| |
Кахрамон
Курица по-еврейски
Кахрамон
В совещательной комнате народные заседатели держали за руки судью, тоже кстати народного, вежливо, но крепко и не давали ему вписать в приговор решающий вердикт о мере наказания подсудимому. Судья считал, что самое справедливое – это лишение свободы, а народные избранники в упор тюрьмы не видели и требовали условно.
До такого итога довела этих людей властных, но и простых, обычная человечья история, на пике которой в данную минуту сосредоточились в совещательной комнате суда три человека.
Прошлое всегда кажется нам то смешным, то грустным, так и в этом рассказе. Всё было не так давно, но в совершенно другие времена, когда внутри большой страны нарисованные на географических картах границы союзных республик фактически не существовали.
В домах, на этажах одни над другими и рядом на площадках расселялись разные народы, быстро срастались и уже общались обычным образом и порядками людей любых мастей и окрасов. В меру ссорились, в меру мирились. Всегда помогали и поддерживали сосед соседа в трудную минуту.
Во дворах дети играли вместе и тоже, как и везде, со своими заморочками, сходились и расходились.
Жизнь шла простая и спокойная со всеобщей верой в хорошее будущее каждому. Такого будущего, в котором всем найдется место. Ничто еще не предвещало вселенской беды.
Молодежь на заводах, фабриках, стройках и тому подобных других организациях смешивалась по профессиям, а не по нациям. Девушки из России, Украины и Белоруссии выходили замуж за местных, хотя те своих дочерей прикрывали от всяких неверных – иначе грех.
В разных конторах народ трудился и суетился всякий, причем каждый понимал дела и думы другого. Особенно смыкались в единое общество люди в новых поселениях: промышленных и горнодобывающих, куда за большей зарплатой они прибывали с охотой.
Точно так собралась своими представителями вся страна на Среднеазиатский рудник Чистый Сай. Организация сложилась какая надо: Рудоуправление, разные службы. В поселении школа, больница, милиция – это конечно и тому подобное.
В Отделе рабочего снабжения бухгалтера русские, а экспедиторы местные – традиция, что ли. Только одна украинка невесть как внедрилась в экспедиторы-снабженцы: Оксана Кравчук. Видная женщина! Пышная, даже как бы пуховая, лучше сказать, как курочка хохлатка. Ходит чуть вперевалочку от легкой своей пушистой полноты. Не стройная веточка, что ж тут попишешь, но еще заманчивей и привлекательней постороннему взгляду. Любому.
Случилось вокруг Оксаны Кравчук событие на закате эпохи дружбы народов. Уже пал на страну Горбачевский вредный туман.
По делам снабжения экспедитору приходилось много ездить в райцентр, а то и в область. С какого-то времени стала Оксана работать с водителем Мурадовым Мирзо. До этого с разными приходилось, порядок такой и ничего: всё нормально. Никто не обижал и с приставаниями не лез. Так… разговоры водили разные на поездках. Замужем Оксана. Муж на шахте проходчик: Кравчук Костя. Если она уж очень заметная, то он наоборот: невидный. Коренастый, скорее жирком подернутый, чем мускулами, хоть и рабочий проходчик, рубщик подземной породы. А в целом мужик как мужик. Они оба из одного украинского села, с детства, со школы рядом. Свыклись, дружно живут. Только вот детей Бог не дал, а так – всё хорошо. Сюда подзаработать приехали, здесь заработки хорошие, не Север, конечно, зато тепло, фрукты и овощи еще лучше чем на Украине. Дешевле даже.
Здесь край мусульманский и женщина на особом положении, а уж если замужем, то вообще под запретом от всяких вольностей. Грех эти самые вольности. Так что Мирзо, очередной водитель, как и все другие, на Оксану взглянет только по делу и полным равнодушием. Воспитание и традиции не дают душе даже всколыхнуться.
А у Оксаны другая ментальность, если мужик глянется, то и позаигрывать можно. Что такого? Не измена же мужу – глазками стрельнуть, по сердцу чужачка ожечь. Весело, не скучно, главное себя живой и здоровенькой почувствовать, помолодиться пока время еще в три погибели не согнуло.
Только Мирзо не обычный мужчина. Не такой однорядный как другие водители, с какими ездить по делам приходилось. Лет ему тридцать, а может сорок. Восточный человек, как бы, в одном возрасте долго пребывает: борода-усы пол-лица, бритая голова долго года на одном месте держат. У Мирзо бородка едва подбородок подпушила, и усы ленточкой, голова коротко стриженая, не бритая и волос на ней растет четко по линиям – красивой черной границей отсекает светлое, почти не смуглое узкое лицо. Нос тонкий, острый, глаза большие, во взгляде сверкание. В общем, хоть не красавец, но приметный. Только вообще не разговорчивый.
В поездках, когда рядом сидит и внимания тебе никакого: ни слова, ни улыбки, ни взгляда – задевает Оксану. Муж то на смене, то после смены усталый – как и нет его. Ест, спит, говорит мало. Хоть и красива она, а привык, всё одно и то же, как с любой другой бабой. А ведь молода еще, так и хочется чтоб сердечко то сжалось, то разжалось от приятных чувств, хотя бы только от словечек ласковых и взглядов с восхищением.
Другие водители бывало и поглядывали, и всю дорогу речами радовали, Мирзо же молчит и не смотрит. Оксана даже думала, что он плохо русский язык знает. Оказалось, наоборот. Услышала однажды его разговор, даже удивилась чистоте и правильности речи. Выходит он к ней просто с полным равнодушием и даже со скуки на нее глаза не тратит.
Задело. Не то обидно, не то ревность даже какая-то, совсем не обязательная, не нужная, а вот царапнула за душу. Как это так: меня красивую, всегда с вниманием – стороной обходит.
Никаких усилий не требовалось для того, чтобы мужики притягивались, хотя бы взглядом глаз не отводили. Достаточно для хорошего настроения. А уж слово приукрашенное – так вообще праздник. Большего и не надо – замужем. Это она не то, что помнила, жило в ней постоянно, как дополнительный внутренний орган, появившийся после свадьбы. Вроде бы инъекция нового лекарства для особого состояния: излечение от холостой жизни.
Муж, правда, скучноватый оказался, на чувства скупой, заторможенный какой-то. Всё его тормошить надо. Но зато простой, без хитростей, одной ей открытый. Ревнивый только – это поначалу забавляло и даже радовало, потом надоедать стало. И поводов-то не было, а он с придирками: где, как и тому подобное, но смирялся. Гордость испытывал: жена на виду, на работе ценят, верткая, всё у нее хорошо получается. Главное сплетен вокруг не было. Ни прямо, ни косвенно не завивались. У проходчиков в мужицкой бригаде, если бы что было, то не застоялось, прямо током пошло не из злорадства, а из солидарности.
Но тут как на грех зацепило Оксану равнодушие нового водителя. Не вольно, без всякого замысла, просто так от самолюбия стала она на Мирзо сама воздействовать. Как сядет в кабину рядом, так начинает всякие разговоры. Тем хоть отбавляй: об одном климате жарком и сухом, об овощах и фруктах – для нее всем новом и не привычном всю дорогу его можно расспрашивать. На эту тему Мирзо откликался легко, с интересом. Оказывается в армии он служил в Северном Казахстане и впечатлений оттуда вынес, наверное, на всю жизнь.
– Морозы, пурга, метели замучили, накормили меня снегом досыта, – он оживлялся вспоминая.
– Это судьба меня туда свозила, не зря, всё по уму: чтобы понял по самые кишки – жить надо там, где родился, где отец-мать. Так и есть на самом деле, нельзя без толку по разным сторонам кидаться. Нельзя!
Последнее слово произносил как молитву, вбивая в самого себя и насек какой-то делал Оксане.
– На заработки вы со своей родины приехали: пусть, ладно. Заработаете и уезжайте опять к себе, там вам лучше будет, – добавляя, – и вашим детям. Взрослым легко, они работают, делить вроде нечего. Наши в шахты не очень любят спускаться, под землю, грех. Там, внизу, дьявола дом: спаси Аллах встретить, убьет! Детям хуже, они целыми днями вместе. У наших свои игры, у ваших свои, как с разных планет, чуть чего дерутся. Плохо.
Когда разговоры по географии иссякали, можно было переходить на обычаи разных народов. Тоже интересно и Мирзо в охотку втягивался в рассуждения у кого они лучше и правильней.
– Мы своим женам деньги не даем, – гордился он, – не то что у вас: мужики всю зарплату жене уносят, сами потом рубли да копейки в столовой считают, а в своей компании вообще…
Мирзо презрительно улыбался и так кривил губы, что видно было как он презирает русского мужика.
Оксана возражала, в защиту своих говорила о равноправии и уж совсем не униженном положении мужа в семье.
– Да ладно…, – отмахивался Мирзо, – ваши мужики своей компанией редко собираются и только на выпивку, а деньги складывают по рублю с каждого, а рубли эти от вас, жен, прячут, скрывают.
– Мы – мужчины, в чайхане каждый вечер сидим, чай пьем, о жизни разговариваем, стариков слушаем, – сделал паузу, – молимся.
Последнее произнес торжественно, как слово клятвы.
– Водку не пьем. Домой к детям с трезвой головой идем, силу свою жене несем. Алкаши слабаки: выпил и спать как…, – хотел сказать как свинья или собака, но смягчил, – как ишаки.
Хотя куда уж там, тоже обидное слово. Оксана обижалась, но виду не подавала, спорила.
– У нас равноправие, жена тоже человек, хотя глава семьи муж. Что ему для нужно всегда деньги возьмет. На выпивку – да, прижимаем. У вас жена второй сорт.
Хотя подумалось, а чего это наши бабы узурпировали семейную власть, когда сам Бог велел: муж жене отец, а она ему венец. Но уводила разговор на другое.
– А у тебя дети есть?
– Конечно, пятеро, – гордо заявлял он, – у нас обязательно много детей надо. Если мало – это плохо, у кого один ребенок – того жалеем.
Его пятью детьми в наличии Оксана поражалась, даже не верилось, всего-то тридцать лет, такой молодой, а уже многодетный. Замолкала и задумывалась о жене Мирзо, ей как такие дела.
– Сколько лет твоей жене, Мирзо, – спрашивала, – он смеялся, – точно не помню, на три года меня младше.
Хотелось тут же поерничать, какая ей женская цена после пяти родов подряд, почти каждый год. Язва бабская так и прыгала на языке, но сдержалась. Почему – поняла потом, попозже. Зачем. И так всё ясно, на виду. Перед мужиком с замученной женой Оксана вся из себя цветет и пышет. Но дернула душу и злобинка, и чуть-чуть зависть. У той другой пятеро ребятишек, полный набор, всякие есть: девчонки три, парнишек двое – даже с излишком, а у нее ни одного последыша. Дом: чего только нет – всё красивое, доброе – на Украину потом везти, гордиться, но всё деревянное, да пластиковое и ни одного живого, пусть даже сопливого и крикливого.
Задело. Захотелось отобрать хоть на время, на совсем не надо, от той замученной, но, наверное, довольной своим богатым выводком, удовлетворенной этим, тем что глубоко, навечно спрограммировано в человеке и удовлетворяет его, не смотря ни на какие другие затруднения по жизни. А возможные женские огорчения легко смывает материнство.
Хотелось задеть Мирзо, на самом деле совсем только чуть-чуть, даже несерьезно, больше как мечта легкая и неуловимая.
Поэтому ни шага шире, ни взмаха ресниц на приманку, Оксана себе не позволяла. Продолжала шутить и водить разговоры на разные темы, хотя в них подбиралась до самых границ общения с мужчиной. В нужный момент тормозила себя: мужа помнила, да и смысла не видела сближаться с Мирзо. Но, сама того не подозревая, входила в такое внутреннее состояние, в каком та самая граница уже представляла собой легкую призрачную ленточку, сорвать которую не представляло труда, попадись только повод.
Долго перед такой границей недвижно не усидишь, нужно либо уходить обратно в свою прежнюю жизнь, либо сорвать ленточку и перейти запретный рубеж, но балансировать бесконечно на краю вряд ли возможно. Легкий толчок и ты уже в другом мире.
Такой толчок случился, совсем непростой, наоборот – с последствиями, а самое главное – на самом деле к любовным отношениям никакого прямого отношения не имеющий.
Очередной рейс экспедитора Оксаны в город опять с водителем Мирзо Мурадовым скоро случился. Опять она втянула его в разговоры на разные темы. Разговорились о чем-то интересном, он отвлекся от монотонной дороги, и на самом завлекательном моменте Оксана вдруг увидела, что они пропускают нужный поворот, уж почти миновали его. Закричала!
– Поворачивай влево, поворачивай, поворот проехали! – Да еще локотком ему в бок ткнула и даже за руль схватилась.
Мирзо от такого неожиданного вскрика, не осматриваясь вокруг, по-шоферски, машинально дернул влево резко, круто, пересекая дорогу, подставился под встречный грузовик, шофер которого, конечно, такого маневра не ожидал.
Грузовик врезался в машину Мирзо. Удар был силен, хоть скорости обоих несчастных автомобилей оказались небыстрыми, потому на счастье всех участников аварии они почти не пострадали. Мирзо успел кабиной проскочить момент столкновения и встречный врезался ему в кузов, ударил по заднему колесу, отчего его машина крутнулась волчком, но не опрокинулась.
Невиновный в аварии шофер потерпел больше, от удара смялся передок его машины, а сам он ушиб грудь о руль и разбил себе в кровь лицо.
Оба водителя выскочили, слегка подрались, покрыли друг друга волнами презрительных и грозных слов, но чуяли, что биться не стоит, не за чем, так как вина Мирзо виделась очевидной. Побегали вокруг своих несчастных механических друзей, поприседали, заглядывая под их днища, словно отыскивая там нечто проливающее свет на аварию.
Дождались инспекторов ГАИ, подписали протокол, схему события, а дальше каждый занялся своей побитой техникой.
Всё это время Оксана не могла произнести ни слова от страха. Поначалу обмерла в кабине, потом как больная выкарабкалась: самый раз в разгар драки, а после стояла столбом в сторонке, тем более, что ее никто не замечал.
Мирзо уехал с милицией, ей пришлось добираться до дома уже одной.
Как там разбирались в деталях аварии, она не знала. Только скоро стало известно, что начальство уладило дело миром без следствия и суда, ограничившись оперативным дознанием. Кончилось тем, что Мирзо обязывался оплатить ремонт обеих машин.
Ясно было платить придется не малую сумму: куда там зарплата за год.
Оксана, чувствуя себя виноватой, предложила свои деньги, реально не испытывая сожаления расстаться с копилкой на домик и машину в Украинской благодати.
– Нет! – отрубил Мирзо и глянул на нее даже с презрением, – у нас мужчина денег от женщины не возьмет!
Она понимала – виновата, отвлекла Мирзо от дороги, под руку крикнула, упрашивала: хотя бы частично вложить в ремонт, но еще раз получила такой отказ, что больше к Мирзо со своим участием не подходила. Потом узнала, что деньги ему на ремонт помогала собирать вся его многочисленная родня: дальняя, близкая, вообще даже условно кровная, соседи. Это называлось "хашар", сегодня тебе помогаем, завтра ты на чужую беду откликнешься.
Быстро машина на колеса встала, опять парой ездить по делам начали, только уже без лишних пустых разговоров. Другое началось. Новыми глазами смотрела теперь Оксана на Мирзо. Настоящим мужчиной он ей теперь представлялся, не рисованным, не придуманным в женском воображении. Такому покоряться и подчиняться хочется, следовать за ним, ну точно как нитка за иголкой.
Отношение приезжих к местным всегда оставалось снисходительным, старших к младшим, учителей к ученикам, хотя те часто бывали в руководстве начальниками, директорами, со своими делами не плохо справлялись. Да и история говорила об обратном. Здесь человеческая культура раньше начиналась: врачи, математики, поэты: творцы разных искусств, воители – с размахом по земле шагали, когда в Европах все это еще только проклевывалось.
Особенным было разноплеменное отношение мужчин и женщин, часто любовь казалась между ними не серьезной, какой-то противоестественной, не на долго, временной.
Однако Оксана после аварии притяжение к этому чужому по нации мужчине почувствовала, а по своим качествам, от родителей и дедов доставшимся: благодарность тому, кто тебя пожалел, помог, покрыл твой грех-грешок. Куда денешься – она Мирзо с дороги сорвала. Водитель всегда в напряжении, дергать, пугать нельзя.
Так и ездили, а желание снять вину с себя не отпускало – как же так сидит рядом в кабине клушей, языком молотит вроде ничего не случилось. Это не честно! Не по-христиански! Уронить нельзя православное достоинство перед Мирзо как перед всем мусульманским миром. Вроде вы благородные, а мы так себе мелкие люди.
Только способа благодарности не находилось в голове никак. "Ни як!" – если думать по-украински. Водкой или коньяком перед ним не повиниться – смешно даже. Шампанское с конфетами – совсем цирк!
Способ нужный, конечно, витал в мыслях, вольный, чисто женский. Мужики такими путями не пользуются. Подумала и про себя засмеялась, возможно ли такое. А женщине возможно. Мало того – это самое, что ни на есть примирительное дело. Благородное по-крупному, расчет полный, достойная расплата за вину.
Все крепче и крепче привязывались мысли об этом, вызывая то внутреннее негодование собой, а то уже и улыбку. Муж в голове сам собой отодвигался в сторону: вроде вот он родной и близкий, а вот незаметно отдаляется и не страшит, не пугает, как будто Оксана вообще не замужем, а вольная запорожская казачка – как хочу, так себя и верчу, а ты мне кто, Кравчук? Не отец, не брат, чужой человек вообще-то. Кровь наша разная. Может ты и не украинец вовсе, не ясно: может из поляков или западенцев. Запорожцам неровня.
Такие мысли, даже еще шире и глубже витали в красивенькой Оксаниной головке, выстраивали ее сознание от самой макушечки, до пяток в иную не сию минутную реальность, уводили в параллельный мир, который конечно же существует. Так, хотя и по-простому стала понимать Оксана свою жизнь. Еще бы! Вот ты здесь, Кравчук, рядом, вот ты уже в другом мире, а она плечо в плечо с Мирзо в кабине его грузовика. Впадала она в новое свое состояние как в ересь греховную соблазненная неведомым проповедником, нашептывающим: живешь не так, правила твои не верны, есть другой путь, иная вера – туда иди, там благодать.
От смуты своих размышлений, Оксана даже, как бы, забыла от чего они вообще начались. Но грех по старой вере – уже не казался грехом по вере новой.
После поездок Мирзо частенько довозил Оксану домой, дело привычное, ничего особенного. Наконец, однажды она не сразу вышла из машины, а глянула на него по-особенному и решилась.
– Зайди, Мирзо, ко мне, хоть чаем тебя угощу.
Он отказывался, засмущался, мужская догадка проскользнула: почему женщина чужого мужчину в гости зовет. Наивных нет ни в одном народе.
– От хлеба не отказываются, – надавила она на струнку местных обычаев, а в душе тряслась вся.
Неожиданно решилась, вдруг разом сорваться, совершить поступок, мысли о котором давно витали в голове и толкались в сердце
Муж, Кравчук, в ночной смене допоздна и есть несколько свободных часов, когда она сама себе хозяйка и при подъезде к дому словно чужим голосом как с обрыва прыгнула:
– Зайди, Мирзо…
Вышел, выбрался себя не помня, Мирзо часа через два, впервые с ним такое случилось. О своей жене, детях не думал, им не положено спрашивать, где и с кем провел время главный в семье. Оксана в голове печаталась белизной молочной, а он ей крученой виноградной лозой казался.
Дом ее когда-то кирпичный барак, несколько раз перестраивался, пока не превратился в удобный таунхаус на пять квартир, каждая с отдельным крылечком, своим душем и туалетом. В этот раз никто ничего не заметил. Ну подвез Мирзо Оксану – так ведь и раньше такое было, а когда зашел-вышел никто внимания не обратил.
Кравчук со смены пришел усталый, поел и сразу крепко уснул.
После опять вместе, и долго друг дружке в глаза не глядели, слова туда-сюда ходили как дежурные, не сближались. Но это так, пустяк: чувство близости в обоих уже прочно вселилось – его жгло, ее томило и всё к одному концу.
Через какое-то время снова вспышка, потом еще и еще…
Несколько месяцев прошло и "шило в мешке" не утаилось. Заметились встречи Оксаны со своим шофером: людей не проведешь, до Кравчука слушок-шепоток дошелестел и он ей претензию свою ревнивую предъявил. Так и сказал:
– Первую претензию тебе, Оксанка, предъявляю! Не срывай стоп-кран, не уводи нашу жизнь с дороги, нам, ведь, еще в свою деревню возвращаться. Вместе съезжали – вместе обратно, один дом покупать, одно хозяйство вести!
Простоватый мужик Кравчук, всякому ее слову верил, но болячку ревности получил, глубоко в нем села.
Совсем прекратили встречаться в доме Оксана и Мирзо, забываться все волнения стали, Кравчук болеть перестал. Только однажды, когда у них придавленные чувства все пределы сорвали, опять не выдержали. Да так, что время потеряли и припозднились, а как на грех Кравчук чуть раньше с работы пришел и застал Мирзо на своем крыльце, тот не успел совсем исчезнуть.
Машина опять здесь и любовник – вот он, собственной своей персоной. Подтвердился, значит, народный сигнал! Вскипела в Кравчуке ярость от такой наглости и он вкатил Мирзо с размаху по скуле, но чуток промазал – задел скользом. По всем правилам жанра здесь любовник должен бежать, спасаться бегством, а оскорбленный муж, побив его, может карать неверную жену. Но Мирзо сложился по жизни из другого теста.
Он мусульман, молится Аллаху. Чувствовал в себе кровь тех, кто из степей перешел, горы и залил собой эту землю от Балхаша до Каспия. Знал это по своим глазам с раскосиной, невысокому росту и тонким костям, на которых свивались могучие мышцы. Сухие и твердые: от пальцев ног до пальцев рук, обхватывающие всё тело точно лианы ствол, сжимающие его. Он от того тонок, но крепок – от их поддержки.
Откуда эти знания, он не ведал, но понимал их суть, которая была в неистребимом желании покорять других людей. Драться так драться, неважно прав ты или нет, держись достойно, бейся, хоть может и тебя побьют, не сдавайся. Да еще Кравчук допустил ошибку местного колера, красил драку матерным шахтерским многообразием, поминая бога, черта и, вот она деталька – прошелся по матери. Русаку такой мат – безделица, а местному в обиду такую, что готов себя не щадить, но обидчика наказать.
Короче говоря, Мирзо на удар отвечал ударом, оказался ловчее и сильнее Кравчука, разбил ему в кровь нос, губы. Драка шла всего-то ничего: несколько минут, но хватило времени подскочить поселковым милиционерам, соседи вызвали.
Прибыл местная краса при власти: сержант Эшбаев, борец вольного стиля, громада, а не мужик, утихомирил обоих быстро, буквально заткнул их в спец уазик и отвез в поселковое отделение. Там подошел к событию серьезно: Кравчука отправил в травмпункт, побит он на вид, казалось, был сильно, а с Мирзо взял объяснения: что и как.
Тонкой тут оказалась ситуация, сдать Оксану он не мог и под пыткой. Поэтому невразумительно рассказал, что довез ее до дома, собрался ехать к себе, но неожиданно налетел Кравчук, начал оскорблять, за это побил его.
Эшбаев понимал, что события и причины гораздо богаче на содержание, но увидел их по-своему.
– Ты, Мурадов, республику подвел, народ наш опозорил. Кравчук приезжий, гость, а законы гостеприимства не позволяют даже врага обидеть, если он в твой дом вошел. Русские не враги, а друзья и старшие браться, их уважать нужно, они республику строить помогают, народ лечат, учат, силы не жалеют. Ты побил русского…
– Он украинец, – вставил Мирзо.
– Какая разница: приезжие все русские. Политическое дело, вообще, на тебя заводить надо. Передам материалы в суд. Пусть разбирают тебя там.
Народный суд по административному делу назначил Мирзо штраф за мелкое хулиганство, все же и Кравчука объяснения к материалам дела приложены были, а в них тот пояснял, что Мирзо к его жене приставал.
В конторе Мирзо перевели на работу в другое место. Оксана стыдилась происшедшего, ни с кем не разговаривала, жила так: работа-дом. Шахтеры в бригаде Кравчука тоже на эту тему помалкивали: как будто ничего не произошло особенного.
Как улаживались семейные отношения Кравчуков? Да очень просто: Оксана с обидой на мужа набросилась, подвез шофер до дома, покупки помог донести – всего-то делов. Агрессивно действовала, правильная тактика, Кравчука виниться заставила. Тот, конечно, до конца не верил, но хотел верить, боялся, что все слухи – правда.
Полгода, наверное, прошло, уже забываться стали те события, пока опять не случилась встреча Оксаны с Мирзо. Случайно по работе опять им пришлось вместе поехать в город по делам. Некогда было начальству вникать кто с кем совместим, а кто нет, уж тем более задумываться о каких-то там симпатиях.
Всю дорогу до города молча сидели, так иногда переглядывались – вроде случайно и словами перебрасывались по необходимости. Пока нужные дела исполнялись, бумаги подписывались: в столовой вместе пообедали и как будто защита, в которую каждый друг от друга упаковался начала таять и незаметно исчезла.
Когда обратно ехали: лишь взглядами встретятся, так опахнет их страстью, не воздухом – тестостероном дышат. В общем опять тайно встречаться начали, хоть и очень редко. Мирзо комнатку организовал у кого-то из своих.
Камень в реку упадет – круги по воде расходятся. Захочешь уединения – обязательно кто-нибудь увидит, один другому скажет, а тот третьему: вот и загуляет по поселку не нужная слава.
Кравчук искал встречи с Мирзо, нашел время, за свою честь честно вступился: один на один. Как дуэлянт, заранее зная, что слабее соперника, готовился к своей погибели, но драться собирался без пощады, до конца. Его соперник как воин, с поля боя тоже побежденным уходить не хотел.. Но не те времена, не для благородных дуэлей, один спектакль да и только получился. Опять Эшбаев подоспел, растащил их и, как обычно: одного в медпункт, другого в камеру предварительного заключения.
Народный суд обошелся с Мирзо Мурадовым строго: арестовал на десять суток.
После отец Мирзо велел сыну поклясться на Каране, что не будет он приближаться к этой женщине ближе чем на пять шагов.
Как разлиновывались отношения в семье Кравчуков простыми словами не поведать.
Семейная драма – когда жена виновата дает мужу чувство полного превосходства на ней и широкое поле для маневра своими обидами.
Кравчук принял решение: скоро у него отпуск, поедет на родину присматривать домик, а она как хочет, может, например, здесь остаться. Тем более, что любовь у нее случилась. Глубокомысленно так сказал, но сурово. Правда запрета ехать с ним не сейчас, потом не высказал. Винилась Оксана, клятвы давала, слезами лила бальзам ему в душу.
Любил ее с самого детства, со школьных лет. Страдал, скрежетал зубами, ругался дома как войдет и пока спать не ляжет, но руки на нее не поднимал и не мог представить как останется без нее. Ненавидел этого, имени от злобы даже в уме не называл, тот виноват, не она.
Уехал в отпуск, Оксану одну оставил, грезил в ревности разными картинами, но держал в глубине души, что больше ничего не будет. Не сможет она после всего происшедшего снова за свое взяться. Ошибся. Не понял, что происходит, да и она тоже не понимала. Обнимет Мирзо – дрожь по телу бежит, а потом сладость какой никогда и нигде не испытывалось. Отказаться от этого – сил не хватает, выключаются все запреты в голове.
Мирзо клятву отцу дал, для мусульманина легче смерть принять, чем такое слово нарушить. Но никто не знал и сам он с себя своих чувств не считывал то, что с Оксаной он попадал в райский праздник. Здесь на земле не с женщиной был, гурию небесную в руках держал. Что ему клятва – жизнь отдать тем и искупить клятву. Встретит ее, обнимет, карнавал для него начинается праздник, веселье, разноцветные ленты и ароматы.
Не выдержал Мирзо после отъезда Кравчука, через несколько дней по темноте прокрался к дому Оксаны, стукнул в дверь, так она сразу ему и открыла.
Вернулся Кравчук из отпуска, застал их вместе. Разъярился так, что не соображал кого убивать первым. Бросился на Мирзо, а тот уже наученный опытом драться не стал, бежать прочь бросился. Кравчук за ним, выскочил на улицу и в догонялки! Мирзо схватил камень с дороги, такой крепенький, с кулак наверное и швырнул назад почти не глядя. Что тут попишешь! Нечистый в такой бойне: обиженный против обидчика их руки водит. Сильно бросил камень Мирзо, все силы в нем собрались, еще бы ситуация смертная, попал точно в коленку Кравчука. Тот как запнулся, нога бежать перестала и он пал на дорогу, даже рук не успел подставить, так и вспахал лицом гравийку. Встать не может.
Как полагается народ тут как тут. Поднять пытаются, на одну ногу поставили, скорую вызвали, а там и Эшбаев подоспел.
Положили Кравчука в больницу. Диагноз: трещина в кости, гипс наложили, месяц не меньше – лечение обещали.
Мирзо задержали на несколько суток в районном отделении милиции, закрыли в камере до заключения медиков-экспертов о травме Кравчука. Оказалось, что причинены ему так называемые "менее тяжкие телесные повреждения", по Уголовному Кодексу статься есть и в ней наказание предусмотрено: до трех лет лишения свободы или исправительные работы на один год.
Уголовное дело возбудил прокурор района, следствие начали, но до суда оставили Мирзо на свободе под подпиской о невыезде – все же детей пятеро, стрик отец.
Три недели пролежал в больнице Кравчук. Ровно столько, чтобы Мирзо получил в обвинение ту самую уголовную статью, по которой назначается лишение свободы на срок до трех лет.
Отец на сына обижался за нарушение клятвы, но ходил в мечеть, молился и с муллой долго разговаривал о том как ему от тюрьмы уберечься.
– Если бы по шариату, то сын твой не виновен, – говорил, не торопясь и обводя ладонями свое лицо, делая намаз, мулла, – женщина виновата, дьявол ее легко берет и мужчине под ноги бросает так, что переступить только настоящий правоверный может. Мирзо плохо молился, обычаи не соблюдал, ослаб и поддался на ее колдовство.
Отец сокрушался, качал головой, свою вину признавал, говорил:
– Может в исполком сходить, райком или еще какую власть потревожить?
– Эх ты, – мулла сочувствовал, – не помогут. Это земельное дело, не небесное, людское, у них все по законам, а не по вере.
Как только Кравчука врачи выписали на работу, Оксана уволилась и уехала на родину. Его как потерпевшего следователь попросил остаться до завершения процесса. Мирзо, потеряв из виду Оксану, освободился от ее чар и праздничных воспоминаний, как их и не было, уже не воспроизводил в сознании ни карнавала, ни разноцветных лент и ароматов. Как будто выдохнул сгусток сладкого воздуха и больше не вдыхал ничего подобного. Все мысли были о детях, жене, отце. Как им жить, если ему придется сидеть в тюрьме, а в этом он не сомневался, тем более на срок наговаривал ему следователь, да и вокруг ото всех другого мнения он не слышал.
Уголовное дело по обвинению Мирзо Мурадова легло на стол народного судьи Морквашенцева обычным порядком рядом с другими, шедшими из года в год конвейером невзрачных папок серого картона. Как обычно судья пролистал его дважды и после второго прочтения уловил спрятанный на его страницах сокровенный подсмысл человеческих отношений. Морквашенцеву многолетняя жизнь в океане человеческих страстей, от которых как от корней ветви нарождаются необыкновенные и трагедии, и комедии, преподносила все в полном достатке. Еще когда он служил в адвокатуре и от души, искренне, принимался за защиту любого заплутавшего в жизненной чащобе человека, то часто начинал свои речи словами: "суд не осуд, а рассуд".
На третий раз полистал дело, опять читал упрощенные следственным каноном пояснения всех причастных и свидетелей. Уловил в себе Морквашенцев печаль от отчаянно вспыхнувших у Оксаны и Мирзо чувств и, конечно, горькую обиду ни в чем не повинного Кравчука.
– Вот они, две чаши весов правосудия на моих руках, – подумал, – попробуй реши какая перевесит.
По своему опыту знал, что в открытом заседании, перед людьми, слушая их глядя в глаза подсудимому и потерпевшему – решение придет. Но думать стал, предполагать сейчас: то так решит, то по-другому. Трудный процесс, даже мучительный. Знал – кроме него никто не решит, его задача, его обязанность.
Оказалось, что другие органы совсем не от правосудия тоже считали своим делом любой отскок от коммунистического марша четкого в ногу, плотного и бодрого поправлять, чтобы ни шагу влево, ни шагу вправо…
Последствия любви Мирзо и Оксаны задели нерушимую дружбу народов в виде повреждений здоровья шахтера Кравчука от рук местного национала Мурадова и райком компартии решил высказать по делу свое мнение.
Судье Морквашенцеву накануне слушания дела позвонили из райкома и пригласили зайти на несколько минут к первому секретарю.
Тот, уже пожилой человек, на своем служебном потолке торопился на персональную пенсию, поэтому опасался любой острой ситуации в районе, дабы не смазать себе достойного выхода на заслуженный отдых. По возрасту и при полном отсутствии перспектив карьерного движения ценил покой, равномерное, постоянное существование в районе всего подконтрольного ему хозяйства от детяслей до горноспасателей. Тем более межнациональная тревога даже на таком личном фронте была ни к чему. Первый секретарь, вообще-то, не вмешивался в дела правоохранителей. У них свое республиканское и союзное начальство. Ну их, со всякими там кражами и драками в народе. Положено – разберутся. Но тут решил немножко поуправлять. Без конкретных указаний, а так: намекнуть, посоветовать судье действовать политически осмотрительно.
Получив такой совет, Морквашенцев его понял. Он уже получал за время своей службы уроки партийной дисциплины. Правда в разное другое время и от других партийцев. Но усвоил необходимость следовать их генеральной линии. Будешь, как говориться, прислушиваться, останешься под их всесильным покровительством. Загнешь свою линию – тебя пригнут и не распрямишься. Поэтому легкий намек понял и приуныл. Ему мотивация секретаря понятна только с одного бока: суди строго, как только предел закона позволяет.
Вроде ничего конкретного не сказал партийный секретарь, но на самом деле позицию обозначил между слов: ты, парень, смотри, не ерунди и с посягательством на дружбу народов будь суров и беспощаден.
Не настаивал, мягко с улыбкой наставлял секретарь, по отечески, думал помогает правосудию в делах разбираться, мудрости своей, наверное, радовался. Только не понимал как всякий со стороны даже легкий шепоток сбивает судью со своих мыслей, взращенных на собственных знаниях, накопленных опытом разборок человеческих драм, когда не начальник ты, а вообще неизвестно кто: священник, отец-мать? Расставляешь людей по их заслуженным добром или злом местам. Когда же сбивает судью с чистых свободных мыслей подсказка, то кажется, что их подмазали, подпортили. Главное, что уже не своей волей решение принимаешь, а чужой, ты не судья – чиновник.
Дело Мурадова рассматривалось с выездом в поселке. Народные заседатели приглашались местные, националы. Ограничились помещением опорного пункта милиции. Против ожидания народу пришло мало. В основном родственники и самые близкие. Без ярких эмоций, шума и вскриков как бывало по делам с житейской основой.
Показания Оксаны судья зачитал именно то, что она говорила на следствии. В общих чертах о неприязни мужа к водителю Мирзо, оснований для которой не было. Всё. Не вдавался в подробности Кравчук, вяло повторяя о неправильном поведении Мирзо, якобы тот пытался ухаживать за замужней женщиной.
Подсудимый свои действия объяснял оскорблениями от Кравчука.
Больше никаких подробностей.
– Всё как-то несерьезно, с половинкой истины о событиях. Какие такие позывы двигали этих людей? – подумал судья, слушая их всех и не находя платформы для своего мнения, – болтаются две руки: левая и правая, посередине кто? Сердечка здесь уже нет. Улетело. Без него до жизни не добраться.
Обвинение поддерживал сам прокурор района. Из местных. Видимо он тоже побывал у секретаря райкома, потому что в своей речи упомянул и национальности, и дружбу народов. Мягко начал, вкрадчиво бархатом вежливых слов про честь и достоинство народов Союза. Потом тоном посильнее коснулся задач перестройки, а уж дальше… схватился за голову, качал ее туда-сюда, зашелся в печали о незрелом еще воспитании местной молодежи. Феодально-байские пережитки затронул.
Ошеломил публику, вогнал в оцепенение обоих виновников этого грустного "торжества" и добавил каленых слов в адрес Мирзо Мурадова. Когда в финале речи попросил суд лишить его свободы на три года – никто не вздрогнул, таким логичным эта мера всем показалась. Загнал людей в осознание крайней опасности для общества подсудимого Мурадова, до такой степени, что могло показаться: испрашиваемого наказания ему еще мало.
На таких волнах защитник едва плавал и еле-еле вообще удержался от слов благодарности прокурору за столь политически правильное выступление.
Ушел суд совещаться. Морквашенцев и два народных заседателя. Взволнованных каждый по-своему. На судью речи состязавшихся участников процесса большого впечатления не произвели. Много он всего слышал. Тут лишь прочел между строк прокурорское полит задание и о том думал – как его преодолеть. Но уже привыкла душа не болеть. Как у врача иммунитет против чужой боли, крови и страданиям.
Писал приговор молча, и народные заседатели молчали. Наконец по тексту дошел до завершения: какое наказание назначить Мурадову – самые главные, решающие слова.
Положено по закону первыми народным заседателям высказаться, потом судье.
– Мы за условное наказание, – оба были едины, – виноват, конечно, Мирзо, но какой он преступник? Несчастный человек – вот и всё. Мы века своей жизнью жили, всё что между нами происходит от рождения до смерти в обычаи крепко уложено. Приезжие люди разболтали их, как чай в стакане, от этого разброд пошел. Наш народ не против приезжих. Наоборот, с вами все люди лучше жить начали, богаче, сытыми стали, одетыми, учеными. Но огрехи тоже случаются, орех колешь – он не всегда ровно открывается. Это понимать надо и учитывать. Вы, белый народ, старше, новую жизнь лучше знаете, умнее, поэтому прощать должны наших ребят, когда они по-своему на ваших женщин внимание обращают. Они по-другому их понимают. Так что пиши уважаемый: условно!
– Да нет, нельзя, – Морквашенцев сопротивлялся, в душе соглашаясь с ними, но служба мешала, только тут ощутил как мало у него на самом деле свободы, чиновничья вертикаль давит. Тем более система нападений на Кравчука от Мурадова. За то уже наказывал.
– Нет, – повторил, – реально свободы лишать нужно, пишу: полтора года.
Он занес над бумагой ручку. Но писать ему не дали. Заседатели: один справа, другой слева крепко его за руки взяли и обездвижили.
– Нельзя, уважаемый, – говорили мягко, но держали крепко, – нас двое, по нашему мнению приговор пиши, соблюдай закон.
На миг замерли и замолчали все трое.
– Правы ведь, – подумал судья.
– Посмотри в окно, – вдруг сказал один заседатель, – видишь, вон рядом семья Мурадова стоит, судьбу свою ждет.
Морквашенцев повернул голову к окну. Была уже осень, шел дождь, видимо давно. Заседатели – не заметили. Недалеко от окна стояла маленькая, худая женщина, накрывшая себя от дождя какой-то накидкой, а главным образом натягивала ее над несколькими ребятишками, видимо подмерзавшими от холодного дождя и ветра. На босых ногах у женщины были надеты резиновые галоши, точно также были обуты дети: без носок, да и одеты явно не по погоде легко. Видно теплого-то и не имелось в их гардеробчике. Наверное, и гардеробчик тоже отсутствовал.
Морквашенцев чуть дернул руки, но держали его крепко, тот же миг среагировали.
– Не надо, судья, мы грех не возьмем и тебе не дадим. Не мучай себя, видим, что и ты не хочешь человека зря в тюрьму отправить. Ну так и действуй смело, как настоящий богатырь – кахрамон по-нашему. Ты, судья, ведь кахрамон, если власть над народом имеешь.
Морквашенцев и не думал им сопротивляться, чего-то такого ждал от народных заседателей. Толчка что ли. Такого, чтобы оттолкнула его какая-то сила от заскорузлой, ссохшейся формальной линии службы, какую он не ожидал встретить после института, но попал в нее, так как, казалось, другой и нет вовсе.
Оказалось, что есть! Конечно, если ты кахрамон в своем деле, а не оруженосец. Есть у него свобода, да еще какая! Закон не просто ее перед ним открывает, а даже в глаза толкает: смелее, не трусь. Кахрамон!
Вышли из совещательной комнаты, огласил условный вердикт судья, голосом не совсем обычным, но торжествующим. На свободе оставался Мирзо Мурадов, с испытательным сроком в два года, то есть не бей, не дерись и будешь дальше вообще не судим.
После процесса, улучив минутку, прокурор подошел к Морквашенцеву и тихонько, не для всех, шепнул:
– Правильно сделали, ответственно, вы настоящий кахрамон! Народный Раис, председатель то есть. Я не мог по-другому говорить, моя служба зависимая, а вы свободный судья по закону, по Конституции.
Секретарь райкома себя вообще не обозначил. Возможно, в душе был согласен с приговором. В душе да, по службе – большой вопрос.
Курица по-еврейски
Черт знает, что это были за годы – пятидесятые прошлого века, время моего детства. Самое замечательное заключалось тогда в ощущении счастья, хотя еще не спала со страны трудная военная пелена.
Да… повальное счастье, то есть такое, какое свойственно хмельному человеку, когда все вокруг светлое и доброе: куда ни глянь – везде хорошо.
Теперь, поразмышляв, представляется, что обеспечивала это состояние особая энергетика. Особенная своим неиссякаемым источником, исходившим от каждого человека и изо всех вместе рядом и, казалось, навсегда. Испускал энергию всякий индивидуально, но она объединялась с другими источниками, представляла собой уже совершенно единое качество. Эту энергию не видел никто, как и электричество, но ощущал всякий, попадавший в ее поле.
Определить такую необычную силу и всеобщую суть, качество и состояние не представлялось возможным. Только какие-то составные части: потоки, дуновения той энергии могли определяться совершенно конкретно.
Таким потоком, окормлявшем тогда наших людей было их всеобщее и, даже кажется демонстративное, равенство друг другу.
Конечно я вывожу это на примере нашего двора в большом сибирском городе, где за хорошим добрым забором удобно разместились: двухэтажный дом и два флигеля еще дореволюционной постройки, возведенные основательно, не как-нибудь там перезимовать, а на десятки и даже сотни лет. Так потом и оказалось – века полтора они точно простояли. Из толстых бревен: темных и высушенных временем, строения эти даже снаружи выглядели уютными и теплыми.
Это был мир добрых людей! Жители-соседи – все по тем временам существовали в одном потоке, в каком не было ни богачей, ни бедняков и это скрепляло разных и даже очень разных людей сваркой тепла и дружбы.
Между домами в особом уголке среди кустов сирени в беседке по вечерам мужики играли в домино, чаще в карты: в "шестьдесят шесть" – мирную без коммерции игру. Светила прикрепленная под навесом сверху электрическая лампочка, накрывая своим как бы куполом столик и небольшое пространство вокруг, где допоздна, без крика и шума азартно шлепали королями, дамами, вальтами и другой мелочью будучи бок о бок шофер и бухгалтер, каменщик, торговый работник и даже любил, наверное, больше всех карточную игру один инженер. Иной раз подсаживался свободный от службы боевой майор.
Что же было общим? Всё, что есть в жизни. Во-первых, почти у всех один и тот же доход на жизнь – зарплата, у кого-то огород и от туда приварок. А так разница не большая. Выходило, что кичиться друг перед другом некому и нечем. Привыкли.
Во-вторых, еда у всех почти одинаковая, из одного магазина за углом, почему-то прозванного "Колокольчиком".
В-третьих, досуг схожий: кино рядом в клубе чаеразвесочной фабрики или в трех кинотеатрах города и тоже для всех одинаково.
В-четвертых, пятых и так далее, в разных обыденных мелочах сходство: у мужчин кепки, у женщин платки.
Да куда говорить! Уборная в укромном заугольнике для всех общая: и для инженеров, и для дворника. Другой градации профессий для того времени и не назову. Ни купцов, ни перекупцов и предпринимателей.
Равенство, от того покой на душе: ни зависти, ни злости, наоборот горе и радость вместе. Посмотрели бы, вы нынешние, на похороны из тех времен. Да… Гроб выносился во двор, ставился на две-три табуретки и все соседи кто ходил или хоть как-то передвигался выбирались проститься с усопшим на веки. Потом все провожали покойника, часто до могилы. Подобные фотографии почти у всех есть. Сохранились.
Эх! Черт знает, что за времена тогда в России были! Может плохо кому-нибудь было, да не помнится.
Особая вольница у детей! Во дворе целыми днями сами по себе действовали. О взрослом присмотре и мыслей не было. Тогда смычка складывалась по возрастам, у каждого своя ниша: дошкольники, младшие школьники, класса до пятого-шестого отряд, ну а дальше уже взрослеющий подрост.
По шесть лет, с небольшим недотягом до школы, нас было четверо: азербайджанец Азик Надиров, украинец Юрка Глущенко, еврей Мишка Бликштейн и я, русский. Специально нации называю потому, что не имели они для нас никакого значения. Сколько помню ни разу ни разговора, ни намека, ни вообще тени какой или оттенка в общении. Одна порода, одна стая! Было бы смешно, если бы мы тогда начали делиться по национальному признаку или вопрошать друг друга – ты кто?
Осталась одна единственная фотография тех дней, где, обнявшись, замерла наша четверка перед фотоаппаратом. Азик обнимает Мишку, а я – Юрку.
Одеты одинаково: по-простому, для двора, а лица разные. У Азика грустный взгляд больших черных глаз, Юрка с веселой улыбкой, я вообще в непонятной печали и Мишка прищурился, чуть улыбаясь, как будто знает о жизни гораздо больше нас.
Сейчас, много лет спустя, нет сил оторваться от этой фотографии. Каким-то чудом сохранилась и взывает к памяти о тех днях, ранит печалью душу.
В сентябре, теперь знаю, череда еврейских праздников, оказались во дворе мы с Мишкой вдвоем. Но он с материнским поручением.
– Серега, – говорит мне, – мама велела ехать на трамвае к бабушке, позвать ее к нам. Гузку курке надуть, – добавил цель своего задания.
– Поедем со мной, одному скучно.
– Денег, – говорю, – на трамвай нет.
– А зачем, едем зайцами, бесплатно, – Мишка заулыбался, – проскочим. Из одного трамвая выгоняют – другой дождемся, так и попрем по одной да по две остановке.
– У меня тоже денег нет, – добавил. В то я поверил. Полное безденежье у тех дворовых пацанов абсолютно обыденное явление. Только потом взрослым дошло до меня, что конечно, на трамвай у Мишки копейки были, мать не могла в дорогу сыночка не снарядить. А как же иначе! Какая мама толкнет шестилетнего малыша на авантюру. Но он специально со мной сравнялся. Из солидарности, из благородства дворового.
И еще главное сейчас отмечается во мне. Вот ведь время какое! Шестилетки одни без родительского присмотра игрались по себе целыми днями на улице. Собой распоряжались как хотелось, да еще в дорогу на трамвай и автобус спокойно выпускались.
Благословенные, счастливые, добрые годы!
Хорошая идея! Какие еще сомнения? Конечно прокатимся. По делу, не просто так. Захватывает! Как на подвиг идем. Никакой опаски. Главное от кондукторши увернуться, а зацепит – так не побьет, высадит на первой же остановке. Да следующий трамвай подберет, глядишь – и второй, и третий. Доберемся как партизаны.
До трамвайной остановки не шли, бежали легкой рысью с подскоком. Не терпелось начать приключение.
Народу в трамвае много. В миг втиснулись в тамбур. Такие тогда они были: особенные, с тамбурочком вроде как сени в домах. От того, наверное, какие-то особенно уютные. В два комочка сжались у заднего окна, едва в него выглядываем на побежавшие назад рельсы, дома, людей.
Кондукторша, женщина крупная, силенка есть, иначе как по трамваю двигать на его ходу, пассажиров туда-сюда править. Такое от кондукторши впечатление, что весь салон она насквозь видит: кто с билетом, а кто без.
Липнем к взрослым, за них прячемся – прошла, даже глазом не повела. Так, значит еще одну остановку проскочим.
Между собой переговариваемся по особому, слова коверкаем, чтоб ни кто ничего не понял. Рот скривишь, сквозь зубы шепелявишь, только сами себя и понимаем. От того смешно нам. Так со смехом, весло и ехали.
Теперь-то понятно. Видела кондукторша двух зайчат, виду только не подала, мол пусть забавляются малыши, скоро кончится детское их время, заберут в службу жизни заботы разные. С детских копеек не разживешься и не обеднеешь. Трамвай государственный: есть доход, нет дохода – всё равно ходить будет по своему вечному маршруту. Течет жизнь как река – начала нет и конца нет. Так думалось.
Наверное, остановок десять проехали, когда Мишка, углядев знакомые места, скомандовал: выходить. Это была уже окраина города. Дома вдоль улицы стояли деревянные, но в два этажа, городские, хотя окружали их уже огороды, как в деревнях. Стояла готовая к копке картошка, уже повятая осенью, пожелтевшая, другая зелень. Даже голосили петухи, а им отвечали гавканьем прицепные к будкам собаки.
Мишка шел уверенно, видно не первый раз. Вошли в подъезд на четыре двери. Толкнулся в одну. Конечно, двери днем не запирались, только на ночь. Вошли в коридорчик и как будто в другую атмосферу попали. Запахи стояли совсем не такие как у нас. Какие-то другие. Все равно чистые, живые, даже приятные, вроде как съедобные.
Телефонов тогда у простого народа не имелось, о мобильниках даже фантасты не заикались, так что появились мы с Мишкой в этом доме очень даже неожиданно.
Услышав наше вхождение, вышла, видно из кухни, бабуся, именно так напрашивалось слово. На вид добрая, с темным каким-то лицом, но взглянула на нас строго – как выстрелила.
Как бы не обрадовалась внуку.
– Ты чего один, без взрослых, – спросила жестко, чуть злобно показалось, как будто ее навестить в одиночку его вина.
– А это кто? – дальше ткнула в мою сторону длинным и тоже темным пальцем.
Мишка ни сколько не растерялся, не стушевался, видимо знал ее манеры, бойко и с весельем в голосе стал объяснять кто такой рядом с ним и зачем мы пожаловали.
– Мама просила сегодня приехать, гузку надуть, – изложил он цель визита.
– Какую гузку? Ты чего такого непонятного говоришь. Зачем она тебя послала, что нужно-то сделать ей? – Сердилась. Мне сделалось неудобно.
В общем долго она Мишку вопрошала, пока наконец не поняла в чем дело.
– Эх ты, чем мать слушал. Сказал бы сразу, что с курицей дела делать надо. К празднику по нашему обычаю ее приготовить, фаршировать. А то гузку надуть, да гузку надоть. Придумал тоже!
Старуха в миг подобрела, глаза уже не стреляли в нас, а светили по-доброму. Она завела нас на маленькую кухоньку, усадила за стол, налила чая в стаканы, не граненые, а тонкого стекла круглые и даже так старалась угостить, что получилось капнуть чуть через край. Поставила по блюдцу с мягким, как я понял, вареным яблоком, облитым медом, очень от того сладким. Квартира пахла именно этой сладостью.
Провожая у двери, в след посмеялась, узнав как мы зайцами ехали.
– Эх вы, лопоухие, знать надо – дети до семи лет в общественном транспорте бесплатно могут ездить. Мама же тебе, наверное, говорила.
– Да забыл я, – оправдывался Мишка, видимо пропустил мимо ушей эти материнские слова. Точно – лопоухий.
Так что сняла с нас партизанскую тревогу бабуся.
Обратно ехали свободно, но от того скучно. Без игры в прятки с кондукторшей, которая проходила мимо нас совершенно равнодушно понятно почему. Неинтересно ехали, мы молчали, уже не было нужды для забавы коверкать слова. Без веселья ехали.
На своей остановке сошли, что-то даже устали, вроде как поскорее до дома добраться захотелось.
Смотрю: Мишка совсем приуныл, больше того – грустный стал, печальный, как будто обидел кто.
– Ты чего, – спрашиваю, – заболел, простыл, грипп подхватил?
Как обычно под осень народ грипповал, объявляли по радио, что беречься надо, друг на друга дышать поменьше. А мы, такое дело, в трамвае туда-сюда среди народа. Надышали на Мишку заразой.
Мишка боком смотрит и так глаза делает – кажется заплачет.
– Знаешь, Серега, а ведь я еврей, – убито говорит и мается, по лицу видно. Скривился, сморщился. Видимо подумал обо мне, как не в свойский дом привел и с еврейской своей бабушкой познакомил. А надо ли было меня в свои еврейские дела втягивать.
Сказал, как повинился и за себя, и за всех своих родичей. Словно признался в чем-то нехорошем и снисхождения просит.
Нет выхода из этой ситуации у него, обречен вечно с этим словом таскаться и ни с того, ни с сего унижаться перед всеми, как будто ущербный какой-то.
Непонятно откуда пала на меня, ударила в сердце, в голову необыкновенная жалость к другу, такой силы, что страшно стало. Сам не знаю и не понять кто надоумил не впадать в сочувствие и не мазать ему душу снисхождением великоросса: мол не печалься, живи рядом, не обидим. Другое озарение пришло.
– Ха, – сказал я лихо, по-казацки разухабисто, – подумаешь – еврей, я тоже не русский.
– А кто ты, – он остановился и замер, внимательно в меня вглядываясь, словно выискивая особенные черты другой нации или вообще нечто инопланетное.
– Кто, кто, хохол, – я брякнул первое, что пришло в голову, не пойму как, хотя больше во мне было восточных, бурятских черточек. Глаза с раскосинкой. Родова моя уж лет триста проживает в этих сибирских местах.
Но не в этом суть. От такого откровения моего, ложного абсолютно, изменился вдруг Мишка, повеселел даже. Опять к нему вернулся прежний детский беззаботный облик.
Разная масть против козырей к друг дружке тесней лепится! Так это или не так – нет истинного ответа. Но тогда мне маленькому поступок мой правильным показался.
Только до сих пор не пойму и из головы не идет: почему хохлом назвался. Мог ведь себя и к евреям причислить.
С Великой войны всего ничего – десять лет прошло. Вся страна – фронтовики и рассказы их свежи и удивительны для будущих времен. Мой отец танкист, в сорок четвертом в танке горел, чудом экипаж его спас. По тяжелому ранению далеко лечить увезли. В Самарканд, а там кровь переливали. Много ее в том бою потерял мой папа. Рассказывал он о том как выжил во взрослой компании, а я подслушал, запомнил слова его, что донором ему был еврей. Кровь свою еврейскую русскому танкисту отливал. Отец смеялся и говорил, что он теперь еврей.
Сказал бы я тогда Мишке о том, что и я носитель их крови – правдивее может было бы.
Пытаюсь сегодня подвигнуть товарища, другого, конечно, уже давно осевшего в Израиле, сходить в синагогу и задать вопрос про кровь сведущему раввину. Да не хочет друг мой, как он считает, с глупостями умным людям надоедать. Тем более говорит: атеист я.
Много лет прошло. Уж давно Мишка из Сибири уехал. Говорили: кто помнил, что в Кишинев, в Молдавию еще в советское время его семья перебралась. Теперь осталось от тех времен: старая фотография, да в памяти то маленькое событие, никак не потревожившее ни землю, ни небо, да и до Всевышнего может быть не дошедшее.
По другому привиделся на самом деле глубокий смысл происшедшего: маленький Мишка Бликштейн уже имел ощущение существования в своей отдельной скорлупке.
В нем, в этой человеческой капельке, поместилась вся сущность его народа и не изъять оттуда даже искринки, никак и никогда не изменить ее первозданную суть, раз и навсегда собранной необыкновенной концентрацией, неосязаемого дыхания предков. Всех без исключения. От Авраама и Сары. Таково пшеничное зерно. Крупинка, взятая в ладонь, урони, дай снести ветру и нет ее. Положи в землю – вытянется в пшеничный колос. Положи и попробуй поколдовать, вложить в зерно другое начало, окропи любой водой, исполни любое заклинание – все напрасно. Из земли упрямо поднимется единый, тот самый пшеничный свет.
Сруби, растопчи, сожги – пшеничное зерно умрет, но все равно останется пшеничным зерном.
Господь из Египта вывел древний народ, но и их нынешних вывел тоже. Нить поколений непрерывна, место каждого сегодня берется от того начала, какое никогда не умирает.
Радости живут и печали тоже. Все беды, унижения, все мучения испившие за века этим народом – они есть в каждой капельке. И будь зернышко это меньше в сто крат пшеничного зерна, в ростке его опять будет жить вся история народа.
Далеко не сразу уловил я еще одну печать Мишкиной печали, может быть самую болезненную – это страдания от неприязни без всяких оснований других народов к евреям, среди которых им приходилось неприкаянно жить.
Теперь стараюсь на праздник Рош аШана, Новый год сам приготовить курицу по-еврейски, фаршированную.
|
|
