Миг Жизни

На медведя

Миг Жизни

По кладбищу друг за другом шли несколько человек вслед за мужчиной, который нес на руках маленький гробик. Люди скорее скользили как тени, казались явно не к месту здесь, где обычно с печальным торжеством заносятся солидные домовины, чтобы поставить последнюю печать, завершающую достойный, достаточно долгий путь усопшего человека.

Скорбная процессия зарывала в землю кукольную коробочку навечно запершую видимо еще не распустившуюся жизнь. Оттого печаль объяла все вокруг таким накалом что обрывались вообще всякие смыслы и надежды на благое появление человека на свете.

Отчего же оказался таким кратким этот миг жизни ребенка, уходящего в землю навсегда.

Грустная история начиналась обычно.

Люба Комарова работала сверловщицей в механическом цехе текстильного комбината, а ее муж там же фрезеровщиком. Они в один год пришли на комбинат после училища. Оба не хотели ни институтов, ни техникумов. За станками они зарабатывали хорошо, побольше некоторых инженеров, не говоря уже о разных там бухгалтерах и экономистах.

Сверловщик – специальность не такая простая, как может показаться. Отверстия под болты и другие детали требуют точности по месту на изделии и по своему диаметру. Поэтому - это квалифицированная работа.

Сверлильные станки разные по фигурам и размерам, по назначению в цехе имели свой отсек. Когда Люба работала на одном, то другие стояли неподвижно, повесив головы – шпиндели с клювами сверл, и казалось, что они ее ревнуют.

- Да, да, - думала она о них как об ухажерах-неудачниках, - не вам я досталась, а фрезеровщику Виталику, он живой и теплый, не то что вы: железяки холодные, грубые. Чуть промахнешься сверлом никогда не выручат. Виталик если услышит какой неровный скрежет в сверлильном углу, то сразу бежит на помощь.

Комаровым, как молодой семье комбинат выделил комнату в общежитии.

Не из тех многоэтажных кирпичных или панельных, с длинными коридорами, множеством комнат, со столовой на нулевом этаже, прачечной в цоколе и развеселой гурьбой молодых проживальщиков – где не бывает скучно.

Нет. Это был старенький, барачного типа щитовой одноэтажный домик на четыре двухкомнатные квартирки, с одной кухней, общей на всех ванной. Он подлежал сносу и с одного крыла уже никто не жил, вход туда закрывал дощатый щит. Оставалось два еще жилых места. В одно и вселились Комаровы, а в другом, как оказалось, уже живут их ровесники, тоже молодая семья по фамилии Сверчковы: Толя и Поля.

По молодости, да еще по как – то пересекающимся фамилиям быстро подружились. Уже в первый вечер Толя и Поля пригласили их на ужин, выставили бутылку вина, хорошо угостили. На завтра опять пришли: снова совместный ужин с бутылочкой.

- Неудобно все время в гости ходить, - на третий день заявила Люба, - теперь к нам пригласим. Тоже неплохо поужинали и, естественно, выпили.

Так и повелось. Вечер у Сверчков – вечер у Комаров - шутили потом.

Как – то попробовали без бутылочки, не получалось уже, не то общение: без открытости, без теплоты, главное не очень весело.

Мужчины первые запротестовали: подумаешь одна бутылочка и вообще, что это за ужин – на сухую.

Винцо убывало, разговоры прибавлялись, взращивались как трава из земли только быстрее конечно: раз и тема. О работе постоянно судачили, перебирали косточки начальству. Делились своим прошлым, с удовольствием вспоминали детство и юность. Со смешками о первых встречах со своими половинками.

Ближе к бутылочному донышку начинали обсуждать политику. Угрозы мировой войны и тому подобное.

- Пых война – фыр тайга, - любил успокаиваться Сверчок и начинал восхвалять наше вооружение, против которого все другие страны просто еще не доросли.

Привыкли друг к другу по-семейному, по-родственному. Вместе время быстро летело, без скуки.

Женщины друг с дружкой рассуждали, а что, выпьешь, расслабишься, дневные заботы уйдут, в ночь под одеяло к любимому мужу прижимаешься как птичка – тепло и сладко.

Через год за ужином открывалась вторая бутылочка, но скоро с алкоголем Любе надо было прекращать.

Она забеременела, к некоторой зависти Поли Сверчковой, почему – то бездетной. Сидеть же за столом и только глядеть как выпивает Виталик, оказалось не по душе. Больше даже по своей зависти. Теперь из-за такого состояния, совместные вечера постепенно сводились к одному – двум в неделю. А после и по нескольку недель Комаровы и Сверчковы встречались мимоходом.

Единственно, что обнаружила в себе Люба – это тоску по вечерним посиделкам со Сверчками, главное с бутылочкой. Реально хотелось выпивать бокал другой винца. Не столько чувствовать его вкус, сколько получать наплывающие следом ощущения: незаметный подход тепла, сначала слегка на лицо, потом наполнение груди и появление необыкновенной легкости во всем теле. Еще минуту назад ничего не было и вдруг все менялось. Свежее дышалось, свободнее начинали гулять и даже шалить мысли в голове, пряталась печаль, как будто стесняясь появления нового гостя – хорошего настроения, хотелось жить. Особенно жить. Казалось, что теперь сбудется все, что только можно себе представить. Сверчки – муж и жена испускали притяжение к себе, как самые близкие родные. Хотелось обняться с ними. Даже приходила несуразная мысль вообще объединить их комнаты в одну общую квартиру и стать одной семьей на веки вечные.

Выращивать в себе ребенка первый раз было делом чрезвычайным, особенным, поэтому Люба береглась по всем правилам и родила легко.

Мальчонка получился здоровеньким, бодрым, хорошо ел, крепко и много спал. Назвали Егоркой.

Как только перевели его уже на обычную еду, посиделки Сверчков и Комаров возобновились, но уже на новом витке. Две бутылочки стали обычной нормой и выпивались до самого донышка.

Оборвались неожиданно: с огорчениями и радостями. Сверчки получили квартиру. Она оказывается давно была проплачена, но строители затянули свои дела вдвое против обозначенного в договоре срока. Молчали об этом, чтоб не сглазить – оправдывались Сверчки. В новом многоэтажном доме на седьмом этаже, совсем рядом. Теперь хмельным рассуждениям об общем жилье пришел полный конец.

У Комаровых денег на свое жилье не было, даже мечталось об этом лишь иногда, как о несбыточном.

Легкая печаль от съезда Сверчков скоро сменилась на ощущение удачи. Комаровы остались в общежитии – бараке одни. Теперь ванная и санузел принадлежали только им и никому другому. Хоть все это оборудование изветшало и держалось как - будто из последних сил, но жить еще можно было. Водопровод действовал, электричество не давало повода для беспокойства – что еще надо. Строение – главное оказалось целым.

Комаровы к своим двум комнатам присоединили одну Сверчковую, просто прорезав в стене дверь и стали обладателями трехкомнатной квартиры со всеми удобствами. Хоть и в доме, давно осужденном на снос, но с потерявшимися неизвестно где исполнительными документами.

Виталик работал, Люба сидела дома с Егоркой. Скучала, до тех пор, пока однажды, на прогулке, не встретила Полю Сверчкову. Разговаривали больше часа и все не о чем. В конце концов Сверчкова предложила заходить к ним в гости, когда Виталик будет на работе. У того неделя была в первую смену, неделя во вторую.

Люба с удовольствием начала заходить. Сначала ради того, чтобы хорошенько разглядеть как обустроились Сверчковы: ремонт, мебель и вообще. Потом стала оставаться на обед вдвоем с Полей или на ужин уже на троих: плюс Анатолий.

Тихий Егорка в это время просто играл сам с собой, катая машинку, складывая какие – нибудь цветные палочки или кубики.

Застолье не обходилось без бутылочки и Люба снова раз за разом входила в блаженное хмельное состояние.

К приходу со смены Виталика, она уже практически трезвела, чистила зубы, полоскала рот душистой водой и он ничего не замечал.

Конечно такое случалось не каждый день, но все чаще и чаще.

Когда приблизился срок выхода на работу Люба не обрадовалась, а наоборот запечалилась.

- Не горюй, - ободряла Сверчкова, - выйдешь на работу и опять детей с Виталиком сделайте. Подумаешь – несколько месяцев дырки посверлишь, потерпишь и опять три года на свободе. Дети у тебя видимо смирные, в муженька твоего будут. Егорка без больших забот у тебя растет, а будет еще лялька, так они играть вместе будут.

Хороший совет сладко лег на душу. Люба легко его исполнила и через год родила девочку. Ребенок опять получился спокойный, без каприз, да еще как картинка. Розовощекая с зелеными Любиными глазками, светлыми, вьюнком волосиками – загляденье. Пеленаться не любила. Старалась вырвать ручки и ножки из своей обертки. И помахивала ими, лежала тихонько, словно таилась, чтоб не заметили таких вольностей.

Девочку назвали Мальвиной. За алые губенки, румяные щечки и кудрявый пучок на голове, быстро приклеили ей свое домашнее имя: «Морковка». По-другому, по-настоящему уже называли редко.

Виталик работал, меняя смены, день-ночь, день-ночь. Кукольная морковка размахивала пухлыми ручонками, как птенец крылышками, как будто хотела взлететь. Егорка ходил в детский сад, а Люба зачастила к Сверчкам. Быстро отучила дочку от груди и опять стала выпивать, с удовольствием уходя на время в другой, приятный мир.

Застолья у Сверчков превращались в ежедневную выпивку с утра и допоздна. Полина не работала, а Толику в новых домах всегда находилось дело по сантехнике или электрике. Он приносил в дом неплохие деньги, а часто спиртное, все больше водку. На этот напиток скоро перешла и Люба.

Время от времени к ним присоединялись новые люди, больше мужчины, заходившие часто со своей выпивкой. Люба пила все больше и чаще. Перестала стесняться Виталика, возвращалась домой пьяненькая. На все вопросы отвечала дерзко, а он оказался в таких ситуациях бесполезным.

- Тюфяк! – повторяла про себя с удовольствием Люба, - «отбривала» с ходу, по-военному, - радовалась своей уверенной победе над ним. «Отбривала» и уходила в ванную. Там плескалась долго, час, может дольше. Слегка трезвела и умело покоряла Виталиково недовольство.

Несколько раз забывала забрать вовремя с детского сада Егорку. Воспитательница знала кому звонить: бабушке, матери Виталика. В конце концов та перехватила у таких родителей внука, и он практически стал жить у нее. Поселок небольшой, все рядом, так что как бы и не разъединились с сыном Комаровы. Когда хотелось – виделись.

Однажды у Сверчков появился новый мужчина. Выпили как всегда, он немедленно стал ухаживать за Любой. Она, жившая уже в состоянии отчуждения от мужа, холода и вражды неожиданно поддалась новичку их компании. Глядела на него смело, чокаясь рюмкой с ним отчаянно выпивала особенно лихо, опрокидывая в себя по полной.

Мужчина называл Любу «пацанка», видимо ее имя вылетело из его пьяной головы. Но ей это нравилось. Задевались какие – то новые струнки в душе. Виталик был простенький и ласки его были примитивны, а тут одно только необычное слово заставило ее помолодеть. Он вызвался ее проводить, но непонятно как привел к себе. Люба осталась у него на ночь.

Проснулась еще в темноте раннего утра. Спохватилась, вспомнила кто она, откуда. Впопыхах оделась, тот кто был ночью рядом спал тяжким пьяным сном, не проснулся.

Выскочила на улицу, с трудом поняла где находится и в какой стороне дом.

Виталик не спал, сидел одетый, видимо куда- то ходил, искал ее.

Люба, не чувствуя себя виноватой, наоборот испытала к нему приступ неприязни, злобы, как боли. Он был в растерянности. Вообще уже давно ощущал происходящее как будто это не с ними, а они только присутствуют здесь.

Он начал выговаривать Любе, в словах запинался, произносил обычное в таких случаях: «Где ты была!» Она отвечала сердито: «Где была, там меня уже нет!» Как обычно собралась улизнуть в ванную, быстро скинула платье. Виталик ахнул.

- Ты без трусов! Она глянула на себя, на него, вскочившего с выпученными глазами, похлопала себя там, где должны быть трусы, ей вдруг стало неожиданно весело, она засмеялась, накинула халат и только тогда нашлось у нее время для ребенка. Наклонилась, поцеловала ее, обдав на выдохе горячим водочным перегаром.

Когда вышла из ванной Виталик уже уходил на работу.

- Можешь перебираться к мамочке, - сказала она ему в дверь – тебе Егорка мне Мальвинка. Ей было весело и отчаянно одновременно. Тяжело от произошедшего, но легко от неясных надежд.

Тихий Виталик оказался еще без мужской твердой воли, той самой держащей границы семьи против всяческих чужих покушений, внутри которых с теплом и добром действует женщина. Вечером собрал вещи и ушел.

Вольность распахнула перед Любой новую жизнь, она бросилась туда без оглядки. Теперь она почти целыми днями пропадала у Сверчков или у своего нового мужчины. Все было рядом, и она через каждые два часа бегала проведать Морковку. Покатилась по жизни быстро, как с горы.

Виталик принес деньги, сказал – алименты. Люба глядела на него и не понимала: как это она могла выйти за него замуж. Казался невзрачным, против ярких, веселых мужиков в ее новых компаниях.

Круг ее знакомых стал шире, новый муж водил ее по другим квартирам, оттого она могла проведать дочку все реже и реже. Когда забегала домой, то ее всегда встречал запачканный, неопрятный ребенок, превратившийся из сказочной Мальвины в тряпичную куклу.

Люба сердилась, кричала, даже шлепала ее, кормила уже чем попало, не выбирая среди детского питания что получше.

В один из дней, новый муж объявил Любе план на завтра: день рождения товарища за городом.

- Недалеко, - сказал он, - тебя мой кореш до дочки на мотоцикле подбросит.

За городом оказалось километров двадцать, на чьей – то даче, простом деревянном маленьком домике с участком. Праздник дня рождения на самом деле превратился в обычную пьянку. Без особой подготовки, без разбега. Пили быстро, как сорвались с голода. Люба не поняла даже, а кто именинник. О ней вообще подзабыли, и никто везти ее обратно не собирался.

- Да ладно, - убеждал новый муж, - ничего там у тебя не случится, завтра с утра поедешь. Выпей лучше.

Люба уже пьяная приняла стакан, потом другой, дальше ничего не помнила. Когда началось утро – осталось в голове смутно. Как день проскочил не заметила. Не понимала где спит и с кем.

Любина разгуляй-жизнь давно попала на учет участковому Тищенко. Он время от времени заглядывал в ее барак. Даже разговаривал с ней, пытался убедить бросить пьянство. Человек он был молодой, не женатый, дерзких ответов Любы стеснялся, а тут он не видел ее уже дня три. Окна были темны и признаков жизни вообще не ощущалось. Тищенко решил проверить – все ли в порядке. Мало ли что; женщина все же пьющая, живет одна.

Пошел вместе с инспектором по детским делам Пляцковской. Тоже молодой сотрудницей, но энергичной, деятельной и боевой в общении со своим несовершеннолетним контингентом.

Барак выглядел заброшенным, безжизненным, темные окна источали тревогу.

Дверь никто не открывал, хоть Тищенко стучался долго и упорно. Пляцковская пыталась разглядывать, что там внутри через окно.

- Вскрывать дверь нужно, - решительно заявила она, - Комарова одна живет с ребенком, случилось может что. Ты участковый инспектор. Вправе в чрезвычайных ситуациях сам двери вскрыть.

Они поглядели по сторонам. Недалеко на лавочке сидела пенсионная троица: две старушки и старичок. Они охотно подошли и не дожидаясь вопросов заговорили.

- Любки несколько дней не видно, не заходила, не выходила. Ребенка совсем забросила, не гуляет с ней, на воздух не выносит. Как бы не случилось несчастья. Дверь открывайте, мы в понятые пойдем.

Дверь оказалась слабенькой, ломать не пришлось. Налег Тищенко, Пляцковская помогла – выдавили. Старое строение уже не держало.

Вошли. В квартире стоял густой запах плесени. Над детской кроваткой она вспухла облаком, как шар одуванчика. Сначала показалось, что в кроватке пусто, лежит какое – то тряпье. Но там был ребенок. Морковка лежала с закрытыми глазами, серая, зажав во рту край пеленки, видимо, пыталась всосать хоть какое – то питание. Мухи ползали по ее личику, цепляя что – то в уголках глаз и в носу, копошились в мокром тряпье.

Девочка не шевелилась, лишь чуть заметно вдохнула, шелохнулась, чмокнула губами, пытаясь высосать из края пеленки хоть каплю воды, хоть вообще что – то.

- Скорую! – закричала Пляцковская отмахивая мух и вытаскивая ребенка из кроватки. Та была липкая и скользкая как снулая и подгнивающая рыбешка.

Старушки охали, дед застыл, вытаращив глаза.

- В войну не видел такого, - только и смог прошепелявить.

Пляцковская уехала вместе с врачом на скорой, а Тищенко стал выяснять где искать Комарову.

Указали на Сверчковых и уже там выяснили место загородного пикника. Поехал один, не теряя времени. Нашел нужную дачу. Участок был пуст, обитатели видимо вообще не выходили на волю.

Внутри кто – то был за столом, кто- то спал. На диване у самой двери

 лежал мужчина не то зеленый, не то синий, не подавал никаких жизненных сигналов, казался мертвым.

Люба сидела, раскачиваясь, за столом. В одной руке водка, в другой редька на закуску.

Врач обрабатывал бедную Морковку с ужасом убирая слизь и мокроту с серой кожурки. В паху, в подмышках и даже на спинке шевелились крохотные белые червячки. Они не смывались, потому что неведомо чем вгрызлись в кожу. Их пришлось выковыривать иголкой. Врачиха удалила несколько штук, не выдержала таких страстей и упала в обморок. Пришлось за иглу взяться Пляцковской, у той нервная система оказалась покрепче. Но все оказалось напрасным. Как только ребенка оттерли, обмыли и влили питательное лекарство – она вздохнула несколько раз, чуть порозовела и умерла.

Морковки на этом свете не стало. Отец Виталик только посмотрел на нее тихо и заплакал.

Утром следователь возбудил уголовное дело против Комаровой Любови и сообщил участковому Тищенко, чтобы он доставил ее в отделение.

Люба спала и тому пришлось долго ее будить, объяснять зачем он здесь. Она одевалась, а Тищенко оглядел комнату. Все оставалось как вчера: плесень в детской кроватке, запах и полное запустение.

Когда он вел ее в следственный отдел, то Любу покачивало с похмелья, ему приходилось время от времени ее поддерживать. Она явно не понимала происходящего. По дороге им попался прохожий с пакетом, он нес несколько бутылок пива. Увидев бутылки, Люба встрепенулась как сокол на охоте.

- Мужик! Дай пивка, не могу умираю! – прокричала как перед погибелью она, тот без вопросов подал ей одну бутылку. Люба зубами сорвала крышечку и схватилась ртом за горлышко с силой и страстью, казалось перекусит его.

Тищенко растерялся и не смог удержать ее. А вырывать бутылку не стал.

Морковку похоронили в крошечном гробике, похожем на ящичек для игрушек.

Виталий с Егоркой вернулись в барак. Когда уголовное дело Любы передавали в суд, она высказала единственную просьбу; чтобы судья был мужчина, а не женщина. После тюрьмы она в этот поселок не вернулась. Говорят, что худо живет и Виталик. Попивает водочку, а Егорка опять с бабушкой.

На медведя

Старый товарищ, якут, много лет в республике на виду, в большом почете, прекрасный рассказчик, однажды при встрече поведал эту историю.

Повествую от его имени, как будто сам был участником тех событий

Рассказывал:

- За всю жизнь добыл четырех медведей. Всех помню. Особенно первого, взятого на берлоге.

В конце октября в Якутии снег лег уже зимний, плотный. Пышный и полный, как сало. Охотник Афоня Африканов пригласил с собой на медведя. Знатный был добытчик. Еще совсем молодым сразился с медведем. Отец его тоже охотник и дед, и прадед. Крупного зверя много раз брали. Уже не считали, тому предварительная история.

Однажды, уже глубокой зимой, отец выследил медведя-шатуна. Шатун опасный зверюга. Жира за лето не наел, оттого в берлогу не лег. Вот оттуда у него в голове такое чувство – жира мало, потому нельзя в спячку уходить. Смерть не минуешь. Знает ведь!

Ищет свою судьбу. Понятно ему, что зимой по застывшей тайге прокорма почти нет. Шанс выжить – один из десяти. Но есть шанс, а в берлоге нет.

Поэтому не готовит лежбища, а обрекает себя на голод, но на живой.

Отец Афони, тоже Афоня, по мужской линии они все Афанасии. Считается это имя от далекого прадеда идет, все, кого так зовут – удачливыми охотниками будут.

Старший Афоня до пятидесяти лет дожил, ни с одним медведем расправился, а вот с шатуном еще лоб в лоб не сходился. Но знал повадки, следы, читать знал как, у других охотников науку проходил.

Так вот ходил по тайге белковал и следы медведя увидел. Пошел по ним, но коротким ходом. Все же шатун. Место приметил, в поселок вернулся, в райцентр.

Время советское, начальники: военком, прокурор, главный мильтон – на виду, все возле них потереться не прочь. Но старший Афоня тоже как бы авторитет таежного дела. Так те начальники к нему с большим почетом, чем даже он к ним. В тайге живут – как без охоты. Сами-то городские, что и как не знают. Только по книжкам, а с ружьем побродить, да дичь пострелять – самое интересное мужское время провождение. И нужное тоже. Добыча – еда. Еще и чистейшая!

Чего такого в голову старшему Афоне ударило – эту тройчатку на шатуна пригласить. Опасно. Это не рябчиков гонять и даже не изюбра брать. Шатун! Слово даже о нем уважительное, сильное. Шатун и точка. Ни вперед, ни назад отступлений нет. Лев рычит, звонкие ноты берет, мол, услышал - уходи, а здесь рык с хрипом – дошло до тебя: к бою готовься. Шатун не побежит, сражаться будет – теперь ты его добыча. Льву что, не этого зверя сожрет, так другого. В теле всегда.

Но старший Афоня шатуна еще не брал и, наверное, первый раз в жизни допустил легкомыслие. Думал: раз летом легко справиться, то и зимой ничего. Поднатужиться только сильнее надо. Тем более следы есть, по следу медведя нагнать и с тыла его поковеркать. Это летом бывает, неожиданно для тебя из чащобы выскачет, успевай только, поворачивайся!

Тем более пяток собак, лаек на крупного зверя настроенных, с собой взять.

Так что пригласить начальников на медвежью охоту – значит побрататься с ними. Кому в поселке не хотелось бы.

В общем, собрались и пошли. Афоня с сыном – младшим Афоней, но уже за двадцать лет и тоже тайгу знает. Начальники все трое: военком, прокурор и главный мильтон. У каждого автомат «Калашникова» с полным рожком. Африкановы-то с ружьями, но мощными, двенадцатого калибра и пули надежные с ними - жаканы.

Встали поутру на лыжи и вперед. Давно снегопада не было, следы быстро отыскались.

- Недавно ходил, -  Афоня старший, их хорошо считывал. Команду дал, каким порядком идти. Первым младший пойдет – по целине лыжню торить, начальники за ним гуськом – тыл закрывают.

Пошли. Но кое-чего не учел Афоня. Направление ветра – раз; мороз сильнейший, под минус пятьдесят – два. Вроде малость, а на самом деле именно это ударило.

Они значит, по следу за медведем двигают, орудие приготовили, но видно не дошло до них, что голодный в смерть шатун не просто зверь – индикатор на запахи возможной добычи.

Учуял он их, и на ветер пошел. Получилось так: они за ним, а он по дуге всей беспечной компании  хвост пристроился. Ветерок в его сторону  - собаки не учуяли.

В общем, в одном «прекрасном» месте выскочил шатун, как раз с тыла. Рявкнул жестоко, под чью-то смерть. Обозначил, что отступа не будет. Начальники обмерли, ну и дриснули по сторонам – кто куда. Тем в недоумение медведя завели. Себе на счастье. За кем ему бросаться: один вправо, другой влево, а третий вообще черт знает, в какую сторону бросился. За секунды все в чащобу утопились. Себя спасли, а Афоню старшего со спины     открыли. Шатун на него. А тот-охотник! На автомате ружье вскинул, жаканом в оба ствола заряженным и курки нажал. Вот тут-то мороз свое дело сделал. Не человека, своего таежного жителя бедствующего пожалел. Мол, извини, земеля. Ничего поделать не могу – задание такое у меня от природы студить землю до весны. Лежать бы тебе в берлоге, да спать, но если не получилось, то, как могу – помогу.

Застыло масло ружейное. Не подумал Афоня, готовя ружье накануне. Обильно промазал, чтоб осечки не было. Мороза не учел. Загустела смазка, бойки не ходко, как надо, по капсюлям ударили, а чуть слабее. Не хватало, чтоб осечка случилось. Не стреляло ружье!

Шатун хватанул Афоню старшего с затылка и под себя подмял. Тот только крякнуть успел, а уж в медвежьих лапах забился, захрустел, захрипел.

Собаки по сторонам рыскают, гавкают, а на медведя бросится, не решаются. Он их вообще без внимания оставил. Вот тут-то и принял боевое охотничье крещение Афоня младший. Понял в чем дело, почему осечка. Нож выхватил и скок на шатуна сзади. Всадил ножичек по самую рукоятку, точно под лопатку попал. Удача! До сердца шатуна достал. Тот и обмяк, выпустил старшего. Да уже мертвого.

В общем, притащил сын отца в поселок. Весь народ сбежался. Бабы плачут, мужики молчат. Тут и начальники выползли, что собаки побитые – одна картина.

После того, кто как мог, удалились они из поселка. Стыдно за свою трусость. Могли ведь из автоматов шатуна изрешетить. Так нет, как рванули по сторонам – до самых первых оград поселковых без остановки метелили. Как потом меж собой разговаривали, никто не знает. С Афоней младшим не общались. Ни они с ним, ни он до них.

Тот самый Афоня Африканов, уже теперь не молодой, предложил медведя на берлоге взять. Разрешение на то нужное имел. Собрал группу: мой товарищ-рассказчик, да еще один охотник Тоботов, тоже опытный надежный.

На лошадях далеко в тайгу зашли. Снег там мелкий, лесной, так сподручней идти, ну и добычу не на себе вытаскивать. Сначала до зимовья Афониного добрались. В нем ночевали. Рано по утру ворон прилетел. Рядом на сосне уселся, и кричать начал: «куду, куду» Афоня вышел, голову задрал и тоже орать начал:

- Здорово Кирюха, здорово брат! Это я, Афанасий, медведя будить пришел и тебя проведать Кирилка!

Потом Афоня рассказывал про ворона.

- Давно знакомы, много лет. Когда охота начинается, он всегда прилетает и про себя рассказывает. Зовут его Кирилл, Кирюха. Старуха у него померла, он молодуху взял, да та лихая оказалась, завела шашни с молодым. Кирилл жалуется «куду, куду», сердится. У меня здесь и бурундук знакомый живет. Костя зовут. Ему буханку хлеба оставляю, он только выедает, корки оставляет. Старый уже, зубы плохие.

На место добирались уже пешком. Когда прибыли, собака Афони зарычала, забеспокоилась, хвост поджала. Он ее осадил, а своих напарников расставил по-умному. Тоботова за поваленное дерево – защита, другого за яму, хоть небольшая, но тоже, если что препятствие. Обе в ракурсе берлоги, но без перекреста.

Сам Афоня винтовку к дереву прислонил, стал вокруг ходить и ласково приговаривать:

- Ну, здорово, дедушка Миша, гости пришли. Вставай, встречай. Хорошо тебе спится, да пора на воздух. Видать ты хорошо лето провел, жир нагулял, а медведицу огулял, медвежат ей заделал. Большая семья у тебя должна быть. Молодец дедушка, свое дело знаешь. Но маленько тебя потревожим, поговорить надо. Свои новости тебе расскажем. Федька вот Тоботов нынче кабана взял. Знатный секач, хорошим весом потянул. Когда в тайге его разделывал для перевоза, тебе кое-что оставлял. Полакомиться готовеньким.

Афоня приговаривал, срубил две лесинки побольше ручного обхвата. Топориком заострил концы, и крест накрест перекрыл берлогу. Связал их, чтоб медведь, когда выскочит, задержался чуток. Как раз для прицела.

Напарники тихо сидят по своим местам. Страха нет. Афоня не только медведя умасливает, но и их успокаивает.

Срубил третью жердь.

- Теперь, однако, будить тебя будем, дедушка. Ленивый ты, гостей не встречаешь.

Запустил жердь в берлогу и заворошил ею. Не сразу, но разбудил зверя. Тот рыкнул раз-другой, но не вылазит, не хочет. Еще жердь завертел Афоня. Опять только рычание.

Наконец медведь схватил жердь зубами и стал тянуть к себе. Афоня к себе. Потягушки опять ласковыми словами сопровождает.

- Знаю, знаю, зубы у тебя крепкие и сильный ты знатно. Да все равно выходи, побратаемся!

Жердь разломалась, и вся ушла в берлогу. Вырвалась у Афони. Он отскочил, за винтовку взялся.

Медведь вырвался резко, сбил крестовину и прыгнул в сторону Тоботова. Разделяло их метров тридцать. Тот был готов стрелять, но зверь скакал то влево, то вправо, приседал и не попадал на мушку. Тоботов выстрелил как бы на упреждение. Попал, не попал – непонятно, но на мгновение замер. Этого хватило Афоне четко всадить пулю ему где-то возле уха.

Медведь не упал, а запрыгнул обратно в берлогу, скрылся. Стал невидим. Тихо. Ни звука, ни шороха.

- Какой ты, дедушка, егозистый. Взял бы, да лег сразу, а ты скакать! - Афоня постоял, подумал о чем-то, прислушался всей головой, шапку снял.

- В берлогу залазить надо. По-обычаю самому молодому. Давай, Тобот, Ныряй туда, проверяй живой он или готов уже.

- Нет, не сунусь! - Тоботов, как обрезал, - жизнь дорога, жена дома, дети.

- Афоня засмеялся. Ничего не сказал. Топориком стал разрывать ведомое ему одному место. Потом толкнул туда новую жердь.

- Молчит дедушка. Не шевелится. Готов. Он с берложьего жерла глубоко вниз залез рукой.

- Уши повисли. Если бы жив был, то они торчком стояли. Не робей Тобот, обычай такой: самый молодой за медведем в берлогу ходит.

Полез Тоботов ногами вперед, побоялся головой, но и так смелость нужна. Большой был медведь, семилетка. Страху нагнал.

Вытаскивали так: палку по команде Афонии Тоботов медведю между  зубов вставил, к концам веревки тонкие, но витые привязал, пасть замотали, чтоб не открылась, и втроем вытащили.

Разделывали тут же. Жир в две ладони на локоть лентой наматывали. Он на снегу таял. Брезент расстелили туда и положили. Афоня приговаривал уже печально:

- Прости, дедушка, Жизнь у тебя отобрали. Но и нам жить нужно. Ты хороший. Много жира даешь, мяса вдоволь. Польза от тебя большая. Теперь людям послужишь. Мы Богу помолимся, таежным духам жертвы поднесем, чтоб тебя на небе хорошо встретили. В вечной жизни там будешь. А нас здесь прости!

Про других трех добытых медведей товарищ не стал рассказывать. Видно пожалел их всех, и душа заболела. Переживал.

Комментариев:

Вверх

Вверх