Ирина Репьева
Писательский дневник

<<< Предыдущие записи        Следующие записи>>>

«… Не губите ни какой христианской души…»
Владимир Мономах

8 октября 2010 г .

Самыми тёплыми словами вспоминаю Михаила Михайловича Дунаева, преподавателя литературы Московской Духовной Академии. Мы познакомились в середине девяностых, когда на Вторых Рождественских Чтениях я вдруг услышала от него совсем не социальную оценку «лишнего» человека Евгения Онегина.

Мол, это не общество лишало его возможности стать полезным и деятельным, не царизм, а его собственное нежелание стяжать небесные сокровища, ибо «Царство Небесное силой берётся» , как пишет апостол Матфей.

Это звучало, с одной стороны, как оценка бегства Онегина от личной ответственности за свою судьбу, а во-вторых, констатация, что религия, связь с Богом, для него пустой звук.

Вот это, пожалуй, в Православии один из важнейших смыслов – воспитание в нас личной ответственности за свою душу. Мы всё пытаемся упрекнуть других за собственные неудачи.

Материальное благополучие, земные сокровища, для многих ныне, например, не доступны, ибо эти люди родились на некоем социальном «дне». А о «небесных» молодежи подчас ничего не известно. И возникает абсолютная и утомительная пустота жизни, которая заполняется наркотиками и игрой на игровых автоматах.

Ф. М. Достоевский ведь в своём выступлении на открытии памятника Пушкину в восьмидесятых годах 19-го столетия сказал не только: «смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость», но и: «смирись, праздный человек , и прежде всего потрудись на своей ниве». Эти слова напрямую относились и к его героям – «маленьким людям».

Слова эти настолько пришлись по душе трудоголику и христианину Чехову, что в своих рассказах он уже откровенно смеётся над выражением «среда заела».

А потрудится-то «праздному человеку» надо было не только руками и головой, но и в глубине своей души, ибо там находится «Царствие Небесное, которое внутри нас».

Я попросила у Михаила Михайловича возможности взять у него интервью, и дважды мы говорили довольно долго. Это был действительно смиренный человек, который в дни своей смертельной болезни, принял волю Божью, не согласился «искать своего», бороться с болезнью не церковными, а сугубо медицинскими путями. И отошёл в мир иной в 64 года. Рано.

Смирением, разлитым и во взоре его, и в душе, он и меня к себе расположил. Никакого высокомерного высокоумия. И поэтому, когда недавно читала оценку одной из его статей в интернетном «Русском журнале»: дескать, он думает, будто всех умней и больше всех знает, абсолютно с этим не согласилась. Михаил Михайлович просто обладал закрытым для атеистов знанием духовного святоотеческого наследия, и с ним считался, на него ссылался, им выверял все свои оценки. Да так для русского человека и должно быть! В этом русле его мышление!

Что-то не совсем доброе высказал о нём и патриот Юрий Крупнов, и было видно, что Юрий, как социалист, исходит именно из снискания земных сокровищ. А Михаил Дунаев не уставал повторять, что «проблема смысла земного бытия есть проблема исключительно религиозная, и решение её может быть дано лишь на высшем, духовном уровне».

И становится понятным, почему меня, ребёнка, не знавшего Бога, в возрасте от 9 до 17 лет так мучил страх перед неизбежным исчезновением, которое можно лишь оттянуть, но не отложить навсегда. Такая глыба самого чёрного, адского даже страха наваливалась, что как-то я не выдержала и, вскрикнув: «Не хочу! Не хочу!» - бросилась бежать, словно можно было убежать, шевеля ногами, от смерти.

Когда я много позже поделилась этими детскими переживаниями с одним советским психиатром, по работе в «Комсомолке» пришлось, она сказала, что попытка человека осмыслить свою жизнь как бы из космоса, слишком общо, - это первый признак ненормальности: «Конкретнее надо. Поближе к насущным потребностям жизни». К корыту?

Хотя, если по Дунаеву, это был толчок страха, который направлял меня в сторону поиска смысла жизни и обретения его. Ведь у нас есть только краткий миг земного существования. Как сделать, чтобы не превратиться в «лишнего человека»?

Первым протянул мне руку помощи мой отец. Он заражал меня своим высоким, благородным отношением к жизни: «Надо ставить перед собой только крупные задачи». Отец не разменивался на случайное, на мелочи. Мне было лет 9-11, он брал меня за руку, уводил тёмными вечерами к домику Олениных в Торжке и там, на задворках, под большими тополями, читал мне стихи. Он первым, когда мне было пять лет, спросил: кем я хотела бы стать. И разбирал, браковал все мои желания до тех пор, пока в девять я не остановилась на самом искреннем желании стать детским писателем.

И тогда же он читал мои опусы, относясь к ним очень серьёзно. Он ко всему относился очень серьёзно. И кто знает, откуда эта серьёзность в нём взялась? Семилетку он окончил в районном посёлке, почти в деревне. Мама его, Мария Ивановна, всю жизнь мыла полы в сельской больнице. Она не знала ни одной сказки. Отец его, прозванный на фронте Александром Сергеевичем Пушкиным, был вечно на заработках, далеко от дома. А отец мой ведь начал с чего-то писать стихи. Может быть, с подачи своих очень серьёзных школьных учителей?

Но творчество, как я теперь понимаю, нельзя объявлять единственным смыслом жизни. И служить только ему. «Господь говорил - " ищите прежде Царствия Божия , и все остальное приложится вам", наставляет апостол Павел во всё том же 1-ом письме к коринфянам.

Вот по этой мерке Михаил Дунаев и оценивает творчество наших классиков. Искали ли они это самое Царствие? А их герои? Поэтому оценки Дунаева трезвы и строги. Он не судит писателей. Он разбирает их труды, разглядывая их через кристалл святоотеческого учения.

Читаешь его шеститомник, и сначала неприятно. А где же восторги, к которым мы привыкли в школе? Где пиетет? Помню, наша учительница литературы все уроки начинала с одной фразы: «Гениальный русский классик N родился в …».

Когда Дунаев стал читать свои лекции, кажется, на православном радио «Радонеж», слушатели его даже прогнали. Им нужна была не Истина, а именно восторги, головокружение от любви к именам, биографиям, страстям и произведениям. С чего это он то того, то другого как бы упрекает в отходе, в отпадении от Церкви и её учения? Досталось и Есенину, и Лермонтову, и «серебряному» веку…

А недавно перечитывала «Православие и русскую литературу», и понимала, что просто любовь Михаила Михайловича к нашим классикам была особой, учительской. Он не их слуга, а Бога! И потому, когда разбирает строку Есенина: «я скажу: не надо рая – дайте родину мою», - он видит в ней не только патриотизм поэта, но и отказ от спасения как главной, высшей цели человеческого бытия . От движения к Богу.

А когда разбирает «Героя нашего времени», пишет: «Печорин – эмоционально мужественный человек, но не в состоянии раскрыть в себе самом своего истинного внутреннего человека».

Ведь в каждом из нас и есть внутренний человек - дух и душа, и внешний , плотский. А меж тем, проблема фарисейства состоит в том, что внутреннее, убогое, не соответствовало внешнему, блистательному.

А если не стремиться к гармонии между ними, будет одно разделение, раздрай - страстный, греховный, печалящий.

А вот ещё одна цитата из Дунаева: «Печорин как бы исповедуется перед самим собой, но исповедь эта остаётся безблагодатной».

Безблагодатной, то есть практически бесполезной. Иначе говоря, она не приводит к благому изменению личности героя.

Вот также могут каяться и наши нынешние фарисеи-богатеи: сегодня кается и тащит в храм самую толстую свечу, жертвует на восстановление церкви, а завтра опять лжёт, грабит, разрушает, предаётся блуду и думает, что, если священник взял жертву, то, значит, он, бизнесмен, навеки оправдан.

Печорин потому и «типичный», «лишний», что готов переложить вину за свою бездуховность на «общество». Ведь не в том беда, пишет святой Нил Синайский, что согрешает человек: «согрешать – дело человеческое», то есть достаточно обычное. Более того, погубляет человека не величество, не множество грехов, но нераскаянное и ожесточенное сердце», это уже святой Тихон Задонский. Гордость пред Богом. Что тоже есть безумие.

Вот об этом нам Михаил Дунаев и напоминает в шести томах, оставшегося после него труда. Эти книги он печатал чуть ли не на свои собственные деньги, да маленькими тиражами. Приходилось мне звонить ему, караулить выход книг его из печати. А, по сути, они-то и научили меня чисто русскому, православному мышлению, образовали. И сейчас их читает уже и моя младшая дочь.

 

6 октября 2010 г .

И ещё хочется добавить к этой теме. Никогда не голосуйте за нечестного! Ведь когда народ добровольно принимает власть избранника-жулика, бандита, пусть и по некомпетентности своей, на народ переходят грехи этого человека, и тогда сама судьба народная становится зело какой трудной. Приходится коллективным страданием, войнами и битвами отмывать совесть этого человека, ставшей частью и нашей собственной судьбы.

Как раз в этом и есть главный, духовный смысл пушкинского «Бориса Годунова». Вот, что пишет об этом автор шеститомного сочинения «Православие и русская литература» Михаил Михайлович Дунаев (Царствие ему Небесное!):

«Грех убийства (царевича Димитрия – И.Р.) переходит на весь народ после того, как он избирает Бориса своим владыкой. Борис же совершает не просто обычное уголовное преступление, он противостаёт воле Божьей, поскольку покушается на жизнь, волю именно Творца, а не слепого случая предназначенную на царство… У Бога ничего случайного нет».

А всё потому, что все мы, хотим того или нет, существуем на двух уровнях: земном и небесном. Живя духовной жизнью, мы можем снискать небесные сокровища , а живя плотской и душевной – земные . Исходя из интересов земных, Борис Годунов и убивает царевича, потому что считает: он, Борис, сможет дать народу и государству своими личными усилиями гораздо большую защиту, чем «какой-то там далёкий Господь» или мальчишка. Он раздаёт в голодные годы из закромов страны народу, заранее и с умом сделанные, запасы хлеба; готовя сына на царство, даёт ему огромные знания, отличное образование; дочь желает выдать за королевича польского, чтобы не было войны с нашим давним врагом.

Но всё идёт прахом, всё тщета земная, ни в чём он не достигает цели, словно воду в ступе толчёт. Сам умирает, сын гибнет, дочь отдают на позор, а царство разграбляется инородцами, с которыми он, мудрейший, хотел одного только мира. Но ладно бы он один пострадал за убийство царевича, которое так тщательно скрывалось им. Но и народ наш оказывается в разоре, потому что кидал шапки кверху, приветствуя избрание на престол цареубийцу.

Бог всё видит, всё, что утаено. Он хочет в обществе и каждом человеке не его волю, а Свою. Но Борис, который живёт только снисканием земных сокровищ, пренебрегая небесными, убивает Димитрия. И тем нарушает волю Божью, которая, как свидетельствует святоотеческое учение, призывает каждого из нас оставаться в том звании, в котором он и произведён на свет. Годунов не даёт Димитрию стать царём, творит свою волю. Дьяк Щелкалов внушает народу молиться за царя, то есть молиться за убийцу. Но народ в трагедии и к этому остаётся равнодушным, потому и с лёгкостью, не задумываясь особо, исполняет волю Щелканова, и тем ещё более усугубляет свою участь. В итоге, - Великая Смута. И по этой ли причине мы терпим сегодня столько горя?

И вот что интересно, хоть нашу Святую Церковь и обвиняют в том, что она будто бы ласкает богатых и принимает от них подаяние, на самом деле я никогда не слышала на церковной службе, чтобы священник молился за нашу верховную власть: г-д Медведева и Путина или Абрамовича с Дерипской. Только - за Церковь, «богохранимую страну нашу», потом - в общем, а не конкретно, - за «власти», за «воинство её», Патриарха и за весь православный люд.

Из исследования М. М. Дунаева можно сделать и такой вывод: то, чем гордятся порой властители мира земного , вся эта «мудрость мира сего – безумие перед Богом», как пишет в первом письме к коринфянам апостол Павел. Безумие в том самом случае, когда они совсем не думают о небесных сокровищах , то есть не соизмеряют свои действия с заповедями Евангелия. И если мы не хотим принимать участие в этом безумии, нам, видимо, надо от него всё-таки отстраняться.

Другое дело – если власть кается. Народ может о таком покаянии и не знать. Можно покаяться перед Богом и о пролитой крови. Но и тут есть нюансы. Если тебе Бог через исповедь и причащение грех твой простил, а ты его повторяешь, наказание за последующий может быть ужасным. Ибо Бог не просто прощает, а прощает грехи, изжитые глубоким раскаянием, то есть не поощряет: греши дальше - всё сниму, а поддерживает в человеке желание к греху больше не обращаться .

Но пушкинский Борис Годунов трижды в трагедии от покаяния уходит, и тем предаёт и себя, и детей своих, и весь народ! Вот я и думаю иногда: может потому и сегодняшняя власть воду в ступе толчёт? Тратит бюджетные деньги, сидит «на царстве», а результаты не Бог весть какие: половина населения - нищие.

По крайней мере, нынешний кризис многих простых людей протрезвил: им не на кого надеяться, они никому не нужны. Если только самым близким, если только Господу Богу. А Он копит, копит Своих сторонников…

5 октября 2010 г .

Была у папы. Слава Богу, он стал приходить в себя. Года два назад стоял он на остановке автобуса, и тут в толпу, резко затормозив, врезалась красная новенькая машина с двумя хохочущими (!) девчонками. Девки вышли из своего авто, сунули отцу тысячи две, которые он тут же бросил им под ноги, и которые тут же поднял неизвестно откуда взявшийся страж города. А мой бедный папа едва дошёл до дома, и вот уже два года не может писать. Голова плохо работает. Приходили к нему разные врачи, и все утверждают: старость. Как будто старость может прийти в одночасье, словно смерть. А меж тем, в последние лет пять у него был расцвет творческих сил. Ноги уже ходили плохо, но голова жила, взгляд был ясным и вдумчивым, с ним можно было говорить на любую тему, он написал много стихотворений, две поэмы…

Судиться с кем-то папа не мог. Он всегда был выше скандалов и мелочных дрязг, потому и деньги не взял. Но ещё весной в этой его больной, новой жизни ему казалось, что прошло всего полгода после аварии, а на самом деле полтора. А вчера он, наконец, разговаривал со мной не две минуты, а полчаса. Спросил про всю родню. Не давало ему покоя, что он не узнаёт на одной фотографии какую-то девушку рядом с женой моего брата. А когда я сказала, что это Лиза, которую я и сама ни разу в жизни не видела, он успокоился: это не беспамятство, о котором он не может говорить теперь без слёз, это просто незнание.

Такие девки, как эти две хохочущие шалавы, не должны были получить водительские права! Ведь они не умеют водить. Машина в их руках – орудие убийства. Но в стране, где теперь всем на всех наплевать, можно купить любую бумажку. И неважно, что она может стать приглашением на эшафот, где у вас легко, весело, как бы шутя, отнимут и здоровье, и силы. И что мы, писатели, можем? Только свидетельствовать, как летописец Пимен. Ведь даже на суды у нас денег нет. Можем только стыдить.

Не удивляет поэтому рассказ Киры Прошутинской о последних годах жизни телеведущей Валентины Леонтьевой, которые прошли не только в полной безвестности, но и как бы среди помойки. Как только человека отлучили от должности, он был выброшен за черту небытия, со всеми вытекающими отсюда последствиями: бедность, ненужность, незащищенность перед собственным сыном, который так переживал свои творческие неудачи, что поднимал руку на мать.

Смыслом жизни в построенном за последние двадцать лет обществе являются только деньги. Потому смыслы эти коротки, не длиннее протянутой за деньгами руки, они не работают на будущее государства. Потому на должность чиновник или политик поступает с единственной целью – развитие собственного бизнеса, потому должности и продаются.

Всё, что за рамками этого личного бизнеса, многих вообще не интересует. А мы ещё наивно, простодушно ждём, что эти люди будут заниматься нашими делами, проявлять заботу о нас , о нас печалиться.

Говорят, Ходорковского посадили тогда, когда он стал без стыда бегать по Госдуме и раздавать деньги, точнее, покупать голоса депутатов. А известная тележурналист Кира Прошутинская в своём рассказе о гибели Влада Листьева (моего однокурсника, кстати) намекает, что Влад стал зарываться, просить за участие в его передаче слишком много: «случившееся – результат финансовых разборок», - приводит она слова знакомого бизнесмена: «А вы теперь будете делать из Влада политическую жертву…» Во истину: люди гибнут за металл. Это - их выбор. А вовсе не творчество, не развитие личности, не духовные цели.

Денег в России много. Но ладная, работающая система общественно-государственного механизма всё равно не складывается, деньги утекают меж пальцев.

«Итоги» пишут, что Объединенная авиа-строительная корпорация, на которую верхи наши возлагали огромные надежды, которая задумывалась на половину государственной, и в которую вложено много бюджетных средств, выпустила, наконец, 15 бортов ТУ.

И надеялась вернуть деньги, продав новенькие машины авиакомпании «Атлант-Союз», принадлежащей правительству Москвы. А та отказалась: слишком высокие цены – 50 миллионов долларов за самолёт. То есть чиновник не понимает чиновника, не желает сотрудничать с ним! В итоге, на конец 2009 г . у ОАСК - 10 миллиардов убытка. А министр Виктор Христенко собирается и дальше плодить самолёты: 38 ТУ-204, 10- ТУ-214, 6 ИЛ-96 и так далее. Деньги огромные, а тратятся практически впустую, ибо продать самолёты невозможно.

А виной всему философия: мало ли что планирует государство! В губернии или крупном городе, всюду, - своя власть. У частника - свои интересы! И всюду этот частный интерес вместо государственного ! И попробуй поменять эту самую частнособственническую стратегию! Капитализм – это же власть корысти именно частников , то есть отдельных лиц! Принудить частное лицо сделать то, что хочет от него госчиновник, можно только политическими методами. Как поступили и с Лужковым, под которым Москва давно стала государством в государстве.

Поэтому Кремль и боится выборов мэров и губернаторов. Тогда он потеряет даже те рычаги управления, которыми владеет сегодня, и которых не было до того, как он выстроил свою «вертикаль власти».

Но выборы, притом честные, нужны народу. Ибо это хоть какое-то разбавление единоросов другим политическим мнением. Разбавление узкого круга лиц, лично преданных Кремлю и правительству, этого ордена неприкасаемых, другими людьми - лучшими людьми. Народ имеет свою элиту, но её сдерживают всеми силами, не пуская во власть, ибо, если всюду обеспечена победа «Единой Ро», то сначала национальная элита из профессионалов должны этой «Ро» понравиться, послужить, пригодиться. И всё равно, эту, другую элиту, выше нижних этажей власти не пустят.

Вот, например, какие расчёты могут быть у Кремля в отношении мэра Москвы: он должен уметь справиться с этническими кланами, с милицией, с войсками, с чиновниками, с судьями, с журналистами и всякими политическими маргиналами. Не понравишься хоть одному клану - просто убьют, как того же Листьева, как Политковскую. Потому страшно подниматься на эту гору даже по итогам свободных выборов!

Но это должен быть и до такой степени преданный Кремлю человек, чтобы, не дай Бог, не подготовил их собственного падения. На том, что в Кремль ворвутся несколько сотен боевиков, и этого будет достаточно для свержения власти, был основан и провалившийся план английского шпиона и журналиста Локкарта в 1918 году. Об этом пишет Нина Берберова в «Железной женщине».

Поэтому на место Лужкова так долго ищут «правильного человека». А «исполняющим обязанности» оставили не абы кого, а Ресина, у которого ключи ко многим составляющим власти, да и самого Ресина быстренько приняли в «ЕР». От личности московского мэра, по сути, зависит, будущее Кремля.

А есть ли профессионал лужковского уровня в «ЕР» - ещё под вопросом. Это ведь даже не губернией управлять. Это управлять и криминалом, коего в столице очень и очень густо насеяно, управлять народами, племенами, у которых, у каждого, свои интересы, свои виды на то, как клан, племя могут сегодня выжить…

 

3 октября 2010 г .

Вот и встретили опять годовщину расстрела Верховного Совета РСФСР. Я не люблю эти дни. Слишком тяжелы, огромной печалью ложатся на душу. А дело в том, что и нам с мужем пришлось одним крылом соприкоснуться с этой народной трагедией, и до сих пор это опалённое крыло болит.

Когда в начале девяностых, из-за развала СССР, повис над страной голод, стала я смотреть по ТВ и слушать по радио «Парламентский час». Казалось, вот-вот и здравый смысл возобладает, объявят импичмент Ельцина. Это было бы логично. Он не управлял уже ничем, раз всё рушилось, раз вдруг оказались отброшенными на сто лет назад.

Но и при крепостном праве за тебя кто-то отвечал: барин или сельский сход. А тут ты бессилен, потому что нет ответственного, нет удерживающего: выживай, как умеешь, до тебя никому нет дела.

Мужа к тому времени опять оставили без работы и, следовательно, без заработка. На руках двое детей, один совсем маленький. Всюду шли сокращения трудовых кадров. У родителей в одночасье на сберкнижке сгорели все сбережения, а голод наступал, отнимал последние силы. Месяца два муж вынужден был работать ночами в пекарне. Приносил оттуда булки, этим и питались. А за копеечным «детским» пособием, которое составляло рублей восемь, надо было далеко ехать: себе дороже, на транспорте изведёшь больше.

И вдруг, числа 22 сентября, это был уже 1993-ий, вдруг исчезли оба народных голоса, оба «Парламентских часа». Меня пронзила догадка: что-то начинается. И я поехала к «Белому дому» только затем, чтобы походить по центру Москвы и понять, услышать из уст народа хоть какое-то логическое объяснение случившегося.

Как говорится, Бог привёл. Перед зданием уже собирались незнакомые мне люди. И переходя от группы к группе, слушая то одних, то других, я поняла, что произошёл серьёзный инцидент, создан противовес Ельцину в лице депутатов. Весы колеблются, история может повернуться и так, и сяк. А, значит, я не могу уйти.

Дома оставались маленькие дети: двух и восьми лет. Я оставила им последние шесть картофелин. Больше не было ничего. Даже чая, даже хлеба. И я осталась тут потому, что решалась и судьба моих детей. Будут ли они голодать дальше, будет ли на что купить им книги, в какую школу они пойдут: платную или бесплатную, будет ли у них возможность получить высшее образование. Это решалось и тут. И я могу сказать сразу: ни разу за последние 17 лет я не пожалела, что осталась. Потому что многие из болячек и болезней, которые не изжила Россия, мы получили именно после октябрьских событий.

Пришёл ко мне и муж, потом отправился на работу. А я, не зная никого на этой площади, ходила по площади кругами, сидела возле костра, слушала людей и молилась.

Молилась о том, чтобы не пролилась кровь, чтобы политика в государстве изменилась к народному благу, чтобы нас не убили. А много позже мне довелось прочитать в какой-то книге, что как раз на эту ночь и должны были разогнать лагерь из тех немногих пока людей, кого привело к «Белому дому» их интуиция, их душа, их сердце. Но не случилось. Слава Богу!

Да и солдатиков тогда ещё держали в стороне от нас, через барьерчик. Какой-то «молодец» из гражданских пробежал мимо них, сорвал фуражку, ему кричали в след военные. Я подошла и попросила парня вернуть вещь, чтобы не нагнетать ситуацию. Тогда и в голову не могло прийти, что слово «провокация» станет сегодня главным смысловым ключом к тем событиям.

Очень хотелось есть. Поздно вечером доброхоты пригнали машину, раздавали бутерброды. Мне достался один. Кажется, налили и стаканчик чая. Стало темнеть. Опять подошёл муж, который только что окончил работу. Девушка в кожанке отправляла свой стихийно собранный отряд сторожами в разные края территории. (Я видела её потом на экране ТВ, 3-4 октября она получила ранение в руку). Мы тоже попросились в охрану, и Господь вывел нас к храму. То ли Иоанна Предтечи, то ли Иоанна Богослова. Сейчас уже и не помню. Мы встали в темноте у самых дверей, вслушивались в тишину и опять молились, мысленно осеняя парк и людей на площади крестом.

Странный это был час – в нём не чувствовалось движение времени, мы как будто застыли в вечности. Есть же такие дни в жизни человека, когда он не может бежать, не может отступить, даже чтобы спастись. Когда он должен быть честен перед собой и своим народом. И если он устоит, история совершится. А мы, несомненно, одним присутствием в этом месте делали историю. Важно было не отступить, не убежать, выстоять. Пред лицом ельцинских кукловодов и их заморских кукловодов. Показать, что в народе есть сила, есть воля. Ведь только в этом случае с народом начинают считаться.

Беда была в том, что почти никто в стране не знал, что именно происходило в Москве. А кроме того, как относился тогда в политике обычный советский человек? «За меня наверху подумают». Вот и всё. А надо каждому, каждому научиться думать своей головой.

На площади горели костры, но их было всё-таки маловато. Осень была тёплой, приветливой, ласковой. Время от времени из здания приносили новости, просили не уходить, держаться. Будто бы ожидается какая-то подмога. Нам нужно создать перевес сил. Идут военные. Но, как выясняется теперь, и депутатов обманули, и им слали провокационные телеграммы. Их обнадёживал хитрый коварный враг.

Ещё днём ко мне подошёл молодой человек, по виду сотрудник КГБ. Он просил уйти: «Вы не понимаете, что тут могут устроить. Давайте я провожу вас до метро». Я ответила: «Со мною муж, и я не уйду» - «Ах, раз муж, значит, это серьёзно. А образование у вас есть?» - «Высшее» - «Ах, раз высшее, значит, поднялась и интеллигенция». И я поняла, что это: с кем интеллигенция, и было для них важно тогда.

Подошёл и симпатичный молодой лейтенант, объяснил, что сидел в Ленинке, читал. А тут как сила какая-то повела его сюда. Так же было со мной. «Вы почему тут?» - спросил. Я ответила, что понимаю ситуацию просто: на Россию покушается сатана. Как ни странно, для него это решило всё. Лейтенант остался. В это время я вся отдалась на волю Божью, и детей своих отдала. А кому ещё? Кому? …

Ночью возле костров два человека прикидывались пьяными, хотя пьющих не было вообще. Вероятно, эти мужчина и женщина были тоже из госбезопасности. Своим пьянством они как бы агитировали нас разойтись. Смотреть на них было противно. Потом я услышала, когда они отошли в сторону: «Ты переигрываешь» – «Да ты видишь, они не всё равно расходятся!» Хотели увлечь народ за бутылкой.

Вокруг костра сидела и молчаливая молодёжь до тридцати лет. Никакого оружия ни у кого, конечно, не было. И как обидно, как глупо, христианство называли религии иудействующих. Евреи, якобы, управляют с её помощью русским народом. Лучше бы молились!

Когда рассвело, мы с мужем поехали домой. Пассажиры троллейбуса отправлялись на работу. От нас пахло дымом, а они даже не знали, что насколько они нужны там, на площади. Что именно там, именно сегодня решается их судьба. Что было бы их там больше, не было бы и террористических актов в столице, не гибли бы, осыпаемые осколками, их собственные дети. Не проникли бы в Россию наркотики из Азии, потому что границы оставались на замке. Не случилась бы массовая гибель людей в Беслане, не утопили бы космическую станцию «Мир», не торпедировали бы «Курск», не отправляли бы на чеченские войны молодёжь. … Да мало ли, чего не было!

Мы хотели мирных перемен. Были настроены, надеялись на мирные переговоры. И Патриарх молился вместе с нами, молился до сердечного приступа. Переговоры начались. Их свернули танки. Враг вовсе не желал договариваться, ему не нужен был компромисс. И не мы виноваты в том, что на площадь, где сидели безоружные люди, пролилась кровь. Но у Ельцина и иже с ним не было логических аргументов в пользу своей политики разграбления общенародной собственности. Поэтому «проблему решали» уничтожением тех, кто не пожелал сдаться.

Мы с мужем ходили к «Белому дому» неделю. И видели, как прибывал народ. Стали раскидывать палатки. Кто-то в них просто жил. Как-то мы столкнулись на углу с одним монахом. Это был немолодой уже человек. Возможно, с военным прошлым. Я спросила его, улыбаясь: «Вы туда?» и показала кивком на площадь. «А вы оттуда?» - с улыбкой понимания спросил он. Церковь, как могла, защищала чад Божьих.

Начались крестные ходы с песнопениями. Они тоже обращали на себя внимание. Людей прибывало, но всё ещё было мало. Происходило и нечто вроде братания с курсантиками. ОМОНа тогда ещё не было. Как смущались мальчишки, когда пожилые женщины их спрашивали: «Что, расстреливать нас пришли?» Мальчишки с такими лицами, конечно же, не сделали бы ни выстрела. Но большинство столичного народа не просыпалось и тогда, когда в метро шла колонна и кричала: «Банду Ельцина под суд!» …

Из памятного: стояли на станции метро «Баррикадная», вдруг какой-то слишком уж чернявый юноша с ненавистью бросил: «Убил бы вас всех!», и пулей бросился бежать, как трусливо гавкнувшая собака.

И пришёл такой день, когда, прибыв в метро к Красной Пресне, мы едва смогли открыть дверь и втиснуться в огромную чёрную немую толпу защитников дома Верховного Совета РСФСР. Их уже далеко отодвинули от здания. Сколько преград сооружено, чтобы народные избранники не оказались рядом и вместе с выдвинувшим их во власть народом!

Казалось, накал страстей достиг апогея, и вместе с тем улица живого щита почти молчала, переговаривались тихо. Само пространство вокруг «Белого дома» превратилось в чувство. Всё было внутри у людей. В душе, ожидавшей понимания. Мы – народ, утверждали они, и потому как вы можете не считаться с нами? Никто не мог поверить, что уже пришла такая эра, когда народ перестанет быть главным субъектом в государстве. Это казалось фантастикой, но это осуществлялось тут. Здесь народ, там - чуждый ему ОМОН, а в отдалении – политики и чиновники. Раздробляй общество и властвуй!

Было всё очевидней, что дело движется к расправе. И вглядываясь в этот мрак из невидимых, но ощущаемых нами людей, которых мы тоже не знали, но которые чувствовали то же самое, что и мы, я вдруг поняла, что мы проиграли. Проиграли не 3 и 4 октября, которые были ещё впереди, а сейчас. Даже пять тысяч человек не в состоянии отстоять всю страну. Честные проиграли бесчестным, идеалисты – прожжённым прагматикам.

И когда СМИ начали вскоре показывать народное ликование после прорыва блокады и взятия мэрии, я лежала на диване, совсем больная, заткнув уши подушкой, и не хотела слышать льющегося потока эмоций. Я сердцем чуяла, что народ вели в западню. Враг, который сопротивлялся две недели, который уже показал себя в расправе ОМОНа, не мог внезапно обернуться «ласковым и нежным зверем», стать самым большим другом.

Установилась диктатура денег. Но почему мне кажется, что история стояния вокруг Белого дома не завершена? Противостояние сытых и голодных продолжается. Беда, которую первыми почувствовали те, кто собрался в «Белом доме» и вокруг него, давно уже распространилась до приграничных окраин. Всё за счёт народа, но не ради его. Такая у нас, если хотите, диктатура.

<<< Предыдущие записи        Следующие записи>>>

Вернуться на главную