Александр СМЫШЛЯЕВ (Петропавловск-Камчатский)

ДОМИК ПОД ВУЛКАНОМ

(Размышления над книгой Геннадия Иванова «Горит костёр»)
Часть 1. Часть 2.

Поэты сваливаются на наши головы прямо с неба. Не спрашивая нас, и не предупреждая. Раз – и свалился. И ты, оглушенный, долго не можешь прийти в себя, не понимая, что теперь у тебя под ногами – твердь земная, или зыбь звездной лестницы, уходящей в небо. Куда теперь поведет тебя первый же твой шаг? Уж точно не туда, куда ты шел или намеревался идти. Свалившийся на тебя с неба поэт всё испортил. Или всё поправил?

Сижу за рабочим столом в своем загородном домике под Корякским вулканом посреди Камчатки. Вокруг – никого, дачи соседей заколочены до весны. Только лиса хозяйничает за моим окном – пришла из ближнего леса поживиться. Чувствует запах дыма из трубы моего засыпанного снегом жилища, поэтому смекнула: там человек, он что-то ест, значит, что-то и выбрасывает.


Это я и домик под вулканом

Наверное, такие же мысли и в головёнках у воробьёв. Но их-то я специально подкармливаю пшеном или гречкой. Теперь на дармовщинку слетается их до сотни, а то и больше – разнесли радостную весть по округе. Рассядутся по березам и чирикают, наглеют: эй, хозяин, выходи, насыпь пшена! 

Тут же и черная ворона кружит. Да и не одна. Они, чёрные, не серые, - наши, северо-восточные, крупные, но поменьше юконского ворона, которого много на островах и севере Камчатки. Где завелась черная ворона, там чайке делать нечего, прогонит. И коршуна прогонит, если не одна, а хотя бы соберутся две. Поэтому воробьи под их защитой, вот и наглеют.

К тому же кошку Мурку, грозу воробьев и полевых мышей, я отправил домой, в город. Нечего ей теперь здесь делать - снег кругом, кошки его не любят. А спать сутками напролет можно и дома. Но до этого мы жили с ней душа в душу, вдвоем. И разговаривали по вечерам, когда я уставал говорить с компьютером или листом бумаги. Совсем как московский поэт Геннадий Иванов, который тоже, оказывается, частенько коротал деньки вдвоем с котом Васькой:

Кот Васька ест осоку,
а я пью чай. Сидим.
Житейскую мороку
оставили мы с ним.
Над нами солнце ходит,
а вечером луна…
Ничем не занят вроде,
а жизнь полным полна.


Геннадий Иванов. Горит костёр. Избранные стихотворения. М.: Редакционно-издательский дом «Российский писатель», 2020. – 304 с.
Геннадий Иванов – автор пятнадцати книг стихотворений, лауреат нескольких литературных премий, в том числе Большой литературной премии России и премии им. Ф.И.Тютчева «Русский путь».
Один из свалившихся мне на голову поэтов – как раз Геннадий Иванов. Он недавно прислал мне свою книгу стихотворений «Горит костёр», совсем свежую, изданную только что, в конце 2020 года в «Российском писателе» у Николая Дорошенко. И даже подписал: «Саша, спасибо тебе за всё. А по этой книге – за фотографию слева. Чувствуется океан. Обнимаю, Гена. 30.11.20 г.».

На фотографии в книге – он на берегу Тихого океана здесь, в Петропавловске-Камчатском. Фоном - наш черный песок Халактырского пляжа и белая пена океанских волн, сливающихся с небом, тоже подернутым белыми полосами разодранных ветром облаков. Вид у Геннадия на фотографии несколько растерянный, а взгляд задумчивый. Похоже, увидев океан, столкнувшись с ним один на один, он думает о силе и красоте дикой стихии, пытаясь осмыслить открывшуюся перед ним картину и свои эмоции, а то и сразу облечь в стихи.

Гляжу на фотографию, на книгу и чешу затылок: к добру ли упал на меня поэт Геннадий Иванов, или наоборот? Стихи у него не из тех, которые можно читать, лихо перелистывая страницы книги. Они цепляют, останавливают, задерживают мысль, а затем заставляют перечитывать текст снова и снова. Тут уж не до лисы, и не до воробьев. Зашторил окно, подбросил дров в печку – и читаю Геннадия Иванова!

Читаю, но побаиваюсь душевных откровений поэта и собственных открытий в его стихах. А если он меня увлечет и поманит гулом своей откровенной души? Не брошусь ли я, сломя голову, куда-нибудь в дебри Центральной Камчатки ловить собственный душевный гул? А то и улечу в Белогорье, или в Курщину, или Орловщину – да куда угодно, лишь бы осуществить давнюю мечту – объехать Русь, которой, собственно, не видел, живя с рождения на сибирских окраинах, где Русь отдается только эхом.

Но тем и хороша тихая жизнь в домике под вулканом, среди белого, нетронутого снега, что можно отрезвиться жизнью и пейзажами, дарованными мне Богом здесь, на Камчатке, насытить душу ими и никуда не поехать, продолжая сутками сидеть за собственным рабочим столом перед собственным компьютером. Думать, мечтать, писать. А вечерами перечитывать Геннадия Иванова.

Была такая лёгкость и беспечность,
И к сердцу не примешивался страх.
Река текла. И жизнь текла. И вечность
Текла куда-то в Божьих берегах.

Конечно, к добру мне книга этого русского поэта! Она насыщает душу Русью! «Родина… Замысел Божий, что ото всех утаён».

Вспоминаю 2008 год, Берингов пролив между Россией и Америкой. Пограничный сторожевой корабль «Анадырь» идет из Тихого океана в океан Северный, он же Ледовитый. Я и несколько моряков стоим на палубе, опершись на леера, и вглядываемся в пустынный и холодный чукотский берег у мыса Дежнёва. И представляется мне, что вижу я с этого краешка земли всю мою Россию. Вся она передо мной – от восточного берега до западной границы! Огромная, красивая, серьезная и веселая, печальная и счастливая, увитая лентами рек и расшитая бирюзой озер и ромашковыми полями. С дымом из труб, деловито поднимающихся над металлургическими заводами и с копрами глубоких шахт. С кораблями, идущими в порты и пунктирами железных и автомобильных дорог. С миллионами людей, живущих в городах и сёлах. И все это охраняют пограничники, прокладывая курс на норд вдоль российско-американской межи среди туманов и льдов Берингова и Чукотского морей. Охраняют зорко, надежно, ведь охраняют Родину!

«Родина… Замысел Божий, что ото всех утаён»…

- Глядя на берег, какой ты представляешь Россию, которая расстилается перед нами отсюда и до самой польской границы? Она здесь начинается и идет туда, на запад - до Сибири, до Урала, до Москвы и еще дальше, до Белоруссии и Польши. Мне интересно, какой ты ее представляешь? – обращаюсь я к моряку-срочнику, стоящему рядом.

Он озадаченно смотрит на меня. Затем взгляд уходит в сторону – парень задумался.

- Представляю только карту России, - вскоре отвечает он. – Как учили по географии. Я ведь сам с Сахалина, в России пока не был, даже во Владивостоке не был, хотя у меня там старший брат живет. Поэтому не представляю Россию. Я не знаю, какая она, только по телеку видел…

Теперь озадаченно смотрю на парня я. И задумываюсь. А ведь он прав: трудно представить нашу огромную Россию во всей ее полноте, если никогда не видел. Перед мысленным взором таких людей, особенно молодых, не накопивших знаний, встает только карта и ничего более. А ведь сколько народу в стране, живущего в своем тесном мирке, на своей маленькой территории, ограниченной районным, максимум – областным центром. И неправда, что в наше время нет таких людей. Они есть. А если и бывает человек «на материке», как говорят на Северах и Дальнем Востоке, то эпизодически, и полной картины российской жизни все равно не знает. Как не знаю её и я.

Что такое родина в жизни человека? Только ли место рождения, к которому, конечно же, привязываешься душой и телом? Или нечто большее? Каждому из нас Бог подарил родину малую и Родину большую. И в чём здесь замысел Божий, о котором говорит поэт Геннадий Иванов? Или он действительно напрочь утаён от людей, и мы его не разгадаем? Да и надо ли разгадывать этот замысел?

Зачем, почему в 1943 году отдал жизнь под Прохоровкой корякский писатель Кецай Кеккетын, который до войны никогда России не видел, и даже в Петропавловске не бывал, живя на севере Камчатки, в тундре среди оленеводов и охотников? Только три года он прожил в Ленинграде, направленный туда учиться в Институте народов севера. Этого ли времени ему хватило, чтобы ощутить себя причастным к судьбе большой страны? Это поднимало его в атаку?

А что поднимало в атаку другого камчадала, гвардии сержанта Иннокентия Плотникова, который уж точно далее родного селения нигде и никогда не бывал? Его воспел земляк, камчадальский поэт Георгий Поротов:

Там, у Курска, в неистовой схватке
Пал весёлый гвардеец с Камчатки.
Над землей промелькнула комета,
Но осталась тропинка из света…

Наверное, это правда: чувства Родины нам не разгадать. Оно есть, и слава Богу!
Слава Богу, что у каждого есть родина малая! Слава Богу, что есть у нас Родина Большая! По сути, это одна Родина, а это и рождает в нас сопричастность к общей жизни на нашей Родине. И чем сильнее чувство сопричастности, тем больше любви и меньше страха перед возможной жертвенностью во имя Родины, нашей России. И где бы человек ни жил – в Ростове-на-Дону или Москве, в Чите, Кемерове или Петропавловске-Камчатском, он одинаково причастен к судьбе своей Родины.
И недаром мой дед Смышляев Степан Филиппович, казак, конник из Сибири, сидя на берегу только что форсированного Днепра, сочинял стихи, рвущиеся из его души:

Ой, Днипро, Днипро,
Ты широк, глубок…

Сроду он не видел и не знал Днипро. А вот, увидел, переплыл живым, но потерял боевого коня, и умягчила сердце солдата река, её святая вода, умывшая и окрестившая когда-то первых русичей-христиан, и рванула из души потаенная любовь к Большой Родине, за которую он шел с боями на коне и с шашкой от самой Москвы, с 1941 года, а в 45-м дошел до Берлина. Он прошел через бешеные конные атаки, страшные рубки, дважды был ранен, потерял в тылу, в Сибири мать и старшего сына, умерших от болезней и голодухи, ронял слезы над письмами, сообщавшими об этом, рвал и метал от горя, но шашку и карабин не бросил, дошел, доскакал, победил! Он видел, что вся страна в равных страшных условиях. И если там, в тылу, надрывались от работы, пухли и гибли от недоедания, то здесь, на фронте лилась кровь и повсюду встречались сожженные сёла и разрушенные города, черными тучами висело над землей горе. И лишь незнакомая доселе, но русская река смогла умягчить, успокоить сердце солдата. И лирикой наполнилось оно…

«Родина… Замысел Божий, что ото всех утаён»…

1 января 2021 года, через час или два после боя курантов умерла в Петропавловске-Камчатском поэтесса, член Союза писателей России Ольга Шишкова. Больная, прошедшая через несколько операций, похоронившая сына и мужа, оставшись с престарелой матерью на руках, она, преодолевая боль, жила только творчеством. Перед новогодними праздниками у нее во Владивостоке вышла книга «Молчание Камчатки», и Ольге прислали самолетом два экземпляра, остальной тираж неспешно шел на Камчатку морем. Но две книжки прислали, и Ольга успела подержать их в руках, полелеять. И умерла рядом с ними, они остались лежать у кровати. Она писала поэму «Молчание Камчатки» много лет. Писала, борясь с болезнью. И победила, успела закончить и даже издать! В поэме – вся судьба Камчатки, и вся судьба поэта. Она написана отдельными главами, каждая из которых – тоже самостоятельная поэма. Собранные вместе, они – путь Камчатки во времени. Путь Камчатки в ее молчании. Почему молчании? Да потому что молчание – это терпение и несогласие! Терпение несправедливо «задвинутой» территории в дальний угол государственных интересов и экономики. Терпение ее народов от бесчинства чиновников, которые, пользуясь тем, что Камчатка забыта и отодвинута, чинили на ней откровенные произвол и казнокрадство. И так было из века в век. И сегодня, когда Камчаткой вроде бы восхищаются, о ней начали говорить, сама она молчит. Многозначительно молчит. Но никто не задумывается над причиной ее молчания.

Хотя, кому задумываться? Ведь и Россия молчит. О молчании России написал в 2008 году в журнале «Наш современник» поэт Геннадий Иванов: «… Подлинная Русь по-прежнему ушла в укрытие. Не согласилась существовать вместе с нынешней властью. Она опять в глубине. Когда надо, снова вернется».

Вот и Камчатка в глубине, как и Россия, похожая на те реки, которые, по Иванову:

…вдруг пропадают из виду,
уходят под землю и долго текут под землей.
Россия – такая река, и теперь её ищут,
А где она выйдет, об этом не знает никто.
 
И когда прервет молчание Камчатка, тоже никто не знает. А ведь она для чего-то сотворена Богом. Наверняка для чего-то важного, недаром до сих пор существует почти в первозданном виде, словно ждет чего-то, или кого-то. Ольга Шишкова в своей поэме как раз и отталкивается от момента божественного рождения Камчатки.

Пронизана любовью с высоты,
Камчатка, как иное измеренье.
Несут космическое отраженье
Каньонов и вершин её черты.

И в океан упавшая заря,
И главы гор в искрящихся коронах,
Лесная шерстка на пологих склонах,
И снега безымянные моря.

В разломах твердь. Земля ещё юна.
И в трещинах огонь, как в преисподней.
Дымящих сопок высится стена.
Выстреливает гейзер в час Господний…

Перечитываю эти строки и думаю о том, как мало нас, дальних, знают в России, в Москве? Недаром у сибиряков, северян и дальневосточников издавна сложилось мнение, что Москва знает только сама себя, любуется в собственные зеркала, нашего отраженья в них нет. А между тем, в наших дальних пределах живут замечательные и талантливые люди. Чистые душой, искренние. Но, видимо, излишне скромные, не привыкшие обходить рядом идущего, затирая его плечом.

Конечно, наши земли в составе России молоды, они не пережили большой и всеохватной отечественной истории, как сама Русь. И мы, насельники этих земель, не можем ни мыслями, ни образованностью тягаться с жителями глубинной Руси. Там – всё устоявшееся, уже почти академическое, у нас – всё еще шаткое, многое только строится или достраивается. Но есть одно отличие в нашу пользу: в Руси глубинной многое пройдено и забывается или давно забыто, затёрто, у нас же всё только начинается. Мы, иркутские да камчатские, енисейские да барнаульские, тобольские да колымские, сегодня более сохранившиеся русские, российские, нежели многие московские да воронежские, питерские да белогорские (не в обиду им это сказано). И пусть мы не знаем и образно не представляем себе многих храмов, названиями которых то и дело «постреливают» в своих речах глубинные русские – храм на Нерли, Никольский собор, Спасо-Преображенский храм и т.д., не указывая места их нахождения, подразумевая, что всякий это знает, – но мы зачастую не знаем их, и строим свои храмы, названия которых незатейливы - во Имя Спаса Нерукотворного, во Имя иконы Божьей Матери «Казанская» и т.д., - но они такие же православные, такие же необходимые и любимые. Нам в этом смысле нечем удивить – всё, как у всех. И щегольнуть нечем, в том числе историзмом. Но в этом ли Божий замысел Родины?

В бесхлебной, дикой и немирной стороне,
От первой церкви, первого прихода,
Господних слов, проросших в целине,
Отец Иосиф первым видит всходы…

Так зарождалась Христова вера в дальней России. Так описывает ее Ольга Шишкова. Так оно и было, потому что Шишкова специально и много изучала историю Камчатки, работая над поэмой. Изучала все ее этапы, и шла от главы к главе, без спешки, потому и понадобилось ей несколько долгих лет, прежде чем была поставлена точка. Да и точка ли? Скорее, многоточие. Но сама Ольга Шишкова свою историю уже не допишет, увы.

Расширяли Родину, дойдя до её восточной кромки, казаки. Шли в неизведанные края, жертвовали собой, терпели голод и холод, но шли. Почему? Только ли за наживой, собольим да лисьем мехом, как склонны считать некоторые историки? Конечно, нет! Шли по той же причине, по которой поднимались в атаки, под пули, солдаты Великой Отечественной. Для блага Отчизны, «прикрепить тебе, батюшка Царь, землицы новой, пока тёмной, но буде светлой, как постараемся…»

И старались! Семён Дежнёв почти двадцать лет ходил в составе казачьих отрядов по енисейским, алданским да оймяконским далям, пока не остался служить на реке Колыме. В 1648 году он со спутниками вышел из устья Колымы в Ледовитое море и, терпя многие лишения, достиг Каменного Носа, который позже назовут мысом Дежнёва. «А лежит тот Нос промеж сивер на полуношник. А с русскую старону Носа признака: вышла речка, становье тут у чухочь делано, что башня ис кости китовой. И Нос поворотит круто к Онандыре реке под лето, а доброво побегу от Носа до Анандиры реки трои сутки, а боле нет. А итти от берегу до реки недалет, потому что река Андыр пала в губу».*

И пошел коч Дежнёва к югу, дальше искать земли, но вскоре разбился о камни у северной Камчатки, которой тогда ещё и знать не знали, считая землицей неизведанной. Выбрались казаки на студёный берег и десять недель шли посуху назад, к реке Анадырь. Воля к жизни толкала их вперед. А сам Дежнёв еще и отписку о походе должен был доставить. И принес её и подал начальству. Только пролежала отписка десятки лет в Якутске, до Москвы и царя не дошла, и мореплаватель Витус Беринг, а не Дежнёв считается первооткрывателем пролива между Азией и Америкой, потому что слишком поздно узнали, что Дежнёв на много десятилетий раньше Беринга обогнул Каменный Нос. Хотя, конечно, не ради славы шли дежнёвцы туда…

Потомки Дежнёва, как и потомки большинства казаков, пришедших на крайний Северо-восток из северной Руси, а кто уже из Тобольска, стали коренными дальними северянами. Так и потянулся северный казачий род от поколения к поколению. Эти уже полностью были оторваны от России, знали только службу, походы, да снега Севера. Руси совсем не представляли. Женились на якутках, юкагирках, ительменках. Так зарождалось сибирское людское племя.

Прадед мой Смышляев Филипп Павлович пришел в Сибирь из Вятки, и это была другая ветвь сибиряков, поздняя, чисто русская, славянская. А вот отчим мой Лоскутников Георгий Афанасьевич был забайкальским гураном – отец русский казак, а мать монголка. Они-то и есть кровные сибиряки.

Смешалось в Сибири за столетия много кровей. Но скрепляла всех кровь русская. И скрепляло Православие. 

Конечно, русские, живущие в центральных регионах России, внутренне отличаются от нас, дальних. Они видят Русь глубинную изначально, с рождения. Они живут в ней. Мы же знаем ее плохо, а так хочется узнать, а то и до донышка познать, понять. Так хочется, так тянет!

Полюби свою родину малую,
Полюби и цветы, и снега,
И студёную воду, и талую,
Полюби эту землю усталую
И прошедшие здесь века.

Геннадий Иванов словно дразнит нас, дальних. Дразнит и зовёт на Русь, на свою родину малую. Чем ответим мы ему? Чем я отвечу, сидящий в своем домике под вулканом и разглядывающий через оконное стекло ленивые змейки начинающейся долгой камчатской пурги?

Пожалуй, отвечу словами коренного сибирского писателя, забайкальца, а ныне иркутянина, моего друга Анатолия Байбородина, тем более что книжка его тоже лежит у меня под рукой и название у книжки высокое, весомое – «Яко богиню землю нареки»: «…Приступало иной раз такое чувство, что если уж нынче летом не приеду в Сосново-Озерск, то всё, что-то самое очистительно светлое, связанное с детством и озером, с деревенской жизнью, со степными увалами и голубичными лесами, пропадет в душе, оставив после себя холодную скуку…» («Что посеешь, то пожнёшь»).

Родились и прижились мы на земле Дальней России. И светла да любима для нас эта наша земля. Помню, как однажды летом приехал я на свою родину в сибирскую Горную Шорию, в свой посёлок Темир-Тау, по которым соскучился, живя далеко на Камчатке. Обнял и поцеловал мать, пожал руку отчиму и вскоре убежал в окрестную тайгу, к речке Золотушке. Лежал среди трав и цветов, раскинув руки и глядя в синь родного неба. И шептал имена деда, бабушки, дядьки, живших когда-то неподалеку, взрастивших меня, и чувствовал тепло родной земли, слышал ее каждой клеточкой жаркого тела, и не было на свете человека, счастливее меня!

Родина! Это наше всё: предки, мама, дети, внуки, друзья! Судьба наша. Жизнеощущение и характер наш. И всё это я нахожу в стихах Геннадия Иванова, и они откликаются во мне. Вот, откликнулись этим трактатом.

И, признаюсь, его книга «Горит костёр» открыта у меня на стихотворении «Поэзия неотменима». Почему бы?

Поэзия неотменима.
Да, многое мимо и мимо…
Но вдруг открывается строчка!
Как будто весенняя почка!

Сколько же в этой книге таких «весенних почек», я всю ее испещрил чернилами. Вот, рядом, еще одно стихотворение – «Я шагаю по белой дороге». Жизнеутверждающий текст:

… Но навстречу горят еще зори!
Но навстречу летят снегири!
Но навстречу – и поле, и море!
И – смотри! И – живи! И – твори!

Ещё долго я не закрою эту книгу. И буду смотреть на белый вулкан за окном и думать о России. И мечтать о Руси.

________________

* РГАДА, Фонд 1177 (Якутская приказная изба). Опись 3. Ед. хр. 1146 (Отписка служилого человека Семёна Дежнёва якутскому воеводе Ивану Павловичу Акинфову о морском походе на реку Анадырь и о судьбе его спутников).

Вверх

Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта
Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-"

Система Orphus Внимание! Если вы заметили в тексте ошибку, выделите ее и нажмите "Ctrl"+"Enter"

Комментариев:

Вернуться на главную