свободы 
Там, в глубинах утренней реки, 
Разрезают сумрачные воды 
С золотым отливом плавники...

Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта
Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-"
Система Orphus
Внимание! Если вы заметили в тексте ошибку, выделите ее и нажмите "Ctrl"+"Enter"

Комментариев:

Вернуться на главную