Ирина Репьева
Писательский дневник

<<< Предыдущие записи        Следующие записи>>>

«… Не губите ни какой христианской души…»
Владимир Мономах

18 октября 2010г.  

Слава Богу, дописала свою четвёртую по счёту сказочную повесть, которую назвала пока «Открыточная страна». Дело, как всегда, происходит в городе Жар-птицыно, а сама сказочная страна выстроилась за обоями одной комнаты из множества подписанных, полнящихся лучшими человеческими чувствами, открыток.

Когда Олег Трушин позвонил мне и узнал, что дело сделано, он спросил: «Опять большая?» Да, да, 170 страниц, иначе не раскроешь всего, чего хотелось бы. Ведь каждый образ, появившись в произведении сначала неким нарядным бутоном, должен успеть расцвести, каждый характер попробовать измениться. Либо от худого к хорошему, либо от хорошего к дурному. Это придаёт сказке психологизм. «А на какую тему?» – «Показываю, как по-разному дети приходят к вере». – «Ну, вы всегда придумаете что-то интересное». И эти слова Олега вызвали у меня самую благодарную, самую счастливую улыбку.

Вот и Оля Батлер, наша сказочница из Англии, прислала мне ссылку на отклик некоего Вадима Алиева на наш конкурсный четырёхтомник «50 писателей». На каком-то форуме люди спрашивали друг друга о любимой современной детской книги, и Вадим сообщил: «А не поверите!!!! Я проводил по просьбе знакомой мероприятие в детской библиотеке. В благодарность мне ТАКОЕ подарили!!! Четырехтомник "50 писателей" (Щас гляну) "Сборник произведений лауреатов Первого и второго конкурсов детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А. Толстого". Издание 2008 года, роскошное, иллюстрации чудесные, тоже конкурсанты и произведения на замечательном уровне. Я оттуда произведения ребятам читаю. У меня такой кайф только в детстве был, когда подарили "Маленького Мука" и "Карлик Нос" в одной книжке».

Сообщаю об этом в Дневнике, чтобы порадовать всех авторов этих четырёх книг. А ведь их гораздо больше пятидесяти. Там и Олина сказка «Тринкет», и рассказы Олега о природе, и произведения прекрасного прозаика из Красноярска Александра Щербакова, который пишет о жителях деревни своего счастливого детства, хоть оно и послевоенное. И Леонид Сергеев, и Дмитрий Ермакова, и Игорь Аверьян, недавно покинувший наш мир и перешедший в Вечность… И мой сказочный роман о маяте, преданного матерью, мальчика Нового Года, младшего брата Деда Мороза.

Вообще, сказки, работа над ними – это лучшее, самое радостное в моей творческой жизни, с тех самых пор, как 35 лет назад районная газета опубликовала мою маленькую и куцую заметочку из нескольких нескладных и формальных фраз.

Я делю свою жизнь на две половины. Ту, в которой я хотела, но не могла, не умела написать сказку, и ту, когда они вдруг стали у меня получаться.

Это, конечно, чудо Божье. Потому что сюжет первой истории, о Насте, ставшей по воле родного деда травяной куклой, сложился у меня тогда, когда я буквально медленно и мучительно умирала. Дело дошло до того, что я не имела сил стоять и сидеть. Сознание просветлялось всего на пятнадцать минут в сутки, потом не было сил даже о чём-то подумать. А самонадеянные врачи, как всегда, только холодно пожимали плечами. Ибо, вероятно, и каждая болезнь человека – загадка Божья, а её не все способны разгадать. У меня, хоть и слабо, но билось сердце, давление было низким, но всё же было. Ни синяков, ни ран. Всего-то нет сил ни на что, даже на то, чтобы заснуть. И у участковой врачихи сложилось мнение, что я … симулирую. Не перестаю удивляться людям!

А я была лист дрожащий, мне оставалось только терпеть, пока, может быть, пройдёт само, как внезапно и налетело, сбросив в бездонную пропасть на полном ходу жизни. И в это время я подумала, что не могу умереть, не исполнив свою самую большую мечту: родить свою прекрасную сказку о том, что считаю самым важным на свете – о ценности семьи, может быть, даже и не совершенной.

Я стала задавать себе вопросы: «А что я ещё люблю?» И так вытянула из памяти, из детства, и саму куколку, которую мы делали в летние каникулы из высокой атласной, блестевшей на солнце, сочной изумрудной травы. И обожаемого Незнайку, превратив имя в фамилию - Незнайкины. И фигуру Деда Мороза, который всегда приходил вслед за моим днём рождения и приводил меня в полный восторг, потому что казался богатырём, Ильёй Муромцем, но только временно надевшим белую шубу, а меня звавшим на бой. То-то он мне сабельки пластмассовые дарил! И пистолеты. И вспомнились разные смешные истории с моими родственниками. Из них и слепилась идея сюжета.

Но взяться на текст я смогла только спустя несколько месяцев, когда меня, наконец, официально признали больной и попытались лечить. Даже врачиха признала, что допустила по незнанию своему «врачебную ошибку» и, боясь последствий, оговаривая это, робко передала другому врачу.

В уме моём совсем не было силы, но она появилась в мышцах. И я по часу в сутки сидела на нашей холодной, промороженной за ночь кухне, был ноябрь, серый и скучный, мир окутан сероватым снегом, небо низкое, мир – щель, а я тыкала в этой щели одним пальцем в пишущую машинку и продвигалась по абзацу в день. На большее меня не хватало, жизнь вернулась в меня не полностью, а какой-то своей лечебной дозой. Но я уже имела возможность сидеть! И мне так хотелось жить и любить, что к лету я создала довольно пухлое произведение, вялое и дряблое.

Впоследствии я его, конечно, переделала, наполнила радостью жизни и силой её, у меня множество редакций этой сказки, но тогда важно было сделать первый набросок, что называется бледным карандашом, наметить контур, расставить фигуры. Это самая трудная работа. Насыщать текст соками жизни и юмором проще. Чувствуешь уже уверенность в своих силах. А тут надо было сеять на пустом, не взрыхлённом месте. Сеять в пустоту.

Но две вещи поддержали тогда, много, много лет назад волю к жизни: любовь к маленьким дочерям моим, четырёх и десяти лет, возле которых сама смерть не была страшна, лишь бы сидеть возле них и сжимать их ручонки своей рукой, словно летим над пропастью на нашем диване, и желание осчастливить себя и мир волшебной, доброй, смешной историей.

Когда пару лет назад я рассказала отцу, что меня тогда спасло, спасало долгих четыре года, пока я выкарабкивалась из болезни, что не дало набить карманы платья камнями и броситься в поток мёртвого безвременья, он часто-часто заморгал, на глазах его, на белых ресницах, выступили слезы и вдруг он предложил: «Напиши об этом!» И вот сейчас у меня появился повод…

 

17 октября 2010 г .

Позвонил прекрасный детский писатель Сергей Георгиев и сказал о своих ощущениях этого года: для детской литературы настали трудные, очень плохие времена, а будет, видимо, ещё хуже. Я ответила: и всё равно не будем сходить с дистанции. И, по сути, начинаем подготовку к организации Четвёртого конкурса детской и юношеской литературы им. А.Н. Толстого, который хотелось бы объявить к 1 декабря. Ибо есть авторы, которые его очень ждут.

А ночью Анна Козырева прислал доброе, дружеское, нежное письмо, в котором говорит, что мой Дневник должен писаться не как публицистический, а как личный, который я делала бы для себя, без оглядки на читателя. Но мне кажется, что тогда его и незачем было бы отдавать на сайт «РП». Я не Гоголь, о котором интересно читать даже то, как он готовил свои макароны с сыром. И потом, я не раздваиваюсь, о чём говорю в семье, о том и пишу. Время такое, что во многих семьях, вместо того чтобы обсуждать отрез на платье и цвет новой помады, дискуссируют на темы политики: и мужья с женами, и дети с родителями. Всем жизненно знать, что будет завтра со страной.

Но если читателю не хватает эмоционального бормотания под мой, личный нос, продолжу разговор на тему воли к жизни .

В октябре 1983 я должна была родить Катю. Вдруг в какой-то мрачный ветреный вечер у меня резко поднялось давление. И врачи из отделения гинекологии и акушерства вкололи мне такое, от чего нарушилось восприятие действительности, мне показалось, что я умираю, улетаю на тот свет и нахожусь не в палате, а чуть ли не в заколоченном гробу с маленьким жёлтым окошком.

А ведь достаточно было принять что-то для понижения давления, очень простое действие, как я понимаю теперь …

Проснулась я в нормальном состоянии. Но в этот же день сумасшедшие врачихи решили отвезти меня на «скорой» в другой город, чтобы там я и родила под чужую ответственность. И эти беспокойные женщины, долго не объясняясь, опять вкололи мне то же самое неведомое лекарство, которое привело к полному одеревенению моих рук и ног.

Пока голова моя целый час тряслась на железной заколке в «скорой», я не могла даже пошевелить пальцами, чтобы эту заколку отцепить. Язык заплетался, голова отказывалась работать, я онемела, мысль не двигалась, хотелось только спать и спать. Нет, не зря говорит Жириновский, что наша медицина, не вся, но в доброй половине случаев, действует наобум, как бы панике, что многие медики учились в институтах на тройки, а то и забывали ходить на лекции. Что человека всю жизнь могут отчего-то лечить, а когда он умирает, только патологоанатом и устанавливает окончательный диагноз.

В новой суперклинике меня положили в койку и поставили капельницу, от которой всё в моих глазах постепенно позеленело, даже белая подушка и простыня. Тут уж я не стала ждать, чем дело кончится, и попросила убрать капельницу. Её сняли. И тогда вкололи укол морфия. Я, наконец, заснула, но каково было вторые сутки моему ребёнку, покуда на мне экспериментировали?! Ведь и он, возможно, деревенел и не мог дышать, двигаться, как я.

Утром мне сделали операцию, принесли ребёнка, я взглянула в её голубенькие глазки и поняла, что это вылитая бабушка Катя Берёзина, мама моей мамы. Светлое маленькое личико, выглядывавшее из-под по-деревенски завязанного платочка, само и сообщили мне своё имя – Катя.

Под окном кто-то закричал. Я не столько услышала, сколько почувствовала, что это мои взволнованные, взбудораженные родители. И хотя живот мой час назад был разрезан, посчитала своим долгом сползти с кровати и, скрючившись, сделать несколько шагов к окну.

И точно, точно, они стояли, оба маленькие, плечом к плечу, озябшие, потерявшиеся в мрачной тусклой осени чужого города, но желавшие увидеть меня живой. О. мои милые родители! Они стояли, опираясь на маленькую ванночку для купания, которую от волнения купили по дороге в больницу, словно её невозможно было приобрести дома, в Балашихе.

Как важны для нас эти мгновения родственной и дружеской, любовной поддержки, как желаем мы потом вспоминать их, потому что понимаем, что это лучшее в нашей судьбе, это настоящее, это – Вершина, с которой видно и всё остальное, много, много мельче по своему существу!

А чуть позже, когда мне принесли мамин фирменный куриный суп с протёртым мясом, картофелем и укропом, я не столько его ела, сколько вдыхала запах, ощущая вновь и вновь, что такое дом. Этот суп был силой моего дома.

Вообще, когда родишь здорового ребёнка, чувствуешь себя просто каким-то победителем. Если глянуть вокруг себя, то видишь много несчастья, происходящего именно по нездоровью детей. Одна моя школьная подруга выродила двухкилограммовое существо женского пола с таким трудом, что то первые месяцы просто выживало в какой-то камере в больнице. Но, должно быть, какая-то травма головы всё-таки была нанесена малышке, потому что в шесть лет у неё вдруг обнаружилась опухоль мозга. Её вырезали, вымолили ребёнку жизнь, но это всё равно инвалид. Однако, какая у этой девушки воля к жизни!

Едва стали выпускать её в большую жизнь одну, когда она поступила заочно в институт, Лена, не сориентировавшись при переходе дороги, угодила под машину, которая всё в ней переломала. Но Танька, маленькая, с детской своей фигуркой, при выпивающем муже, который махнул на дочь рукой, словно она умерла для него давным-давно, и тут смогла её вытащить с того света. А ведь к переломам Лены, разрывам в животе прибавился уже в больнице менингит! Супруг уговаривал Таню родить ещё одного ребёнка, но она с горечью сказала мне: «А как же тогда Лена? Ведь ей нужен постоянный уход». А Лена два месяца не сдавалась и выкарабкалась. Такая не наберёт в карманы камней, чтобы утопиться!

Другая школьная подруга много лет назад родила сына, который умер на сороковой день. Тоже получил множественные гематомы при родах. Но и она не сдалась, хотя не могла даже говорить о смерти сына, и вымолила себе дочь.

Когда родилась Катя, я впервые отметила, оглядываясь по сторонам в общей палате, что чем хуже муж относится к жене, тем зачастую больнее новорожденный. И та девчонка, за которой муж прикатил на грязном самосвале, без букета и без коробки конфет для медперсонала, из-за чего она сразу же почувствовала себя оскорблённой и так печально выдыхала в оконное стекло эту свою тихую, подавляемую волей скорбь, выяснила через год, что дочь волочит за собой ножку. Я же случайно встретила их к парке через пять лет и узнала, что и эта мать смогла вылечить своего ребёнка массажами и своей бесконечной любовью.

Но в другой больнице пришлось мне полежать неделю с молодой матерью, у которой малыш, месяцев десяти, выпал из открытого окна восьмого этажа, но, к счастью, не получил травм. Бог спас. А то, что было бы за горе!

По соседству со мной жила молодая женщина, которая почти сошла с ума из-за того, что её пьющий муж отправил пятилетнюю дочь в деревню с незамужней сестрицей, а пока деревенская родня по традиции усаживалась за стол, чтобы под водочку отметить приезд гостьи, маленькая девочка вышла на дорогу, и была насмерть сбита мотоциклистом. И чем могла молодая женщина ответить на эту смерть? Только новыми родами. И родила ещё от выпивающего мужа двух детей: сына, и дочь. Это я и называю Волей к Жизни.

… Первые часы после моей операции я чувствовала себя нормально, то есть как любой человек, который лишился некоторой части крови. Дело житейское. Была слабость, но голова работала, и чувства были живы и ярки. Но многомудрым профессорам понадобилось приторочить ко мне и тут капельницу, которая буквально раздавила меня, отравила, распотрошила и превратила в одну только оболочку.

Я была послушным пациентом и трое ужасных суток «лечилась» этими капельницами с утра и до глубокой ночи, как бы проваливаясь в холодное, мучительно скучное, бесконечное безвременье, ничем не согретое, никаким живым чувством или мыслью. Просто овощ, и не найдёшь другого слова!

А неугомонные врачи ставили мне по две капельницы каждый день, по много часов каждая, оставляя в мучительном одиночестве в послеоперационном блоке без чувств, мыслей и чьего-либо соседства.

От того, что в меня вливали, литр за литром, поднималось и зашкаливал давление, ко мне не решались уже приносить моего несчастного ребёнка. И дошло до такого, что врачи позвонили моим родителям и попросили их срочно приехать, потому что я попросту говоря умираю, доктора же не в недоумении почему. Надежда у них была на моих родителей, хотя никто почему-то не спрашивал меня, каково мне.

И тогда я, поутру, ещё до капельниц, поняла, что пора брать дело в свои руки. И на четвёртый день категорически отказалась от лечения. И хотя сестра испуганно утверждала, что этого нельзя, что это крайне опасно, что больные так себя не ведут, я поднялась с постели и, пошатываясь, очень медленно, но упорно, шажок за шажком, двинулась по длинному коридору к окну. Туда, где качалась возле чёрной угасшей клумбы яркая рябина.

Опять в панике прибежали белые халаты, что-то ворковали, кудахтали, пытались меня остановить, «вразумить», но я точно знала, что если подойду к окну и выгляну из него на свет Божий, в меня с этим светом и сама жизнь вольётся.

Капельницы напрочь лишали меня воли, но сейчас воля ко мне возвращалась.

Октябрь был грязным, чёрным, совсем неприветливым, тусклым и грустным, словно ад, но я запомнила его на всю жизнь, потому что это был мой октябрь, день рождение моего ребёнка. Я смотрела и смотрела совершенно счастливыми глазами на неухоженную клумбу, на последние бледно-желтые, перемороженные листья, и практически на моих глазах земля стала покрываться белым и чистым снегом. Пришёл праздник. Конец света был отменён. Рябина, как её ни крутил ветер, упрямо вырвалась из его объятий, и всё это, такое простое и неинтересное, так обрадовало меня моей робкой и слабой радостью, что будто откупорило какой-то сосуд, в который и стала вливаться сила.

Я вернулась в палату, потребовала, чтобы ко мне принесли моего ребёнка. И на другой день у меня уже было нормальное давление, а ещё через день меня перевели в общую палату. Кошмар закончился. И надо ли объяснять, почему я считаю врачей свитой Воланда-наоборот, который вечно желает блага, а совершает зло?

И теперь, когда мне говорят, что «дело врачей» раздуто по политическим мотивам, и что врачи просто не могут в силу своей гуманной профессии быть убийцами, особенно врачи – кандидаты и доктора наук, они же потому и занимаются медициной, что обожают её и всё земное человечество в придачу, я утверждаю: ещё как могут!

Можно любить науку, но не любить людей. Можно видеть в создании Божьем, человеке, одну только химию и долго-долго разбавлять её другой химией, не обращая внимания на страдания духа и души, словно их нет. Можно каждодневно подсыпать в еду пациента нечто, что сделает его безропотным и безгласным овощем. Можно ставить не те диагнозы и не лечить, а убивать.

Поэтому опасно допускать в ту или иную профессию какую-то одну национальность, вполне способную превратить её в закрытый и таинственный орден со своими правилами чести. А главное – нельзя давать врачам лишать тебя воли к жизни. Если можно лишить этой воли одного человека, теоретически можно лишить и весь народ.

Из человека и общества можно сделать и инвалида. Есть даже такое понятие в психиатрии – инвалидизация сознания. И здорового человека можно сделать беспомощным, немощным уже тем, что будешь каждый день говорить ему, как он болен, что он умирает, что он зависимое от врачей существо, что он больше не пассионарен, что ему, увы, остаётся лишь кое-как доживать остаток дней….

И потому, когда муж недавно сказал мне с горечью, что русские, мол, побежденная нация, я категорически не согласилась. Ещё не хватало нам так думать! Ничего подобного! Чей-то коварный тезис не должен победить народ!

Мой брат рассказывал, что в Германии молодёжь отвадили заводить детей тем, что на общество обрушили мысль, будто каждый ребёнок будет стоить его родителям 1 миллион евро. А где его взять? А если негде, то и нация не воспроизводится. И каково немцам, всегда в прошлом бывшим физически здоровыми, задиристыми и гордыми, слышать сегодня от своего канцлера, что мигранты-мусульмане стали частью их нации?

А всё потому, что пока немцы раздумывают, как им этот миллион заработать, албанцы и турки плодятся себе и размножаются. И вот сегодня читаю на сайте «РП»: «Как отметил один из учителей школы, расположенной в берлинском районе Кройцберг, населённом преимущественно выходцами из мусульманских стран, немецкие школьники оказались в положении «отторгнутого, подвергающегося провокациям и дискриминации меньшинства».

Что спасёт бедную Германию от вырождения? Только ВОЛЯ к ЖИЗНИ.

И у Сергея Тимофеевича Аксакова, и у матери Гоголя, Марии Ивановны, было много детей. Некоторые умирали, да, Николай Васильевич был единственным сыном, который выжил. А она сама, когда сыну было почти тридцать, приехала однажды к нему, остановилась в доме Михаила Погодина, и все вдруг с изумлением увидели, как она всё ещё хороша, моложава и женственна, словно старшая сестра Гоголя, потому что в окружении её разновозрастных детей жив и дух её, и душа. Дети часто и вызывают в нас эту волю к жизни.

 

14 октября 2010 г .

Воля к жизни нужна и человеку, и народу. Без воли не преодолеешь сопротивление потока материи жизни. Вот читаю: две недели назад министр обороны России Анатолий Сердюков, окончивший некогда торговый институт, инспектировал учебный центр «Сельцы» рязанского воздушно-десантного училища, филиал общевойсковой Академии имени Фрунзе. По свидетельству военных, вёл себя грубо, отдал приказ снести деревянный храм, возведённый на территории воинской части!

«Вот те на!» - как говорит прозаик Елена Габова. А мы потом, наверное, увидим его в храме рядом с Президентом и премьер-министром, и будет он нести на Пасху свой «почётный караул» у какой-нибудь свечи. Какой он национальности, какой веры? Явно не той, что ветераны вооруженных сил, которые вынуждены были обратиться с открытым письмом к Д. А. Медведеву и Патриарху Кириллу.

В этом протесте чувствуется воля к жизни. Надо, надо нам протестовать хотя бы рамках дозволенного. Власти надо не поклоняться, коронуя её на святость, а дать понять, что она – всего лишь слуга народа. Не мы должны перед ней трепетать, а она - перед народом. Это – норма!

 

13 октября 2010 г .

Пролистала дневники Вирджинии Вульф: нет, не расположили к углублённому, запойному чтению. Сплошные рецензии на книжки, о которых мы не слышали в силу их незнаменитости. И ничего общечеловеческого, духовного или яркого национального в этих отзывах. Непонятно даже, что сделало её писательницей, кроме желания на каждый чих иметь своё мнение и придавало воли к жизни. Впрочем, о какой воле речь, если она с собой покончила, наложив камней в карманы, взяла да утопилась? И неважно даже, что её измучила болезнь и нервические страхи. Воля к жизни – корень человека, питающий в нём его долгий рост до самой старости. Если воли нет, жизнь летит под откос.

Я давно уже не вспоминала Игоря, первого моего мужа, Катиного отца. Этот с юности искал питательную «почву» для жизни не в культуре, а в чужих жизнях, которые позволили бы ему паразитировать. Когда начал он за мной, что называется, «ухаживать», дал мне странное прозвище - «батарейка моя», смысл которого я поняла далеко не сразу. Но он и меня видел в первую очередь как средство для своей энергетической подзарядки. И как он в этом отличается от благородного Сергея, который с первых же минут знакомства стал внушать мне уверенность именно в моих силах, что и должен делать настоящий мужчина, если он не нервная и слабая женщина в брюках. Тут ведь такая зависимость: муж даёт силы жене, чтобы она свои силы отдала детям.

Мы были женаты всего несколько месяцев к тому дню, когда Игорь попал в нелепую автомобильную катастрофу. Уехал в ночь с водителем-мальчишкой на служебной машине, хотя я упрашивала их переночевать дома, не возвращаться в казармы. И вот, восемнадцатилетний кавказский парень, солдатик, на мгновения заснул за рулём, и «газик» врезался в опору моста. Водитель отделался ушибами, а Игорь едва не погиб. Больше всего пострадала его левая рука. После перелома она не очень-то хотела сгибаться, хотя пыльцы работали, и нерв не был поврежден.

Для меня все эти события стали первым в моей жизни огромным, не придуманным несчастьем. Я ждала ребёнка, каждый день бывала у Игоря в больнице, и не хотела избавляться от Кати, несмотря на то, что свекровь внушала мне, что вот теперь-то точно ребёнок родится без руки или без ноги, и потому надо скорее вызвать искусственные роды. Какие чудовищные мысли! А ведь они появлялись в голове учительницы русской словесности…

Когда Игоря перевели в госпиталь Бурденко, ему вставляли в просверленные кости спицы и тем самым долго и мучительно разжимали согнутую в локте руку. Это такие болезные процедуры, что Игорь решил прекратить лечение, не выдержал. Из армии он ушёл, ушёл после госпиталя и от меня, и от только что родившейся Кати. Мы ему стали не нужны. Уже в больнице, где он провёл полгода, у него закрутился какой-то романчик с медсестрой с Кавказа. Он даже ездил к ней на родину. Нашёл себе на время новую «батарейку». И наш развод состоялся в первый день рождения Кати, когда ей исполнился год, что, в общем-то, весьма символично.

Силой воли я вычеркнула его из моей жизни, хоть расставание стало болью длиной в два или три года. Как тут не поверить Библии, которая говорит, что муж и жена срастаются душой, становятся два в одной? Умом ты понимаешь, что этот человек уже не твой, ты даже не хочешь, чтобы он возвращался, он тебе опасен, потому что он предатель, предатель, но рана не заживает быстро и душа ноет.

Кстати, душа ребёнка зарождается в этой общей душе родителей, и потому на неё могут ещё до рождения перейти их грехи, боль, болезни и опыт, говорит А.И. Осипов.

Иногда в молодости, переживая разрывы в семейных отношениях, люди спрашивают себя, кто виноват в их страданиях. Но если нет ответа, не стоит его придумывать. Его даст сама жизнь, причудливая логика её, события, которые выстраиваются в наши линии жизни.

Игорь приискал себе новую жену, обрёл её в толстой и некрасивой еврейке, которая была на пятнадцать лет его старше, но зато имела квартиру, машину и дачу. И когда она всё это продала, он уехал с ней в Израиль. Там родил ещё одну дочь, которая к сегодняшнему дню успела отслужить в израильской армии, но оставил и эту семью. И ныне пребывает в браке с другой евреечкой, из Таганрога, проживающей где-то на берегах Мёртвого моря.

Недавно сунулась я в Катину свадебную сумочку из белого атласа, а там письмо, которое он написал ей несколько лет назад. Я сама его сюда и положила, чтобы не мозолило глаза. Видимо, прошлое Игоря всё-таки гнетёт, потому что он пытался оправдываться и объясняться. С какой-то интимной откровенностью он сообщал выросшей дочери, что к пятидесяти годам наконец-то встретил женщину, которая «устраивает его всех отношениях», хотя две предыдущие «устраивали не во всём».

Детский сад, вечный подросток. Но благодаря ему я узнала, какого мужа не хочу и ни за что не пожелала бы своим детям. Для меня он давно уже не боль, не оскорбление и даже не далёкий родственник, просто никто. Но был, был некоторое время тем, чем, наверное, для Адама в раю явилась его первая жена Лилит. Настолько несовершенная, что Господь сам её и упразднил, заменив любознательной Евой.

Среди чуждого ему народа Игорь много лет водит машину, возит каких-то начальствующих субъектов, и очень этим доволен, достигнута гармония возможностей и желаний. А, по сути, и тут волевой акт свёлся к выбору, к какому кораблю прицепиться своей ракушкой, который сам его и повезёт, пока он будет грызть его днище. Пока не встретилась в жизни с подобным типажом, даже не думала, что такие люди существуют. А ведь как он пытался «соответствовать» нашей семьей, когда начал активно за мной ухаживать! Даже моего отца обманул.

Сергей - его антипод. Когда Игорёк засобирался в Израиль, ему надо было выплатить нам алименты за десять лет вперёд. И мы пошли на соглашение, что он не даст нам ни копейки, Бог с ними, с деньгами, но зато откажется от отцовских прав на Катю, ибо Сергей захотел её удочерить.

Недавно Игорь позвонил с берегов Мёртвого моря и назвал своё имя. Ему нужна была Катя. Ещё лет десять назад он вдруг предпринял попытку соблазнить её возможностью уехать в Израиль, чтобы она, пройдя там службу в армии, получила возможность бесплатного обучения в местном университете, а потом, может, и переехала на жительство куда-нибудь во Францию. Ему самому это почему-то не разрешили. Какое странное, невозможное, бредовое предложение! Конечно, Катя отказалась.

А тут, когда он вдруг позвонил, я ещё некоторое время соображала, кто же это может быть, и даже спросила: «А вы кто? Из университета?» И тогда он с вызовом выкрикнул своим тонким, детским, чуть охрипшим от возраста голоском: «Я - биологический отец!» Он понял, что мы его совсем, совсем забыли и отнюдь не рвём на голове волосы, оплакивая его уход двадцатипятилетней давности и проклиная свою неспособность к накопительству и животной жизни. Ему стало обидно, а мне смешно, и даже жалко его. Бедный, бедный человек-ракушка!

А ведь в своё время он заставил меня немало «пелестрадать», как говорил Каренин. А вот недавно подумала, как хорошо, что Бог не дал мне счастья с этим, совсем не похожим на меня человеком! Господь видит наше будущее, и, значит, видит всю погибель нашу возможную и пытается не допустить её даже путём наших недолгих, преходящих страданий, в результате которых в голове нашей и проясняется.

И как на душу на такого супруга опираться женщине, которая хочет опереться на мужчину инстинктивно, ибо это стремление заложил в нас Сам Бог? А беременная женщина вообще требует самых чутких, преданных ухаживаний, потому что беременность часто похожа на затянувшуюся болезнь. Ребёнок поначалу может восприниматься нашим организмом и как чужеродное существо, от которого следует немедленно избавиться, ибо он отнимает от женщины её силы, питание. Организм, а не сознание сопротивляются. И только бесконечное терпение будущей матери превращает эту песчинку внутри морской раковины в полновесную и прекрасную жемчужину…

 

12 октября 2010 г .

День рождения старшей дочери. С тех пор, как Катя вышла замуж, я как бы отдала этот праздник её семье. А жаль. Надо будет на будущий год вернуть его в свой дом.

Вчера Катя приезжала ко мне всего на два часа, ровно настолько, насколько мог её оставить у меня с малышкой-внучкой её муж. А дочери этого краткого периода не хватает, чтобы успеть открыть мне свою душу, чтобы выговорится, чтобы я вдохнула в неё уверенность в её силах.

Своих дней рождения уже много лет не праздную, как-то не тянет. Но у меня многое «не так, как у людей». У меня, например, давно нет близких подруг-исповедниц, они мне не нужны, потому что всё, что мне интересно и важно, я проговариваю с мужем и детьми. Семья - мой защитный кокон.

Хочется успеть сделать как можно больше, ибо роды, воспитание детей, болезни, необходимость зарабатывать деньги, чтобы было, что есть и пить, учёба и без того отняли массу времени, слишком долго лишали возможности творчества. Я каждый день, каждый час проживаю с такой радостью: что-то новое читаю и открываю, сочиняю и пересказываю близким, - что на фоне этой чистой духовной радости одна подготовка к праздничного стола - нечто донельзя тусклое, что совсем не возжигает душу, не даёт пищи мысли, и не хочется терпеть долго.

Всю последнюю неделю, как поработаю над сказкой, часа два читаю Маше и Сергею книгу Вересаева «Жизнь Гоголя», пока они рисуют. И, кажется, нет большего счастья, «остановись мгновенье!». Первый раз мы читали эту книгу вслух, когда Маше было лет 11. И именно этот рассказ о Гоголе, настоящем, живом, любящем, смеющемся и переживающем, вызвал в Маше такую неподдельную любовь к нему, что она не просто с удовольствием прочла все его повести и поэму, но и потом много раз перечитывала их для себя. Вот и сейчас она слушает в наушниках «Мёртвые души», и до меня доносится её смех. Как же я их всех люблю!

А в этой чудесной книге Вересаева, как в одной большой и на зависть дружной компании умных и честных товарищей, собрались все московские славянофилы прошлого: Хомяков, Кириевские, Аксаковы, Погодин, Шевырёв, Языковы, Жуковский… Вчера даже прочла о том, как на именины Николая Васильевича в погодинский сад на Девичьем поле явился Лермонтов, читал вслух поэму «Мцири», радовал новым, а это всего за 13 месяцев до его гибели. А сколько раз мелькнул в рассказах о Гоголе Пушкин! Он, свидетельствует Гоголь, в его отсутствие даже рылся в его бумагах, высматривал, что пишет тот нового. Такой неподдельный интерес к чужому творчеству, да ещё и молодого собрата, который на десять лет младше!

И почти нет в книге Белинского с его пересушенными сухарями-западниками. И понимаешь, что не он выпестовал Гоголя, а славянофилы. Не Белинский кормил его, снабжал деньгами, собирал их тайком вскладчину, не требуя возврата, а они. Они отправляли его в Европу, лишь бы Гоголю писалось, не у Белинского он жил в квартире на всём готовом, а у них. Не Белинский со Станкевичем пристраивал в Москве его сестёр-дикарок, а они.

И там же называются имена четырёх очень богатых людей, которые в любой момент одарили бы Гоголя любыми суммами, если бы он их об этом попросил. Да он не просил, стеснялся! А они хотели помочь. Какой русский, слаженный, богатый душевно мир открывается, и как нам не хватает и в школе, и в институтах знания именно этого мира в его письмах и воспоминаниях! В каждом вузе, даже в технических, следует преподавать историю и словесность, тогда в нашем обществе будет больше культурных людей.

Всё-то нас снабжают, как словарём-переводчиком, Белинским, а он, как приехал из своего пензенского Чембара в Москву, на просьбу матери ходить в церковь отвечал ей в письме: зачем мне церковь, если я бываю в театре.

А вчера я ещё раз почувствовала, как всё-таки до сих пор ещё нужна Кате и в её 27 лет. А всё потому, что взяла на себя участь вдохновительницы своих детей. Я всегда верила в них, даже тогда, когда никто в них не верил, и, кажется, этим, как заклинанием, вызывала из небытия их творческие и духовные силы.

Дети выросли, вот уже и Маше 19, но и Маша не хочет меня покидать, решила всегда жить со мной и отцом, и Кате желается ночевать у нас. А у меня глаз и душа радуются и Катиной, и Машиной светлой девичьей красоте, и той внутренней духовной работе, которая порой украшают их лица. Мне так не хватает общества Кати, а ей - моего! Ощущение подчас такое, что мы трое: я, муж и Маша – едем в одном поезде, а Катю взяли и сердито ссадили на станции, и уехали, а она всё смотрит с грустью, смотрит нам вслед, и на её голубых глазах слёзы. Вот и выдавай дочерей замуж!

Теперь надо будет в кухне поставить диванчик, чтобы Катя спала с Арсюшей с маленькой комнате, а Маша, когда Катя гостит у нас, на кухне. Мало, мало места для нашей разрастающейся семьи! Поскорее бы снесли наш дом и дали нам большую квартиру, чтобы мы могли жить вместе!

Я впервые захотела собственных детей, просто наяву их себе представляла, в 17 лет, мне хотелось любить, и мечталось, чтобы любили меня. Так и вышло. Но ведь наступит день, когда мы покинем поезд жизни. И потому важно оставить после себя детей терпеливыми и выносливыми, способными не только к выживанию, но и хотя бы к маленькому духовному подвигу, которая скрасит любую судьбу. И потому, несмотря на то, что обычно защищаю детей, поддерживаю их, в определённые моменты приходилось их и раззадоривать своей резкостью, внушением страха, что я могу в них разочароваться. Как правило, это срабатывало.

Больше всего не люблю в женщинах слепоты материнской, животной, когда детей сначала изуродуют собственной глупостью и бесконечными, ненужными поблажками, а потом начинают их ненавидеть за перенятые ими у родителей ошибки. И уж лучше я на них подосадую, пока их жизнь пишется как бы на черновик, в родном доме, чем чужие люди, которые вполне могут превратить их временные слабости в безумную катастрофу.

И внушаю дочерям, что они, как минимум, должны суметь прокормить в жизни и себя, и хотя бы одного своего ребёнка.


Комментариев:

Вернуться на главную