Ирина РЕПЬЁВА
Степень уважения

В двадцатых числах июля в Алтайском крае, перед днём рождения Василия Шукшина, прошли очередные Шукшинские чтения. Каждый раз на них приглашаются гости из других регионов, побывала там и я. В этом году праздник повторился в 36 раз, а разворачивался он при аномальной жаре и засухе. Может быть, впервые над родным селом писателя, Сростками, над дорогами, лесами, реками Бийского района стояло субтропическое голубоватое марево, а трава на горе Пикет была сожжена солнцем до желтизны и трухи.

О Шукшине-писателе я впервые услышала на первом курсе журфака МГУ: товарищ дал почитать журнал со сказкой Василия Макаровича «До третьих петухов», в которой Ивана послали за справкой, где было записано, что он умный, а не дурак. Но увидела я Шукшина много раньше, лет в восемь, в фильме «Два Фёдора». Этот фильм запомнился мне навсегда. И - эпизод, где приёмный сын главного героя сладко спит, уткнувшись носом в подмышку отца. И тот, где Шукшин, сыгравший солдата Великой Отечественной, вдруг срывается с поезда и подхватывает с перрона мальчишку-беспризорника, не желая отдать его сиротству.

Так было и в судьбе самого писателя. Родного отца Василия Макаровича расстреляли, когда тому шёл всего 21 год. Фактически вырвали из жизни, которая только начиналась. Но корешки-то в родной «почве» остались: и горюющая вдова 24 лет, и двое сирот: трёхлетний Вася и годовалая Наташа.

Василий не сразу оценил благородный поступок отчима, который молодым парнем женился на его вдовой матери. Но мудрость писательского дела состоит и в том, что заставляет изживать и собственную незрелость, смотреть на людей и события шире. Чтобы пронзительно сыграть Фёдора-старшего, требовалось сначала внутренне понять и оправдать отчима, ответить ему искренней благодарностью на его добро.

В рассказе «Сны матери» Шукшин трогательно пишет о том, что сначала ей привиделся намёк на его страшное будущее. Господь словно подготавливал её к тому, что она станет вдовой вторично, и скоро. Ей приснилось, будто муж попробовал её варево и обжёгся. Услышав этот сон, отчим опечалился и сказал: «…обожгусь я там». «И обжегся – полгода всего и пожил-то после этого – убило» на Великой Отечественной.

Ключ к пониманию характера любого писателя, его творчества надо искать и на его малой родине. А она у Василия Макаровича была не только певучей и красивой, богатой лицами и природой. Она была, и остаётся, мудрой.

Взять хотя бы тот факт, что Шукшин считался сыном «врага народа», но антисоветчиком не стал, не обозлился, не начал мстить, как поступили на его месте иные, не изломал страшным фактом биографии свою жизнь. Шукшин-писатель взрастал на желании перевернуть ход судьбы и из «обиженного» и «страдальца» стать защитником других обиженных и других страдальцев. Им отдать своё сочувствие и сердце.

Как скажет позже Й. Вереш (Венгрия): «Он писал, ставил фильмы и играл от имени миллионов». А такие смелые и масштабные люди, «исповедально думающие о своём народе» (П.Чойжил. Монголия), без нужды особенной не обижаются уже и потому, что стыдятся быть жалкими, нуждающимися в чужом сочувствии. Личные проблемы кажутся им «мелкими», «частными» на фоне общенародной судьбы. Шукшин явно тяготел к тому, чтобы получить право «творить от лица народа», а не от своего только.

Поэтому когда, как вспоминала Белла Ахмадулина, Шукшина пытались обработать диссиденты-шестидесятники - предтеча нынешнего неотроцкистского либералья, «приобщить» русского писателя к Пастернаку, Бабелю, Кафке, Вознесенскому, Шукшин выскальзнул из их лап. Белла Ахмадуллина не любила потом вспоминать о своём романе с Шукшиным на съёмках картины «Живёт такой парень». Как же! Ей не удалось не только сделать его «гражданином мира»-«безродным космополитом», но и вызвать в нём неистребимую претензию к современной русской истории, распылить творческие силы на «злобу дня» в угоду прошлым «оранжевым». Шукшин довольно рано определил для себя свою писательскую задачу: «Лучше всего я знаю людей своего села. …И они удачнейшим образом ложатся под моё перо…»

«Дух дышит, где хочет…»(Ин. 3:8) и по-своему утешает русского человека: туда, где в гражданскую шла страшная братоубийственная война, где, казалось бы, вырезали всех лучших, он посылает волшебника слова и молитвенника за свой народ Михаила Шолохова. А православных алтайцев, заселивших степи и горы Алтая, утешает талантом немногословного, но точного в своих оценках и образах Василия Шукшина. Тут ведь мало – уметь плести красивые слова и фразы. Важно было узреть, осознать, прочувствовать и изобразить то, что иностранцы называют «тайной русской души», а мы сами – «вековыми секретами выживания русского народа». Шукшин, по выражению Ф. М. Достоевского, пришёл «сознать и сказать», сказать от лица народа, стать народным голосом, поведать о его лучших сторонах, «алтарной части» его души, о мечтах, нравственных законах и смыслах.

Потому и стала центром фильма «Печки-лавочки» именно та сцена, где крестьянин, которого создал своим художественным словом и великолепно, убедительно сыграл Шукшин, обижается на городского интеллигента, ждущего от него «народных словечек» - конечно же, забавных, смешных. Словно мир крестьянский, давший русской литературе уже так много в лице одного только Сергея Есенина, - безъязык или глуп, настоящая «деревенщина», скоморохи с ограниченным мировоззрением, интересные выговором да алтайским «прононсом».

Город, в лице партийных политруков, учёных-филологов, студентов, ждал от советского крестьянина именно набора слов, а не духовных, не нравственных смыслов, не народной правды, не православия, которое окормляло деревню веками. Шукшина, который обижался на «город», а в детстве, судя по рассказу «Из детских лет Ивана Попова», и побаивался, видя всё его несходство с понятной и близкой душе деревней, огорчало, что фильм «Печки-лавочки» был не принят «политруками» и работавшими на них журналистами. Они называли картину аполитичной. Но на самом деле Шукшин не вмещался в клеточку их мозга, их привычного рассуждения. Он был иным. Вот они и не понимали, почему он пишет о деревенских людях вне структуры колхозов-совхозов, вне коммунистических догм.

Трудно назвать художника Шукшина «учителем». Слишком это пафосно, по-толстовски. Но Василий Макарович оставил нам в наследство немало цитат, представляющих собой именно народную правду: «Жизнь – это серьёзно», «Нравственность есть правда», «Нам бы про душу не забыть!»

А что такое – душа или «иметь душу»? Это значит не относиться к человеку казённо, как к «строительному материалу» без собственной судьбы, разума, сердца, способности к творчеству, это – участливое и сострадательное отношение, это любовь.

Ведь именно потому и к родному отцу писателя отнеслись бездушно, погубили, «пустили в распыл», что у людей власти «интересы дела», «партии», идеологии ценились выше человеческой жизни, данной нам Богом. Политика, творимая людьми, ставилась выше заповеди Божьей «не убий», выше заповеди «возлюби ближнего своего». И всё это - под вполне правильные и справедливые слова – и тогда, в двадцатые-тридцатые годы ХХ века, и сейчас - о сбережении народа. А Шукшин, поднявшийся из села, из гущи народной, сострадал человеку, прежде всего, как Божьему творению, как великому труженику, который живёт работой, как истинному хозяину земли.

Этому научила его мать, Мария Сергеевна, ласковая, терпеливая, трудолюбивая, преданно любящая своих детей. В её доме, в красном углу, можно и сегодня увидеть иконы. Они и сейчас там же, в реконструированной избе отчима, в Сростках. Церковь в селе троцкисты разрушили, а вера в народе осталась. Верой народной поднялась церковь в Сростках и в наши дни. Мне рассказывали, что ради её возрождения какой-то предприниматель продал весь свой бизнес. А сегодня в ней служит молодой батюшка, о. Максим.

Была вера и в Шукшине. Может быть, не по канонам, как в рассказе Василия Макаровича «Верую!»: «Ту-ды, ту-ды, ту-ды - раз! Верую, верую! М-па, м-па, м-па - два! Верую, верую!» - с приплясом и яростным песнопением в компании «попа» советского образца. Но вера - в «народ-богоносец». Это и сказала на шукшинском празднике на Пикете дочь писателя, Ольга Васильевна.

Поговаривают, что и сама она, актриса и писательница, живёт сейчас насельницей при женском монастыре. Так ли это? В одном из своих интервью она говорит, что в конце девяностых переехала из Москвы в Санкт-Петербург. Тогда у неё подрастал сын Вася. В Северной столице мальчик часто болел и нуждался в тёплом климате. Лидия Федосеева-Шукшина свела её с отцом Никоном, своим духовником, настоятелем Николо-Шартомского монастыря в городе Шуя. У него была дача под Симферополем, он и разрешил на ней погостить. Потом и у Ольги начались проблемы со здоровьем. Батюшка предложил ей вернуться на Украину и продолжить лечение, а сына оставить в православном приюте для мальчиков при Николо-Шартомском монастыре. Она и сама поработала в этом приюте – читала детям сказки. В 2006 году сказала, что «теперь свой жизненный путь Вася видит только в монашестве». А когда журналист напомнил ей, что в этом случае род Шукшиных прервётся по мужской линии, возразила, что он не прервётся духовно.

Шукшин писал: «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, вывел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту». Это катехизис народный, выросший на фундаменте Евангелия и опыта житейского, опыта исторического. И, конечно, это были качества и его матери, и его самого, и отчима – «очень доброго человека», и отца-середняка, крестьянина, за трудолюбие своё и пострадавшего.

Учил его этому, дважды полусироту, и дядя Ермолай, запечатлённый в одноимённом рассказе. Когда мальчишки соврали ему «в глаза», он, выражаясь словами Шукшина, «ошалел», ошалел от их наглости: «В глаза врут, стоят – и хоть бы что!» – ужасался он. Какой грех! «Да ты скажи честно: испужались, может, не нашли – нет, в глаза смотрят и врут».

Этот алтайский крестьянин, простой русский человек Ермолай Григорьевич («вечный был труженик, добрый, честный») то умоляет мальчиков сказать ему правду, то едва не плачет, слыша их ложь. Она - потрясение для его души. В конце рассказа Шукшин рассуждает: «… что был в этом, в их жизни какой-то смысл? В том, как они её прожили. Или – не было никакого смысла, а была работа, работа… Работали да детей рожали». Вполне современные вопросы, которыми Шукшин обращается и к новым поколениям.

В чём же главный смысл человеческой жизни, спрашивает он нас этим рассказом. В том, что надо жить по совести? Или в том, чтобы жить сытно, богато, но бесчестно? Ведь очевидно же, что жить много богаче всех остальных, ворочать миллионами долларов, можно сегодня только воровством.

Всё достояние дяди Ермолая – его твёрдый и справедливый характер. С ним, надо думать, он и вошёл в Царствие Небесное. В Сростках и теперь немало покривившихся сараев, не самых крепких крестьянских домов, по которым видно, что народ со времён Шукшина богаче-то не стал. Дворцы, они всё больше к соседнему Горному Алтаю, к прохладным рекам и озёрам, от которых новая власть, хладнокровные чиновники народ потихоньку оттирает. А народ живёт малостью материальной и огромностью духовной. Правда, в годы советской власти у них была надежда на «лучшее будущее». Потому и говорил Шукшин эти слова: «Позови меня в даль светлую».

А где она теперь, светлая даль наших дней? В церкви? В простой крестьянской семье, честной и трудолюбивой? Или в блеске золотых пирамид на берегах голубых озёр?

В горноалтайских дворцах, говорят, отдыхает и г-н Медведев, и дочери Владимира Путина, и немало иностранцев. Возводится зона казино, строится новый аэродром для толстосумов, широкая дорога для Мерседесов.

И возникает естественный вопрос: о чём бы писал Шукшин сегодня, если бы остался жив? Когда даже по словам Владимира Путина, понемногу-понемногу, а целые триллионы из госбюджета крадут? Когда существуют хитрые оффшоры. Когда бизнесмены уходят от уплаты налогов в государственную казну? Когда Дмитрий Медведев призывает провести уже и приватизацию земли, то есть вернуть помещичьи хозяйства, по сути. Когда крестьянину, скорее всего, не хватит денег на покупку собственной землицы. Когда ему снова и снова предлагается быть наёмным работником, а не хозяином.

Едва ли Шукшин осудил бы строительство дороги. Но едва ли стал бы заискивающе заглядывать в глаза олигархам, прося денег на новую книгу или фильм. В этих отнюдь не национальных героях, нисколько не похожих на любимого им Степана Разина, спускающих огромные суммы на свои прихоти, в том числе – за игорными столами, он, наверное, всё-таки не признал бы «друзей» и «благодетелей» народа». Ведь и Шукшина – писателя, актёра и режиссера - скорее всего, держали бы нынче на голодном пайке, как и нас всех.

Не отойди Василий Шукшин в мир иной, не обрети он заранее, ещё в советское время, посмертную славу, я уверена, он бы сетовал сегодня на жизнь точно так же, как народная актриса России Людмила Зайцева, говорившая в фестивальные дни и о том, что работы, достойной большего таланта, в кино России сегодня практически нет. Другая гостья, кинорежиссёр и продюсер Елена Ляпичева, откровенно сказала о том, что нет денег для завершения фильма «Русский крест», сделанного по поэме умершего русского поэта Николая Мельникова. На съёмки этого фильма получено благословение Оптинского старца Илия, духовника Патриарха Кирилла. Часть материалов отснято. А финансы на продолжение съёмок взять, в общем-то, неоткуда.

Да и сколько бы получала сегодня пенсии матушка Василия Макаровича? Как бы выживала на пять тысяч рублей? И уже не купил бы ей на свой гонорар целый дом Шукшин, как это случилось в советском прошлом. Да и гонорара бы, скорее всего, у этого талантливого человека из народа не было бы.

Да, матушка, конечно, и раньше не имела большого двора и приусадебного участка в Сростках. Растет возле мемориальной избы её и сегодня малость картошки, которой на зиму не хватит, капуста да фруктовое дерево. Стоит сарайчик для коровы. Неподалёку река шумит, быстрая, с мутной глинистой водой. На островах летом ягоды. В целом, не жирно.

Но всё-таки её сын смог стать в СССР большим человеком. Пусть она и продала ради его учёбы в Москве кормилицу-корову. Пусть был Шукшин и не с простой кино- и литературной судьбой. Но снимал свои чудесные фильмы не на средства из личного кошелька, не побирался и по миру, как многие и многие литературы России в наши дни.

Вот ведь, и приглашённый на праздник заслуженный артист Юрий Назаров выразил на приёме у губернатора своё недовольство тем, что нет больше в нашей стране государственной заботы о культуре и людях культуры. Всё больше – на уровне меценатов. А «барин» может и не полюбить тебя, будь ты хоть трижды талантлив и умён.

В ответ, чуть позже, губернатор Алтайского края Александр Богданович Карлин пошутил, чтобы Юрий Владимирович, у которого дважды княжеское имя, не имел больше дел с политической оппозицией, а если уж возникнут материальные трудности, обращался к нему: «гречкой поможем». Но не отдельные губернаторы должны решать судьбу русской творческой интеллигенции в России, меценатствовать по адресу наиболее любимых из них. Должна быть государственная система, которая бы соединила народ с культурой. И не иноземной, а своей, родной, традиционной. В нынешних условиях жизни второй Шукшин не вырастет. Литература перестала быть делом, приносящим доход.

Конечно, несомненным достоинством самого губернатора А. Б. Карлина является то, что он финансово поддерживает Шукшинские «дни» на Алтае, что выпущено три тома произведений лауреатов Шукшинской премии: Виктора Потанина, Ивана Евсеенко и Михаила Еськова, презентация которых состоялась в алтайской краевой универсальной научной библиотеке им. В.Я. Шишкова в эти же дни шукшинского праздника. Что губернатор сам читает всё, что достойно издания. Что в крае продолжают выходить литературные журналы «Алтай» и «Барнаул». Что существует тут своя издательская программа, которая отсутствует во многих регионах России…

На Алтае живут и трудятся талантливые писатели, среди которых Анатолий Кириллин, Юлия Нифонтова, Анна Самойлова, Ольга Такмакова, Станислав Вторушин и десятки других авторов… В самих Сростках реконструированы или построены музей Шукшина и школа, Дом культуры и библиотека, участковая больница и стадион, асфальтированы улицы, а придёт ещё и газ. И работы по реконструкции водопровода начались. Правда, завершатся всего лишь в год 85-летия Шукшина, в 2014 году. И, как довели стростинцы до сведения дочери Василия Макаровича, Ольги, детского сада пока нет, вода в трубах зимой замерзает, в школу детям приходится ездить на автобусе за много километров.

Да и социальное расслоение уже заметно чувствуется. 22 июля, когда на горе Пикет, что возвышается над Стростками, собралисьна концерт поклонники творчества Шукшина, сидеть им пришлось в 38-градусную жару под открытым небом, на солнце. А вот мы, приглашённые, сидели под навесом, в так называемой VIP-ложе. Хотя, наверное, навес для народа – не самая разорительная строка в бюджете. Тем более, что его можно было разобрать и увести.

Из-за страшной жары, которая стояла уже неделями, убивая урожай гречихи и проса, обжигая плечи, лица и руки, народ потихоньку с праздника уходил. Да и, говорили мне, раньше-то праздник был несколько иным, действительно народным. Гостей встречали тысячи сельчан, выходили они на улицы своего села радостные. Теперь улицы уже с утра были пустыми. Нас встречала милиция. И краем уха мы слышали, что народу было предложено погулять отдельно от нас, «VIP-персон», где-то в местах не столь отдалённых. Там им и радоваться предстояло.

В итоге, выступления наши рядом с библиотекой Шукшина были, но … перед малочисленной аудиторией. Местные библиотекари улыбчатые, музейные работники гостеприимны. Всё прекрасно. Но едва ли сам Шукшин хотел именно официальной славы. Он, как и все мы, трудился именно для народа, а не «VIP-персон».

О простых сростинцах он и снимал свой фильм «Странные люди». Они были ему интересны, он их любил и уважал. «Им просто в голову не приходит, что можно словчить, схитрить кого-то обмануть, - говорил он о героях своей картины. – Ложь им противопоказана». «Совесть, совесть, совесть – вот это не должно исчезнуть», - говорит он в интервью итальянской газете «Унита» в 1979 году. А сегодня эти его слова могли бы и не напечатать в газете, и интервью бы у Шукшина не взяли. Да хотя бы потому, что он всё время твердил бы о совести, как Назаров и Зайцева. Не совсем «удобен». Кто же в Отечестве любит своего пророка?

В одной из аннотаций, написанной по просьбе издательства «Молодая гвардия», Шукшин говорит: «…наши песни, наши сказки, наши, неимоверной тяжести победы, наши страдания – не отдавай всего этого за понюшку табака». А за последние двадцать лет страну, по сути отняли у народа, приобретя общенародные богатства именно за «понюшку табака». Неужели бы Шукшин это не увидел бы и этого не понял?

А то бы и объявили Василия Шукшина … «русским националистом», или даже «фашистом». Ведь он писал своей сестре «крамольные» слова: «Таленька, я люблю в тебе маму – ты от неё много взяла и сама этого не замечаешь. Я люблю в тебе, что ты русская ». А сегодня власть, в общем-то, боится подобных слов, боится провозгласить русских государствообразующим народом. Боится, что русские создадут сильное русское гражданское общество, с которым придётся делить власть, если оно заявит о себе в виде какого-нибудь Земского Собора, как бывало в старину. Если многочисленный народ станет власть контролировать. Боится лучших людей из народа. А о покойниках говорить плохо не принято.

О культуре у Шукшина имелось своё понятие. В рассказе «В воскресенье мать-старушка…» он описывает слепого певца Ганю, который пел народные песни, а те заменяли советским крестьянам церковную исповедь и причастие. «Ганя пел про безноженьку (девочку), которая просит ласкового боженьку, чтобы он приделал ей ножки. Ну – хоть во сне, хоть только чтоб узнать, как ходят на ноженьках… Бабы плакали». Песню про «синенький скромный платочек» «слушали, затаив дыхание». Песню о расстрелянном разбойнике, чьём-то сыне, тоже пропускали через сердце: «Горло сжимало горе. Завыть хотелось…»

Это, так сказать, народное, неформальное искусство, однако, обладающее главным - катарсисом, моментом очищения души от греха и грязи через сострадание и принятие чужого горя как своего. А потом Ганины песни были заменены лившимся из репродукторов, горластым и надоедливым, но «разрешённым» официозом, а самого Ганю решено было отправить в дом для престарелых. За ненадобностью. Отнять у народа. Казённые песни, казённые дома, казённое искусство, казенное решение судеб.

Правда, в Сростках поют, поют до сих пор и чуть ли не в каждой семье. Пел и Шукшин, играл на гармони и музыкально насвистывал. Ведь песня ещё и объединяет, не только роднит. А вот на самом празднике 22 июля сростницы на сцене замечены не были. Тут места им не нашлось. Не было и актёров из художественной самодеятельности - крестьян, которые бы показали рассказы Шукшина в лицах. А ведь взаимное общение предполагает и взаимное душевно-духовное обогащение. Литературный фестиваль – это ведь и социальный лифт. И московские писатели им воспользовались, приехали, явились к народу…

Отвечая одному анониму, написавшему: «Не бери пример с себя, не позорь свою землю и нас», - Шукшин признавался, как ему больно стало от этих слов. Он корит себя: неужели он оторвался от родной земли с её высокими понятиями, стал чужим своим землякам. Конечно, нет. Потому что дальше идут такие строки: «Редко кому завидую, а завидую моим далёким предкам – их упорству, силе огромной. … Я бы сегодня не знал, куда деваться с такой силищей. Представляю, с каким трудом проделали они этот путь – с Севера Руси, с Волги, с Дона на Алтай. Я только представлю, а они его прошли».

И надо думать, надо надеяться, эту силу у народа никто и никогда не отнимет. Она в нём есть и сегодня. И народ, хотя жизнь вокруг сильно изменилась, найдёт возможность применить её не для разрушения, а для созидания, станет настоящим хозяином жизни. Ну а власть - всего лишь исполнителем его воли, не «барином», хотя бы и радушным, и щедрым.


Комментариев:

Вернуться на главную