Во все века и времена в поисках истины суды далеко заходили. Ради признания с подозрительного драли кожу, ломали кости и проводили другие живописные, болезненные операции, рождаемые пытливым умом палача. Главное же было в другом: прав тот, у кого больше права и тут ничего тогда не поделать. Знатному всегда больше доверия перед незнатным.

В двадцатом веке демократия довольно жестко препоясала жирненькое пузко капиталиста, немножко взяла его за галстук, но все же не до конца.

Очень показательно выстраивалось правосудие. Как-то очень редко безденежный побеждал в тяжбе денежного. Свидетели первого сплошь простаки, ценились ниже старателей второго, одетых получше и говоривших складнее. В общем, стоящих повыше на ступеньках достатка. Высоко парили особы духовного рода. Уж их-то слова принимались неоспоримо предпочтительней против других. Советская власть породила новую демократию: в красной косынке, кожанке и с маузером. Она мигом отпилила капиталисту его галстук, а лестницу человеческой значимости ликвидировала ко всем чертям. Все равны, рядом стоят, а духовных особ наоборот опустила, лишила всякого юридического достоинства. Их как бы и не стало среди людей. Богатеньких вообще ликвидировала.

Теперь в судебной тяжбе все равны, нет ни у кого привилегий и точка. В Европах тоже самое.

Легко судье стало. Нет нужды устанавливать свидетельскую иерархию. Чьи показания ближе к делу — по тому пути и правда строится.

В восьмидесятых годах двадцатого века случилось в Средней Азии одно печальное событие. Старик Хазраткул почувствовал приближение смерти и стал мучиться выбором места своего ухода в другой мир.

Хазраткул означало «покорный слуга Аллаха». Он и вел жизнь, согласно своему имени, праведно, достойно мусульманина. Делая намаз пять раз в день, как положено по суннитской вере. Был покорен воле Аллаха, все, что преподносила ему судьба, встречал по достоинству, будь то горе или радость. Во всех случаях искренне благодарил Всевышнего, воздавая ему хвалу за любое ниспосланное испытание. К несчастьям, каких было немало, относился так же, как к радостям — их выпадало поменьше. Старался не грешить. А если случался какой грех, то отмаливал в мечети, искупал жертвой, чаще деньгами, оставляя после молитвы иной раз значительную сумму. Грехов совершил за свою жизнь немного. Так что и траты были посильные. Хотя как и любой мусульманин имел три обязанности, на которые уходили большие расходы. Каждый правоверный должен с размахом отметить обряд обрезания, но это было делом его отца, заплатить калым и провести богатую свадьбу; наконец, достойно умереть, заранее позаботившись о похоронах и поминках. Два последний мероприятия — лично его святые обязанности.

На калым зарабатывал и копил деньги несколько лет. За невесту запросили дорого. Хазраткул ее до свадьбы не видел, но знал, что красивая и работящая. Поэтому расхода не жалел. В ожиданиях обманулся. Лицом невеста Бутахон действительно не подвела, но вот в остальном надежды не оправдались.

По своему значению ее имя означало обузу, ненужную ношу, почему в детстве ее так назвали — никто не поведал. Можно было только догадываться, что ее рождения не ждали. Видимо, эта печать легла на нее навсегда.

Нет, она не ленилась, делала по дому все как и положено мусульманской жене. Главное в чем промахнулся Хазраткул — жена за всю совместную длинную жизнь родила только одного ребенка, и то дочку Рузимох. А он ждал сына. Тем более вокруг в их кишлаке роились только многодетные семьи: пять, а то и десять детей было нормой. Малодетных считали неполноценными, больными. Если же муж с женой имели только одного ребенка, то это значило, что Аллах сердит на них. Таких жалели.

Хазраткул молился, не спрашивая Аллаха, за какой грех несет по жизни ответ. Просто в молитвах униженно обзывал себя исчадием всех грехов, какие только мог совершить человек.

В зрелом уже возрасте совершил хадж в Мекку. Исполнил все положенные обряды: обошел семь раз святую Каабу, стоял на горе Арафат, побивая камнями шайтана, посетил могилу пророка в Медине.

Вернулся домой просветленный, с святой приставкой к своему имени «ходжа». Теперь по-иному себя не называл. Советскую власть в границах которой шла его жизнь просто перестал замечать. Зачем обращать внимание на то, что вокруг. Не все ли равно, где молиться, коротать время перед великой будущей жизнью.

Его ребенок, дочка, все же была женского рода и ей занималась жена. Отцу полагалось выдать ее замуж и получить калым.

Хазраткул не желал наживы от этого. Для него главное — отдать ее в руки человеку, который закроет ее от родителей в своей среде, обеспечит достойную жизнь.

И тут промахнулся! Дочь окончила педагогическое училище. Там ее приметил учитель из соседнего кишлака Юнус Юнусов, посватался. Она потянулась к нему, нарушив обычай, стала встречаться с ним до свадьбы. Ему и отдал Хазраткул дочь. С рук долой! Удивительно, но дочь стала рожать чуть ли не каждый год и только мальчиков. Скоро он стал дедом пятерых шустрых пацанят и неожиданно для себя полюбил их необыкновенной по притяжению к ним любовью. О еще больше загорелся дедовскими чувствами, когда Рузимох родила шестого ребенка, девочку. Это пришлось на самую середину весны — праздник высокого солнцестояния, потому имя новорожденной долго выбирать не стали. Оно само напросилось к изумительной по своей прелести крошке: Гульбахор — Весенний цветок.

Уже с первых ее шажков, словечек и шалостей Хазраткул вдруг увидел свою жену в молодости.

У старика темнело в глазах и терялся слух, когда он начинал общаться с маленькой внучкой — видел только ее, слышал больше ее, а все вокруг исчезало как и не было ничего.

– Аллах простил! Аллах знак подал, что нет больше на Хазраткул-ходже грехов. Искупил, совершив святой хадж и исполнив богоприязненные обряды!

К нему словно вернулась молодость, появилась легкость в ногах, постоянное бодрое состояние, исчезли болячки. Словно живая вода освежила его.

– Аллах велик, милостив, милосерден, — радостно думалось Хазраткулу. Мой хадж в Мекку искупил грехи на бездетность. Мое семя одарил урожаем!

Заботы жизни: хозяйство, дом, труд, здоровье — все это ушло. Не путало больше ни рук, ни ног, а главное, голову, убрав из нее ненужные мысли.

Хорошо жилось, но время брало свое. Состарился Хазраткул. Без болезней: разных колик в боках, стонах в сердце, ломоты в спине. Все равно чувствовал: скоро, скоро свидание с Аллахом. Когда-то даже радовался тому, что предстанет перед ними и получит одобрение безгрешной жизни. Ну, может быть, не совсем безгрешной, но уж добродетелей его будет открыто там на седьмом небе больше чем греха.

Теперь же, созерцая свой внучатый подрост, их налив жизнью, особенно цветение Гульбахор — хотелось быть и быть здесь, на земле, даже не в раю.

Гнал такие мысли прочь как грешные, молился Аллаху, просил прощение, отдавая себя его воле.

Неумолимо время, нет никому поблажек, и старик вдруг ощутил, что пора собираться. Туда в вечную жизнь. Сам не понимал, как пришло к нему это твердое осознание. Даже примерно сколько дней ему здесь осталось. Понял и все. Наконец, открыл истину неведомых слов: «дни сочтены». Конечно, там в небесах, во владениях Аллаха каждому отведено время быть на земле, заслуживая покорностью и свое место в раю.

Старик вдруг ощутил как отдаляется от этого мира. Еще здесь, но уже оторвался и начинает уходить в другую жизнь., таять, теряя земную тяжесть, превращаться в дух, туман.

Никто этого еще не видит, только он сам. Близкие люди все дальше, глуше их голоса, проходят мимо, а он скользит в пространстве, как будто исчезает от них, не оставляя и тени.

Хотелось в эти последние дни близости с родными и он ощутил неутолимое желание последние минуты быть рядом с самыми ему дорогими.

Сначала старик решил умереть в своем собственном доме рядом с женой. Вся жизнь: хороша ли, плоха ли прошла вместе. В этих стенах, в кишлаке отцов и дедов. Даже чудиться стало, как кряхтит кишлак иногда, как будто пошевеливая натруженной спиной, носившей поколения и поколения людей.

Старик объявил об этом жене и стал наставлять ее, как провести похороны. Много говорить нужды не было. Хоронить его будут мужчины. В кишлаке всегда готово все необходимое. Провожать людей в другой мир — дело привычное. Нужный инвентарь хранится при мечети, и старый мулла Абурахман-ходжа знает, где, когда и как делать похоронный намаз. Обрезания, свадьбы, похороны — сколько обрядов он провел! Не счесть. Всегда хорошо, торжественно, богоугодно.

Жене старик показал, где лежат нужные деньги для достойных похорон и поминальных обедов, какая сумма должна уходить на каждое дело.

Бутахон была моложе его, на сколько, он не знал, прикинул по знакам мусульманского исчисления возраста: выходило ровно на двенадцать лет.

– Еще поживет, — подумал он, был рад этому — пусть. Может, через ее глаза ему удастся увидеть как вырастет и выйдет замуж Гульбахор.

Смерть подходила все ближе, слышал: крадется за ним. Хазраткул начал мучиться беспокойством: когда же, наконец, возьмет его душу ангел Азраил. А тут вдруг, как ни откуда в голове появилась мысль о том, что лучше ему умереть в доме дочери, еще раз увидев внуков, особенно же он затосковал по Гульбахор.

Дочь с зятем на своих «Жигулях» каждый день навещали старика: всего-то семь километров разделяли их кишлаки. Даже кладбище было общее и мечеть, и мулла один на два кишлака.

Пожелание Хазраткула исполнилось беспрекословно. Слово мужчины — закон. Собирался не долго. Тайно показал жене, что деньги на похороны он забирает с собой, завернув их в кушак, которым перепоясал халат. Уехали.

Вечер и ночь провел старик в доме зятя, нагляделся на внуков.

Как пришлось, конечно, особо их не пускали к нему — в таком положении не должны тревожить. Но все же удовлетворился тем, что есть.

Ночь не спал. Новые думы пришли о жене. Кажется, впервые стало жалко ее. Одну оставил, бросил. Здесь умрет, что люди скажут. Осудят ее. Наверняка уже сейчас она страдает. Горько ей. Всю жизнь ему отдала. Служила, прислуживала, все пожелания, прихоти исполняла. Не по обычаям это, когда есть свой дом, умирать в чужом, хоть и у зятя с дочерью.

Утром Хазраткул непререкаемо и твердо велел вести его обратно.

Опять без возражений отвез зять его в родной дом и сдал на руки жене.

Ночью, уже под утро, при угасших звездах доверил Хазраткул душу свою ангелу смерти Азраилу. Хорошо умер. Впереди до заката много времени. без спешки можно похоронить, все обряды совершить. Намаз прочитать как следует по самому полному канону.

Все хорошо, правильно, как по заказу. Только денег похоронных при нем не нашли.

Кушак Бутахон развернула как только старик умер, одна, чтоб никто не видел. Но крученый-перекрученный атласный пояс оказался пустым. Денег не было.

По обычаю все семейные деньги всегда находились у мужа. Он выдавал жене только по ее просьбе на самое необходимое. Зато вся забота о хозяйстве лежала на нем, освобождая жену от многого.

Теперь Бутахон следовало выдать похоронные деньги кому-то из мужчин родственников, кто брался вести это печальное дело: сын, брат или зять.

Младший брат умершего Ахрор, теперь ставший старшим в родове, объявил собравшимся возле тела покойного, что заранее Хазраткул попросил его исполнить все заботы по похоронам. Сказал и посмотрел на Бутахон с молчаливым вопросом о деньгах. Она не произнесла ни слова, впав в оцепенение. Потом сказала:

– Денег нет, акош, то есть старший теперь брат. — Хазраткул хранил их в кушаке, но он пустой. Может, потерял, я не знаю, но денег нет, — повторила она.

Времени на раздумья не было, обычаи требовали исполнения обрядов по похоронам до захода солнца. Уже рыли могилу нанятые люди, принесли необходимые траурные покрывала, другие принадлежности — все требовало оплаты.

Ахрор понимал, что нельзя допустить позора волокитой и пустой суетой. Сам стал оплачивать необходимые расходы, другие родственники тоже передавали ему какие-то суммы, он их не считал.

Похоронили достойно. Никто ничего необычного не заметил. Только несколько человек переживали уже не столько смерть Хазраткула, а мучились, чувствуя за собой какое-то как бы даже недостойное поведение. Причем тайное от других.

Бутахон в последующие траурные дни кланялась Ахрору, плакала, убеждала его, что не утаила похоронных денег, не спрятала их, а действительно не нашла в кушаке ничего. Ей Ахрор верил, потому что сам знал о том, где хранил похоронные деньги Хазраткул. Знал — не может жена мусульманина притронутся к ним.

Мучительней всего было зятю Юнусу. Пока шли хлопоты, его никто ни о чем не спрашивал. После же, когда удалось, наконец, отдышаться, Ахрор и Бутахон подступили к нему с вопросами.

– Как так, старика ты забрал за сутки до смерти из дома. Старуха видела деньги, куда он их заворачивал. До вас семь километров, ехали без остановок, у вас он ночевал, опять никуда не ходил. Был только в доме. Утром ты отвез его назад, опять он находился в закрытой машине. Куда тогда делись деньги, Юнус?

Юнус страдал, клялся детьми, что не знает, денег вообще у старика не видел. Его жена, дочь Хазраткул-ходжи, плакала. Она и Юнус, шестеро детей чувствовали как будто их накрыло злое подозрение, из которого невозможно выбраться. Печаль по умершему деду отошла, наоборот, ее заменила неприязнь к старику, еще месяц назад любимому и желанному.

Юнусу и им всем в каждом взгляде, в слове людей кишлака виделось осуждение в нечестности.

Вся хазраткуловская родня впала в состояние болезни, от которой не находилось лечения, лекарства.

Семья распадалась, отчуждаясь друг от друга. Больше всех горестей выпало Юнусу, его жене и детям, уже взрослеющим, вот-вот готовым переступить черту в женихи. Только с такой печатью никто своих дочерей им не отдаст, а Гульбахор не возьмет в жены.

Наконец, после долгих размышлений решение принял Ахрор.

– Нужно подавать заявление в суд, — твердо сказал он Бутахон, — конечно, по шариату рассудить было бы лучше, но нельзя. Некому потом исполнение делать. В зиндан не посадишь, на базаре бичевать некому — той власти давно нет. Эмира нет, бека нет, их стражников тоже нет. Советская власть не признает ислама, поэтому выход один — народный суд.

Ахрор выделил последние слова, произнес особо, с нажимом выражение «народный».

– Доверие имеется к народному суду, — продолжал он, ты, Бутахон будешь заявлять требование к Юнусу, хоть он и зять тебе. Что делать — кроме как у него нигде не мог потерять деньги Хазраткул. А зять забыл приличия и утаил их. Может, даже Рузимох и их дети об этом ничего не знают. Пусть суд пытает Юнуса. Деньги с него тебе взыскивает. Ты все же жена по советским законам, регистрация есть. Потом мы все, кто вносил деньги на похороны, разберемся, тебе еще останется.

Хотел добавить: на твои похороны, но промолчал, хотя ничего в таких словах неправильного не было. Жизненные слова.

Район, где происходили эти события был совсем маленький, далекий от центра республики. На все про все одного судьи хватало. Ему и одному вальяжно жилось, дел не много. Да какие там дела: ну украдет кто у кого что-нибудь, барашка там, пару куриц. Подерутся молодые, наедет нечаянно один на другого на мотоцикле или на редком тогда автомобильчике, либо на грузовике государственном — больше ничего не случается. Народ восточный: все поголовно мусульмане, искренне и истово в Аллаха веруют.

Гражданских дел вообще мало: разводов один-два в месяц, алименты, соседи меж собой поспорят — кто у кого кусок земли оттяпал.

Совсем судья размяк на такой правовой синекуре, практики никакой, а уж теорию совсем забывать стал.

На должности уже лет пятнадцать — три созыва по советским порядкам сидел судья Абдоли Сабуров. На правосудие пришел из милицейских следователей.

По заявлению Бутахон он завел дело о взыскании с Юнуса Юнусова десяти тысяч рублей неосновательного обогащения.

Раскладывая нехитрые бумаги по порядку, раздумывал: кто из них прав, а кто виноват. Ответа не находил. И не надо пока. По теории — это все абсолютно правильно. Окончательный вывод должен сформироваться в совещательной комнате, после исследования доказательств, главным образом допроса свидетелей.

Дело рассматривалось обстоятельно. Время было и у судьи Сабурова, и у двух народных заседателей — местных людей, уважаемых, конечно.

Бутахон говорила свое: Хазраткул увез деньги в кушаке в дом зятя Юнуса, вернулся на следующий день. Она уже денег не видела. К вечеру слег, под утро умер. Кушак развернула — там денег не было. По дороге туда и обратно старый из машины не выходил. Значит, деньги в доме зятя остались.

Юнус утверждал, что денег вообще не видел и ничего у старика не брал. Уважение к старшему требовало соблюдать все его просьбы, не мешать, когда он хотел один остаться, намаз делать. Потом с внуками пообщался. Недолго. Устал. Прилег, до утра его не беспокоили. Утром попросил отвезти обратно домой. Отвез. Все. Подозрения эти позорят его, жену — дочь старика, детям плохо. В кишлаке теперь народ старается их обходить и не разговаривать. Позор на три поколения вперед.

От немногих свидетелей, родственников Хазраткула пользы оказалось немного. Они повторяли слова Бутахон. Свидетели от зятя Юнуса клялись в его честности.

В совещательной комнате судья Абдоли Сабуров вздыхал, но не находил никакого решения.

– Закон здесь не причем, — думал он, все случилось в рамках мусульманских обычаев. Старик готовился к своим собственным похоронам по исламу. Деньги, кушак, дорога к зятю, обратно — все понятно. А где деньги — нет.

Словно отвечая судье, один народный заседатель произнес:

– Деньги остались в доме зятя, по-другому никак не получается.

Второй заседатель молча кивнул, вроде как соглашаясь. Это была та последняя капля, какая сломала мысли судьи.

– Да, сказал он, — по-другому никак. Такое решение принял.

Вышли судьи из совещательной комнаты уже уверенные в себе и объявил, что решают взыскать с Юнуса Юнусова в пользу Бутахон десять тысяч рублей. Зачитали текст, что по-другому никак не получается, а деньги, такая сумма, просто так исчезнуть или потеряться не могли.

Юнус уходил из суда пристыженный глазами людей, осуждаемый ими, едва не побитый.

Другая сторона торжествовала победу, они говорили слова обидные для его специально громко, бодро.

Его родители помогали писать кассационную жалобу в Верховный Суд республики — вторую инстанцию.

Ожидание пересмотра дела было тревожным для обеих сторон.

Верховный Суд решение отменил и направил на новое рассмотрение в другой район, прежнему судье дело передавать снова по принципу объективности не полагалось.

В определении кассации подробно указывались причины. Не доказан размер взысканной суммы: откуда взялась? Главное же — это постановка решения по предположениям.

Судья другого района не любил долго ломать голову над трудными вопросами. Загадки человеческих трагедий и споров решал просто. Если с наскока не осваивал юридическую дорогу по делу, то поступал так, как подсказывало ему мировоззрение и опыт.

Ситуацию с исчезнувшими деньгами считал разрешимой совсем легко. Раз вышестоящий суд не согласился с взысканием десяти тысяч с Юнуса Юнусова, то сам Бог, а вернее, служебный опыт велели просто взять и вынести противоположное решение. О чем думать? Раз там, наверху, забраковали деяние Абдоли Сабурова, то, значит, делай поворот в другую сторону. Новый суд разбирался недолго, слушая всех вполуха и постановил: в иске отказать.

Состояние сторон перевернулось как арба вверх колесами. Теперь кассационную жалобу подавала адвокат стороны Бутахон.

В Верховный Суд республики то же самое дело пришло второй раз. Вариантов у высокой инстанции было два. Первое — подтвердить последнее решение. Но оно оказалось совсем пустым, вообще без доказательств. В районе напрягать юридическое мышление не стали. Если взыскание неправильное, то путь один — не взыскивать.

Хитрость судей в глубинке легко открывалась заместителю председателя Верхсуда по гражданским делам Ниссо Ахмедовой. Суть местных правовых уловок заключалась в простом: не нужно копаться в законах и практике и применения, тратить на то время, силы и здоровье. Умнее Верхсуда не будешь все равно. Легче, как говорится, долго не прицеливаться, просто выстрелить, глядишь, попал, а нет, так верхние, самые умные, поправят. Тем более, первое пристрелочное решение — мимо. Значит, бери цель в вилку и бей резко в другую сторону. Подумаешь, если и не попал, поправят, не велик брак, — одно решение всего. Других правильных наштампуют, потопят в статистическом отчете одну единичку брака! Останутся в передовых или, по крайней мере, в нормальных средних правоведах.

Все это легко понимала Ниссо Ахмедова. Умом, мудростью Бог не обидел. Прибавил сюда еще решительный твердый характер — выросла великая национальная женщина — гордость республики.

Не просто так, взяла и поднялась. Нет. Пробила дорогу к своей величине, как врубовая машина тоннель в земной породе, сложившейся и спрессованной веками.

Сиротой росла в кишлаке на самом берегу пограничной речки Пяндж. Приютили родственники. Как исполнилось шестнадцать лет посватался пятидесятилетний сосед. Без жены с десятком детей остался. Умерла жена. хозяйка в дом потребовалась. А Ниссо приглянулась: красавица, да еще от темна до темна на домашней работе. Возраст — это ничего. Год-два и регистрацию делать будет можно.

Время еще не до конца опрокинуло традиции: пятидесятые годы века двадцатого. Еще кое-где басмачи свой век на покое добивают. Обыденное еще дело — молодую замуж за пожилого брать.

Пока так пожить можно, пусть к своему хозяйству привыкает.

– За старика отдают, — страдала Ниссо, — на том моя жизнь кончится, убежать надо!

Не долго думала, в несколько дней тайно собралась. Незаметно хлеба припрятала, понемногу откладывала. В одну из ночей ушла из дома насовсем. Большая дорога в столицу республики была одна, двести километров от их кишлака. Двигалась, когда стемнеет, днем в кустах и лощинах отсиживалась, спала. Шла уверенно, спала спокойно — сомнений не испытывала. Уверенность в том, что все правильно делает, энергии прибавляла.

Родственники утром хватились: где Ниссо? Бросились искать, но быстро это дело прекратили. Знали, что не хочет она замуж, кручиной исходит, значит, с собой покончила. Либо утопилась, либо где-нибудь в укромном лесу-перелеске на арче повесилась. Время придет — найдут тело, похоронят.

Ниссо шла много дней, хлеб съела, рвала с деревьев дикие фрукты, юг все же. Тутовник растет, вишня, слива, боярка крупная не европейская, трава съедобная тут и там кусточками выглядывает.

Рано утром, едва рассвело, пришла в столицу. Добралась до здания Верховного Совета, села на ступеньки парадного подъезда, прислонилась к мрамору колонны и уснула. Тут ее и обнаружил Председатель Президиума Верховного Совета. Он всегда первым приходил на работу. Завел к себе в кабинет, расспросил, кто и откуда. Большой был человек. Не о себе, о людях думал. Историю своего народа писал: от персов, Тамерлана до наших дней.

Перед советской властью низко склонялся в почтении за великий рывок народа средневековья в цивилизацию.

Поразился рассказу Ниссо. Увидел в этой оборванной замарашке будущее своей страны.

Сначала устроил в интернат, а потом помог поступить в университет. А там, став юристом, она сама вперед пошла.

Сейчас еще моложавая, но уже признанная во всем Союзе, член комитета советских женщин, хорошо знакомая с Валентиной Терешковой, в своем служебном кабинете думала о судьбе учителя Юнуса, об умершем Хазраткуле, обо всех людях двух соседних кишлаков, потерявших равномерность жизни, покой, сорванных неразрешимым случаем.

Она хорошо представляла жизнь людей в национальной сельской глубинке — о чем там думают люди, какие у них заботы. Знала, как на самом деле ровно и спокойно их существование. Вера мягко, но неотвратимо владеет душой каждого из них, не выйти, не выскользнуть из этих объятий ни в делах, ни в мыслях.

Только как узнать, что в голове у человека, у Юнуса. Раскрыть бы мозг как книгу и прочесть истину. Невозможно! Только Аллах на Страшном суде раскроет все тайное и воздаст каждому по заслугам.

Пока тоже нужно даже в мыслях спуститься на землю. Под землей молчит Хазраткул. Ни слова не скажет. Здесь, на поверхности, нужно решение принимать, рассудить путаницу среди живых людей.

Ниссо Ахмедова дальше действовала уже не как философ, а как зампред Верховного Суда республики.

Второе решение районного суда без сомнений следовало отменять. Если первое хоть как-то мотивировал судья, пусть домыслами, но рассуждал, то это принято вообще без каких-либо обоснований.

В таком случае по процессуальному закону дело следовало принимать к производству Верховного Суда республики и рассматривать его по правилам первой районной инстанции.

В Верховном Суде среди судей коренной национальности было несколько русских. Судопроизводство велось на русском языке почти по всей республике, и это не вызывало никаких разногласий и недовольства. Весь народ владел им. А специальные службы вообще не могли обходиться без русского языка из-за специфической профессиональной терминологии и понятий.

Дело передали самому молодому судье Верховного суда — тридцатилетнему Юрию Федотову.

– Пусь он рассмотрит дело, разберется, — так определялась Ниссо Ахмедова, — он человек отрешенный от местных обычаев, добра и зла ни к кому в споре не имеет и не почувствует. Полное равнодушие будет ко всем исламским премудростям, а значит, только законом руководствоваться будет Федотов, формально правильное, потому объективное решение примет.

Федотов рассматривать дело поехал в кишлак, проводить выездное судебное заседание. Даже не в район, в помещение народного суда, а на ту самую точку, где пульсировала человеческая рана. Маленькая, человечеству неизвестная, пустяковая, больная только небольшой группке людей двух соседних кишлаков.

В клубе, где кино показывают, зрительный зал с утра заполнил народ. Как-то само собой по проходу разделились сельчане: Бутахон с одной стороны, Юнуса с другой.

Трагический выбор пал на Рузимох, куда сесть, к матери или мужу. Она примостилась рядом с ним, чуть-чуть присев на самый край сиденья. Заплакала, глядя на мать, виновато закрываясь платком до самых глаз.

Место для судьи и народных заседателей устроили на сцене перед экраном, подняли его. Стол под красной скатертью, вместо графина большой заварной фарфоровый чайник с зеленым чаем и три пиалушки.

Чайники на торжественных столах — привычное дело в Средней Азии. Везде: на заседаниях в партийных органах, на колхозных собраниях, на педсовете в школе — везде, где какой-нибудь орган: хоть властный, хоть не очень.

Клуб судейского вида не приобрел. Скорее всего, обстановка напоминала спектакль. На сцене разворачивались действия спектакля, за которыми с заинтересованностью наблюдали зрители.

Начав процесс, Федотов исполнил необходимые процедуры вхождения в правосудие: объявил судей, выяснил доверие к ним, поднял с места истца, ответчика, адвокатов, разъяснил их права.

Он изучал дело, прочтя его на три раза, правда, читать выходило не особо много, все было так ясно, что понять хотя бы предварительно, как решить спор, не представлялось возможным. Главный вопрос: куда делись деньги — ответа не имел.

Старик из своего дома с деньгами сел в машину зятя, по дороге никуда не выходил. Провел ночь в его доме, оттуда вернулся к себе. Умер. Денег в кушаке не оказалось.

Зять со стариком один на один не оставался — все время рядом жена и дети. Только в машине, но там скрытно со старика кушак не снять. Отобрать тем более.

Каждый рассказал свою историю с полной уверенностью в правоте. Жена умершего Бутахон не сомневалась, что виноват зять, тем более они не любили друг друга. Юнус взял их дочь, не спросив разрешения, а это не по обычаям, грех.

Юнус даже заплакала, слушая обвинения в присвоении денег. Он учитель, детям внушает добро и честность, даже мысли не мог иметь на кражу. Теперь незаслуженно опозорен и тень навета ложится на семью и родственников.

Федотов слушал их и не мог решиться даже на какую-нибудь версию событий, произошедших с этими людьми, разорвавших их простую спокойную жизнь, сделавших несчастными: мать, дочь, зятя и детей. Причем не на один день или даже год, а может быть, на всю их оставшуюся жизнь.

Он смотрел и не замечал, что уже все выговорились, зал затих, ни шороха, ни стука. Ждали действий от суда.

Федотов очнулся и объявил: нет или ходатайств у сторон. Адвокат Юнуса Юнусова поднялся.

– Есть ходатайство. Прошу выслушать гражданина Раджабова Абурахман-ходжу.

– Что он может сказать суду?

– Многое скажет.

– Что именно, относящееся к делу?

– Все нужное, — адвокат так и не смог указать конкретно, что пожелал донести до суда гражданин Раджабов.

– Если бы дело было в Европе, то такого свидетеля, не раскрывающего сведений о своих показаниях, вообще бы не допустили к суду, — подумал Федотов. — Только здесь не Европа, а глубоко засевшая в своих обычаях Азия и вообще Советский Союз. Если человек хочет высказаться перед народом, никто не имеет права ему в этом отказать.

Раджабов встал. Обычный крестьянин, одет как все: борода, тюбетейка только зеленая, а не черная с белым рисунком, как у местных.

Он дал подписку об уголовной ответственности за правдивость своих показаний, но добавил:

– Я священнослужитель, мулла и ваша подписка для меня — это нечистая клятва, шайтан ее видит. Я намаз пять раз делаю, Аллаху клянусь жить по правде. Сказать неправду не могу, легче умереть, чем рот для лживого слова открыть. Людей Корану учу, объясняю его суры, наставляю их. Они ко мне советоваться приходят, когда большое дело затевают. Свадебный обряд «никох» провожу — это крепче ЗАГСа. Новорожденных в мир ввожу, души умерших к Аллаху провожаю.

Он помолчал.

– Как я могу врать, судья? Всегда перед глазами Аллаха! Чувствую его взгляд и трепещу покорно, греха стараюсь не допустить.

Федотова речь муллы смущала, но он не перебивал ее ни словом, ни жестом. Видел, как напрягся зал и замер. Почти каждое предложение мулла начинал: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного». Зал вразнобой повторял: «Бисмилля».

Окончив вступление, мулла перешел к сути конфликта своих людей.

– Я провел намаз на могиле уважаемого Хазраткул-ходжи, праведного человека, мир ему.

По шариату, в те минуты еще душу его не унес на суд Аллаха Азраил, поэтому слышал Хазраткул-ходжа мою молитву. Я объявил как и положено быть: кому должен остался Хазраткул-ходжа? Если у него перед кем-то долг остался, то тот человек встанет и скажет: «Мне должен!» И обязательно родственник или друг объявит, что берет на себя этот долг Хазраткул-ходжи.

Потом второй вопрос задал: Кто остался должен Хазраткул-ходже?» Тот человек обязан признаться и сообщить, какой долг у него перед покойным, когда он вернет его родственникам.

Мулла произнес все на одном вдохе, грудь его от волнения ходила вверх-вниз как отдельная составная часть тела. Продолжал.

– На первый вопрос все молчали, бисмилля говорили. На второй вопрос опять все молчали, бисмилля сказали и намаз сделали. Это значит, он никому не должен и ему никто.

– Ну и что это означает? — спросил Федотов.

– Это означает, судья, что Юнус Юнусов деньги Хазраткул-ходжи не брал, — твердо заявил мулла, — он хоть и учитель, даже, может, член партии, но прежде всего — правоверный мусульманин. Это главнее. Поэтому перед открытой могилой, когда Азраил уже здесь, душу умершего взял и все слышит — особое место. Мусульманину невозможно сказать неправду. Если же такое случится, бисмилля Рахман, Рахим, — мулла поднял к небу руки и прошептал какие-то молитвенные слова, — то ждет человека ад, куда он: близко, близко время — отправится. Погибнет сам и потомство свое за собой потянет. Может прямо на месте умереть. Удар в сердце будет. Никакие деньги не уведут в таком месте мусульманина на грех. Если он не брал — мы ему верим на слово, если брал, тоже верим его слову.

В совещательной комнате народные заседатели стеснительно улыбались.

– Юрий Николаевич, мулла справедливо сказал. Он наш общий муаллим — учитель, ни чью сторону не держит. Все люди так думают. Как сказал мулла — никто на него не обидится. Видели — женщина, старуха, когда мулла говорил, голову опустила, платком закрылась. Ее мы тоже не подозреваем, деньги мужа не имела права брать, потерялись они где-то. Может, потом найдутся, а если мы их у Юнуса возьмем — как тогда людям в глаза глядеть? Нельзя нам, позор будет.

Федотов спросил:

– Выходит, мулле больше веры, чем простому человеку?

– Конечно! — в один голос убежденно заявили оба заседателя, — он Коран читает, разъяснения делает, Аллаха слышит. Его слово выше закона!

Федотов задумался, вспомнив теорию советского правосудия о равном положении в процессе всех свидетелей, о категорическом предостережении предпочтений, тем более священнослужителям. Наоборот, вообще не находил примеров их свидетельства в судебных делах.

В свое время Россия медленно, но неуклонно набирала юридические обороты. Отставала от Европы, но упорно тянулась за ней. От «Русской Правды» Ярослава Мудрого до судебных реформ девятнадцатого века.

Император Николай Первый навел порядок в систематизации накопившихся к тому времени законов. Под руководством графа Сперанского в 1830 году было составлено Полное собрание законов Российской империи в сорока пяти томах. Так вот в пятнадцатом томе о судопроизводстве устанавливался свидетельский ценз — уровень их общественной ценности. При расхождении в показаниях предпочтение отдавалось достоинству свидетеля: мужчине перед женщиной, богатому перед бедным, а главное, духовному лицу перед светским.

– Чем-то руководствовались, когда это устанавливали те, конечно, неглупые люди, вряд ли исходили из классовых чувств, другое было в основе.

Федотов предположил, почти уверяясь:

– Всем внутренним состоянием людей того общества: образованием, воспитанием, мировоззрением, в общем, проще говоря, ментальностью человека через такую тонкую материю искали предметность.

Здесь и сейчас, в другое время, с твердыми общественными установками равенства людей независимо от сословий, судебное решение мотивировалось особым достоинством муллы. Только в таком варианте оно становилось убедительным.

Суд принял решение в иске к Юнусу Юнусову о взыскании денег отказать, сославшись на отсутствие доказательств его вины, в том числе на основе показаний священнослужителя Раджабова.

В судебной коллегии по гражданским делам Верховного суда республики обсуждали решение Федотова, особенно мотивировочную часть. Еще ни разу в коммунистическое время так высоко в правосудии не поднималась личность свидетеля — служителя религии. Предпочтительно другим: представителям правящего класса рабочим и крестьянам.

Судьи повторяли между собой, когда со смешками, когда и с осторожном осуждением выражения в Федотовском решении.

«Причастность Юнуса Юнусова в присвоении денег опровергается пояснениями свидетеля Раджабова — священнослужителя, который при погребении умершего проводил религиозные обряды, исключающие возможность лжи. Специальный ритуал, совершенный Раджабовым, подтвердил невиновность Юнусова».

Секретарь партийной организации Демидов, судья уголовной коллегии выговаривал Федотову с тревогой.

– Дело пойдет в Москву, обязательно люди жаловаться будут, там ведь наверняка и коммунисты были, недопустимо им прославлять муллу в официальном документе. Там наверху, Федотов, шутить не будут. Отменят твое решение, скинут его нам на повторное рассмотрение, ну и частное определение в твой адрес запустят — обсудить на партийном собрании нарушение Устава партии. Устав, Федотов, документ выше закона, — это наша партийная Конституция. А в нем записано, между строк, конечно, борьба с религией. А ты: мулла-мулла – обряд, видите ли провел, все проблемы решил.

– Какой был смысл мотивировать решение показаниями муллы? По делу ясно, что нет доказательств против учителя и без ритуальных свидетельств, — Демидов выговаривал, уже упрекая в юридических огрехах.

– Нет, — твердо возразила Ниссо Ахмедова, — если бы не учел Федотов пояснения муллы, не изложил это в решении, то люди и дальше продолжали вражду, бомбардировали бы жалобами не только суды, но и партийные органы. А с такой полнотой решение умиротворяет и тех, и других.

– Блаженны миротворцы, ибо узрят… — неожиданно произнес Демидов, замолчал вдруг, осекся.

Ниссо Ахмедова сдерживала парторга дальше.

– Не будет жалоб в Москву, согласятся люди с решением. Не спешите жить, Демидов. Здесь не Европа — Азия. Люди как ни странно, может быть, для вас, человеческую душу чувствуют, — она поправила себя в целях политической осторожности. — Душевные переживания у них еще не достигли высокого материалистического уровня. Хотя это чистый материализм: вера сложилась веками, держит всех вместе, их мировоззрение объединено одним человеком — муллой.

Оказалась права. Жалоб на решение судьи Федотова не было. Потом отдельно с ним говорила. Доверительно, словно чувствуя родственную душу.

– Юрий Николаевич, мулла, священник, свои слова сказал, правду, истину. Пожаловаться — значит, муллу в неправде обвинять — никто не возьмет на себя такой грех. Грех это. Понимаете. Наш народ может показаться отсталым. Конечно — это так. Но цивилизация потеряла кое-что, оставшееся здесь. Суть в двух словах не определишь: наивность, вера в добро, справедливость, честность. Для них вера в Бога выше закона. Вы своим решением не назад шагнули, как ярлык вам навесил Демидов, а вглубь. Правильно сделали.

Так и осталось в архиве суда это непростое дело. Никто не вспоминал о нем больше. Федотова ждала успешная судейская служба.

Нашлись деньги или нет — неизвестно. Союза не стало, народ разъехался кто куда.

Потом, через много лет, вспоминая то дело, когда слова муллы успокоили народ, расставив по местам все заковыристые обстоятельства, Федотов подумал, что ничего особенного в том месте и в то время не произошло. Просто он как судья очеловечил закон.

Комментариев:

Вверх

Вверх