Анатолий АВРУТИН
(Минск, Беларусь)
Из нового
***
Твердил себе: “Держись! Дорогам несть числа…”
Казалось мне, что жизнь, как женщина, светла.
Давно в ухабах путь. Тропинка чуть видна.
И жизни этой суть, как женщина, сложна.
Твержу себе: “Молчи! Зовёт к себе зенит…”
Телесный свет свечи, как женщина, томит.
Пеняешь на года, что, будто птицу, влёт…
Прозрений череда, как женщина, уйдёт.
И все мечтанья – в грязь… И бродишь, сам не свой,
Знакомых сторонясь… Как с женщиной чужой.
НАЁМНИК
Всё молчишь ты, всё мычишь, веранду крася,
Всё-то хмуришься, обиды не тая.
Без ноги домой пришёл “наёмник” Вася --
За наёмничество строгая статья.
Ехал к маме, а зовут в прокуратуру.
Ну а там тебе, какой, Васяня, смех?
В миг атаки наступил на мину-дуру,
Ей не важно – ты за этих иль за тех…
Всё равно – ты лишь наёмник для закона.
И не важно, почему остался цел,
Почему ты из последнего патрона
Перед пленом застрелиться не успел.
Почему ты и в бреду стонал по-русски,
А мальчишку-украинца не добил –
Только вышиб автомат в проёме узком
Да взбешённо прокричал ему: “Дебил…”
По какой такой неведомой причине,
Когда бил тебя в плену чубатый бес,
Не стонал от страха: “Слава Украине!”,
А чуть слышно прошептал: “Христос воскрес!”
“Следаку” ты скажешь, что поехал сдуру,
И теперь ты одноногий инвалид…
Крась пока что… Поутру – в прокуратуру.
Да с ногой, что, хоть оторвана, болит…
***
Я или Бог, или никто…
М. Лермонтов
Такое помнить был я мал.
Мне мама рассказала,
Что я в своей кроватке спал
В домишке у вокзала.
И тут с войны вернулся брат,
Назло всем похоронкам.
И мама плакала: “Свят, свят…”
И вновь в просторе звонком
Порхали ласточки, спеша
Птенцов своих приветить.
А в доме нету ни гроша,
А надо бы отметить…
Пусть не чекушку, хоть винца
Из ближнего продмага.
Но пуст бумажник у отца,
Без денег – ни полшага.
В зелёном ковшике вода --
Нет в доме даже чаю.
Тут я проснулся, вот беда,
Беседе помешаю.
И вдруг младенец, сам не свой,
Пострелыш из пострелов,
Коснулся ковшика с водой,
Вином водицу сделав.
Слегка почмокал… И опять
Скривился виновато,
Пока вином поила мать
Вернувшегося брата.
О том не молвив никому –
Старик-сосед -- Иуда,
Мать пронесла сквозь свет и тьму
Свершившееся чудо.
И не расспросишь -- нет нигде
Давно умершей мамы.
Но, если горько, по воде
Иду я к ней упрямо.
По торным тропам бытия
Ступаю еле-еле,
Гадая – я или не я
Тот мальчик в колыбели.
***
Был к зрелости совсем не долог путь –
Она явилась мне, как божья милость.
Я женскую впервые тронул грудь,
А женщина ничуть не отстранилась.
Я ей шепнул запретные слова –
Она поспешно расстелила плед и
Ничуть не закружилась голова
От первой в жизни чувственной победы.
Я вскорости ушёл… Была полна
Она смятенья -- рада, и не рада…
Не съёжилась упругая спина
От женского растерянного взгляда…
Я думал, что победы – мой удел,
Я пил любовь, не утоляя жажды.
Но лишь тогда и вправду повзрослел,
Когда тот взгляд настиг меня однажды.
Он в спину мне вонзился и прожёг
Одежду, душу цвета снегопада…
Я был силён, но выдержать не смог
Из прошлых лет вернувшегося взгляда.
***
«Жизнь зиждилась на мяснике знакомом,
На Юшине, который был поэт…»
Александр Межиров
«Прощание с Юшиным»*
Евгению Юшину
Я о другом… Другое всё здесь… Юшин
Не тот, другой… К торговле равнодушен,
Он неторопко свой готовит ужин,
Где отбивную, может быть, и съест.
Но может обходиться и без мяса –
Не та у Жени нынешнего масса,
Чтоб объедаться мясом на террасе,
Когда зовут писателей на съезд.
Конечно, помнит он года иные,
Когда в рядок писатели хмельные,
От юности и водки заводные,
Сидели в ЦДЛ… Кипела кровь.
Пусть сила их сюда вела иная,
Но, если доставалась отбивная,
Они могли, бездарность проклиная,
Отведать отбивную, хмуря бровь.
А что теперь? На съезде не горланя,
Сидеть в глуши на стареньком диване,
Напротив – полупьяный местный Ваня…
И пусть ты Юшин, пусть ты даже Блок,
Останется одно – сглотнуть пилюлю –
Мол, нас опять на съезде обманули,
И слово, будто стреляную пулю,
С дымком швырнуть в потёртый потолок…
Но Юшин наш достойного замеса –
Певец земли родной, а не Зевеса.
Изрядный сердцеед, но не повеса,
И том его “премногих тяжелей”…
Он не глядит на Родину с балкона,
Он Родиною дыщит озарённо,
Из пишущих – один из миллиона! –
Единое с поэзией своей.
А потому – здесь всё совсем другое.
У Юшина нет мыслей о покое.
Чуть беспокойство водкой успокоя,
Он вдаль глядит… Туда, где дали нет.
И пусть шумят иные на террасе,
И мясо жрут, и думают о мясе…
Гудит земля в словесном переплясе,
Когда молчит и думает Поэт.
_______________
* Имеется ввиду поэт-песенник Иван Юшин,
работавший мясником на Московском рынке
***
На море шквал неистовый
Катил за валом вал.
А он себе насвистывал
И что-то напевал.
Часовенка… Два крестика,
Иконка набекрень.
Поди, узнала крестника…
Ему ж заплакать лень.
Вернулся с поля чистого,
Казалось бы, устал.
А он себе насвистывал
И что-то напевал.
Не первая красавица,
Но верная жена
Смогла ему понравиться,
Теплом награждена.
Быстрее ветра быстрого
За “горькою” в подвал…
Смеялся… И насвистывал…
И что-то напевал.
Так и прожил с усмешкою,
Месил ногами грязь,
Не плача…И не мешкая,
И взглядов не боясь.
Призвал Бог – не речистого…
Пока народ рыдал,
Он, знай себе, насвистывал
И что-то напевал.
ЕГОРУШКА
Уже подрос, уже выплясывал,
Шустрее был день ото дня.
Взглянула баба дурноглазая,
И запечалилась родня.
Замолк… Устами онемелыми
Одно мычанье издавал.
Всё угольком водил на белом… И
Сносил опадыши в подвал.
Да всё глядел, покрывшись пятнами,
Туда, где стёжечка пуста.
И что-то видел непонятное
Сквозь прутья чёрного куста.
И лишь однажды, взвыв неистово,
Он в полночь всех перебудил.
А за окном огонь посвистывал,
И в дом стремился, многокрыл.
И не осталось бы ни пёрышка
От всей родни… Ни волоска,
Когда б не замычал Егорушка,
В чьём взоре – вечность и тоска.
А на бугре, за перелазами,
Куда тот пламень не дошёл,
Ревела баба дурноглазая,
И слёзы капали в подол.
ВОСПОМИНАНИЕ О ДВАДЦАТОМ ГОДЕ
Я вспоминаю двадцатый год, той смутной поры дела.
Я ждал тебя, и ты, в свой черёд, у банка меня ждала.
А мимо грузно текла толпа, навстречу ей шёл ОМОН.
Толпа во все времена слепа, толпе был покой смешон.
В толпе с гримасою шёл старик, безумно глядел студент.
Весь мир, казалось, был долгий крик среди красно белых лент.
Я им с балкона кричал: «Зачем?.. Куда вы такой толпой?..»
Толпе казалось – я слеп и нем, что может узреть слепой?
Толпе не страшно – она толпа, перечащий – одинок.
Ещё немного, и со столба, он свиснет, повешен впрок…
Вдали огнями сверкал вокзал, что был непривычно пуст,
И средний палец мне показал какой-то прыщавый хлюст.
Сосед взглянул и исчез опять, словцом пожалел ребят,
Но бросил: «Что нам с тобой кричать? А вдруг они победят?
Того гляди, побежит ОМОН – не выдержат вдруг «менты».
Ты будешь вовсе тогда смешон, и будут тебе кранты…»
Но страха не было, я кричал: «Идите, юнцы, домой!»
И бело-красный тот флаг играл, и воздух пропах тюрьмой.
И зарождалась в груди тоска, металась во все концы…
Крутили пальцами у виска обманутые юнцы.
А ты у банка ждала меня, хоть двери захлопнул банк,
И ветер гнал среди бела дня тобой обронённый бланк.
И были искорки золоты в бесстрашных твоих глазах.
Судьбы не знали ни я, ни ты, но был нам неведом страх.
Был воздух мрачен и воспалён, был дух воспалён и наг,
А на толпу наступал ОМОН, неспешно чеканя шаг.
И расступались и хмарь, и мгла, шёл пар от бетонных плит.
Я помню главное – ты ждала… Неважно, что банк закрыт.
***
Луна… Дорога… Снег… Ирина…
Промозглая ночная тишь.
С метелью слившись воедино,
Ты оглушительно молчишь.
Как будто сказанное прежде
Враз обратилось в забытьё,
И кто-то в нищенской одежде
Казнил дыхание твоё…
Мне не понять немые речи,
Шагов кричащих не понять.
Легла на худенькие плечи
Тоски согбенная печать.
Белёсой ночи одеяльце
Дырявит ветер-суховей.
Порыв, другой… Застыли пальцы
У тихой спутницы моей.
Дыханье сбилось беспричинно,
За пеленой не видно крыш.
Луна… Дорога… Снег… Ирина…
В ночи грохочущая тишь.
***
Мы расставались… Выла полночь,
Слабело женских рук кольцо.
А я лицо хотел запомнить –
Её любимое лицо.
Что я шептал – всё мимо, мимо…
Взаимно плакали сердца.
Лицо?.. На женщине любимой
От муки не было лица.
***
Нет Пушкиных… И Лермонтовых нет.
И нового Есенина не видно.
Без них совсем скудеет белый свет,
И за юнцов бесчувственных обидно.
А появись Есенин – что тогда?
В каком бы распроклятом “Англетере”
Его нашла бы чёрная беда
С кровавыми следами на портьере?
Неужто же, снедаемый тоской,
Задрав штаны, июлем невесёлым,
Бежал бы он кабацкою Москвой
За современным псевдо-комсомолом?
Куда бы он на розовом коне
Теперь скакал, искал какого рая?
Какой бы он наивной Шаганэ
Рассказывал, что здесь -- та Русь святая?
А что Онегин?.. Где б он был теперь,
Чем врачевал души сквозные раны?
Клеветники России рвутся в дверь…
Перевелись и Ольги, и Татьяны…
На что б направил Пушкин дивный дар,
Кому перчатку бросил бы от злости,
Когда держава вся – сплошной анчар,
Где люди – только Каменные гости?
Пусть Лермонтову многое дано,
Что б написал он, ведая про это,
Когда вся Русь -- одно Бородино,
И каждая строка – на смерть поэта?
Такое время, где не по пути
Стиху и лжи, сражению и птице…
Дано творцу лишь вспыхнуть и уйти,
Чтобы Творцом воскресшим воротиться.
***
А что там было?.. Да что там было?
Лишь мимо женщина проходила.
На краткий миг оказавшись рядом,
По мне скользнула безмолвным взглядом.
В том взгляде было лишь безразличье…
И что-то птичье, и что-то птичье…
Тревога в душу вошла несмело,
Как будто иволга вдруг запела.
И сердцу стало чуток теплее
На этой тихой пустой аллее.
И всё гляделось ей вслед, гляделось…
И что-то птичье чуть слышно пелось.
Она ж тотчас обо мне забыла…
А что там было?.. Да что там было?..
***
Вдаль кто-то растерянно брёл с фонарём,
Дрожал в темноте осторожный фонарь.
А мы пробирались по тропке вдвоём –
Наощупь искали дорогу, как встарь.
И то, что тропою казалось вчера,
Во тьме превратилось в колючую жуть.
И не было в сумке у нас топора,
И было нельзя нам назад повернуть.
А кто-то отчаянный брёл с фонарём,
Но нам в темноте посветить не хотел.
Лишь громко запел на зверином, своём,
О том, что камыш тёмной ночью шумел…
И было обидно нам шарить впотьмах
Дорогу, с собою не взяв фонаря.
И спичка сгорела, не пепел, а прах
Оставив на пальцах, закопченных зря.
А кто-то по кругу блуждал с фонарём,
Но мы повторяли: “Неправда, шалишь!
Во тьме всё равно мы дорогу найдём,
А ты себе пой про шумевший камыш…”
Что дальше – забылось… То ль дымную гарь
Заметили издали и помогли…
То ль в сумке на дне отыскался фонарь…
То ль просто синицы полнеба зажгли…
***
Есть два мгновенья… И в одно
их смешивать не надо,
Тогда над миром не взойдёт вселенская заря,
Когда на склоне января –
ни шёпота, ни взгляда,
Лишь это старое кино, просмотренное зря.
Есть два касания… В одном –
наив и трепетатье,
Когда ещё не выдал взгляд туманные мечты.
В другом стремление одно –
ускорить расставанье,
В момент разрушить или сжечь последние мосты…
Касанье рук, холодный взгляд,
шальное дуновенье,
Порыв на новую сменить всё ту же суету…
Всё остальное – третий миг,
мгновенное мгновенье,
Когда шагаешь из кино к сожженному мосту.
БРОШЕНКА
Оборвалось, где тонко…
Месяц, как родила.
Пышногрудая Томка
Мужика увела.
А ведь клялся-божился:
“Без тебя мне не жить!..”
По пол-дня не ленился
У ворот сторожить.
Повторял, что не встретить
Больше в жизни такой…
Мол, глаза твои светят…
Мол, не надо другой…
К свадьбе новое платье
Подарил, вертопрах.
И донёс ло кровати
В первый раз на руках…
И ходил у роддома,
Счастлив и удручён.
Хоть обмолвился: “Тома…”
Как-то раз в телефон.
Ничего не спросила,
Гордый сделала вид.
То ребёнка кормила,
То проклятый мастит.
То с младенцем сидела ,
То в аптеку бегом…
И пока суть до дело,
Он к той Томке… Тайком.
В одинокие ночи
Шепчет, вовсе без сил:
“Он ведь кашляет очень,
Хворь бы не запустил…”
Утром голосом ломким,
Огорчившись – дожди,
Позвонит этой Томке:
“За лекарством зайди…”
***
Недоброй вестью огорошена,
Под сенью сохнущих ракит,
Стоит изба, не огорожена,
Трубой закопченной дымит.
А рядом нет ни пыльной улочки,
Ни мальв цветущих, ни дымка.
Велосипед с погнутой втулочкой,
Ворот скрипучая тоска…
Лишь у колодца, тешась брызгами,
Черпнув ладонью из ведра,
Старуха в кофточке замызганной
В полубезумии мудра.
О чем она? О божьих правилах,
О том, что супчик не густой,
Что правнук шлёпанцы оставил ей –
Она в них ходит за водой.
Что солнце встало за скворешнею,
Что грязи в бочке – через край.
Что день промчит… И радость вешнея
Уйдет за старенький сарай.
Пройду… Кивнёт… На миг оглянется,
Вслед перекрестит: «В добрый путь!..»
И что-то горькое останется,
Чтоб после в памяти мелькнуть.
***
Расстёгнутый ворот… Спеши -- не спеши,
Уже ничему удивляться не надо,
И тихая боль одинокой души
Не тише, чем шёпот уснувшего сада.
И каждая буковка, как полустон,
Что в горле твоим же рыданьем задушен.
И в мире уже ни концов, ни сторон,
А только одни заплутавшие души.
Им больно вставать со скрипучих колен
И больно нести пустоту и усталость…
И гул не идёт от натруженных вен,
Где в тусклой крови и мечты не осталось.
Лишь утлая лужа звездами полна
Да клёкот сменил соловьиное пенье.
А были ведь песни на все времена…
Но то времена… А теперь безвременье…
***
И чего он глядит исподлобья
На изломе тревожного дня?
Взгляд колючий
да шея воловья…
Чего надо ему от меня?
Вот шагнул…
Вот почти уже рядом.
Вот с опаской гундосит сквозь тишь:
«Чего надо тебе?..
Чего надо?..
Ты зачем исподлобья глядишь?..» | 
