| |
3 июля свой очередной день рождения отмечает один из самых известных русских поэтов современности Анатолий Аврутин.
Присоединяясь к многочисленным поздравлениям, поступающим в его адрес, публикуем новые стихи Мастера.
Анатолий АВРУТИН,
(Минск, Беларусь)
ПУСТЬ РУССКИЙ ПОЭТ БУДЕТ РУССКИМ ПОЭТОМ…
***
Поэт в России – больше, чем поэт…
Евг. Евтушенко
Забудется всё, что и не было главным,
Останется самый главнейший секрет,
Что русский поэт должен быть православным,
А, если не так – он не русский поэт.
И пусть повторяют: «Всё в мире от Бога,
А Бог, у поверивших в Бога, один…»
На свете религий достаточно много,
Для русских поэтов Господь триедин.
И пишут, перо заключив в троеперстье,
Чтоб светлой молитвою строчка лилась,
Чтоб слово звучало там, будто предвестье:
«Не смей… Не солги… Не испачкайся в грязь…»
А «больше иль меньше…» – забудем об этом,
Поэтов средь «больше, чем…» вряд ли найдёшь.
Пусть русский поэт будет русским поэтом,
А всё остальное – лукавство и ложь.
***
Юрьевич – по отчеству, русский – по Отечеству,
По Отчизне-родине малой – белорус…
«Убирайся!..» – слышал я от различной нечисти,
Но, назло той нечисти, нет, не уберусь.
– Ни к чему, несчастненький,
русским словом мучиться,
Ты России-матушке всё равно чужак.
Позабудь же русское! Предавать научишься –
Нынче без предательства не прожить никак!..
Русь была великою, а осталась вдовушкой –
Видишь? Грады рушатся, затупился меч.
Нету там Есенина, чтоб запеть соловушкой,
Да и песню русскую некому беречь.
Русь не ценит, Юрьевич, и своих сказителей,
Ни к чему там, Юрьевич, твой негромкий слог…
Так живи тихонечко… Поминай родителей,
Заберись куда-нибудь в тихий уголок.
Жди – вот-вот Россиюшку растерзают нелюди –
Силушка былинная навсегда ушла.
Улетают с родины даже гуси-лебеди,
Всё страшатся пламенем опалить крыла.
Знаю, знаю – вороги ходят тропкой узкою,
Ходят поджигатели с факелом в руке…
Если и в Россиюшке смолкнет слово русское,
Здесь оно послышится, в нашем далеке…
***
Переводя поэтов Дагестана,
Я многое узнал про Шамиля.
Он был имам… Под знаменем Корана
Он правил… Был суров… Но и земля
В краю орлов его боготворила,
Великим величал любой мюрид.
Играла в нём та внутрення сила,
Которую народ боготворит.
Он был неуловим, когда в сраженье
Разбито было воинство его.
И, обратив в победу пораженье,
Исчез, как тень, в пещерах Ахульго…
А, впрочем, я сегодня не об этом.
Суровейший имам, вступив во власть,
Под страхом смерти запретил поэтам
Писать стихи… Совсем, как пить и красть.
–Но как же так? – поэты завопили, –
Угодно Богу наше ремесло.
Аллах писал стихи… Пусть спят в могиле
Писавшие, любым врагам назло.
Но мы-то, мы… За что нам эти страхи?
Такой закон – не божеский закон.
И с думою высокой об Аллахе,
Отправились к имаму на поклон.
Он выслушал… Вгляделся в эти лица,
И повелел, подняв тяжёлый взор:
«Ну что же… Тот, кто смерти не боится,
Пусть пишет всем смертям наперекор.
А остальным не сметь… Казню за это…»
И смолкли борзописцы… Так имам
Враз отделил творцов от не поэтов…
Вот так бы нам… Вот так бы нынче нам…
МИШКА
Где Мишка Дудник, где закон…
С очередной придя отсидки,
Татуированный и прыткий,
Геройством похвалялся он.
Рассказывал, когда впервой
Он, сопляком, попал на зону.
Его учили, Бог ты мой,
Житью по волчьему закону.
Могли и череп проломить,
Пилой черкнуть на пилораме…
Принёс отрядный, волчья сыть,
Журнал с какими-то стихами.
Стихи там всем до фонаря,
Но рядом красовалось фото.
Вгляделся Мишка… И не зря –
Знакомое мелькнуло что-то.
Дружить нам было недосуг,
Да и сдружились бы едва ли …
Он в снимок пальцем ткнул: «Мой друг..»
И зэки бить его не стали.
Передавали тот журнал,
Боясь в пылу порвать страницу.
Вернулся Мишка…Обещал,
Что за спасенье расплатится.
Смешно… Но вечером глухим
Я шёл по Грушевскому скверу,
И вдруг услышал: «Поглядим,
Кто здесь отчаянный не в меру…»
Их было пять, а может, шесть,
Нетрезвых и с татуировкой.
И по глазам легко прочесть:
«Попался… Экий ты неловкий…»
Сам виноват – не сделал круг.
Теперь родным ходить в печали.
Но вдруг услышал: «Он мой друг…»
И зэки бить меня не стали.
Был Мишка Дудник среди них,
И не вступись он, мне бы крышка.
Где тот журнал, что спас двоих?
Куда ты канул, Мишка, Мишка?..
***
Глаза закрою… Звёзды, фонари
Сливаются в одно струенье света.
Тот свет везде – и в небе, и внутри,
Им всё озарено и всё согрето.
Почудится – навек рассеян мрак.
Страшиться тьмы отныне нет причины…
Глаза открою – в жизни всё не так:
Вновь ни звезды, ни лампы, ни лучины.
И сам себе кричу я: «Замолчи,
Не трепещи от ужаса и страха!
Ведь где-то есть в чернеющей ночи
И белый снег, и белая рубаха…»
***
Старый снимок в альбоме
Пережил столько лет.
Никого на нём кроме
Пятиклассника нет.
Тот малец большеглазый,
Никого не виня,
Шепчет грустную фразу,
Изучая меня.
И, почти виновато,
Вопрошает с тоской:
«Неужели когда-то
Мной был старец такой?..»
***
Праздник великий – Никола.
Солнце – одно на двоих.
Женщина в платье до пола –
Нынче не носят таких.
Нынче не модно, я знаю,
Долу глаза опустив,
Руки к груди прижимая,
Что-то твердить про разрыв.
Мы же одни… Мы же рядом.
Всей и преграды – твой взгляд…
Как ты смогла этим взглядом
Выстроить столько преград?
Чем я виновен?.. Не надо,–
Хоть я к любому готов,–
На расстоянии взгляда
Ни объяснений, ни слов!
Просто от дола до дола
Чёрная, чёрная бель.
Просто дивится Никола,
Что мы не смяли постель…
***
Напрасный труд – по Грушевке идти,
Пытаясь вспомнить детские проказы.
Я помню переполненные “ЛАЗы”
И к третьей школе топкие пути.
Автобусный забывшийся маршрут
С вокзала вёл на Грушевский посёлок.
Одиннадцатый номер… Ох, как долог
Для опоздавших был тот ход минут,
Когда неспешно вправо повернув,
Автобусик с вокзала возвращался,
По лужам шёл, к заборам прижимался,
Девчонке фарой лихо подмигнув…
Здесь домики до самых до окон
Порою в землю тихо уходили.
И кто-то за углом кричал: “Уби-и-ли…”,
С “убитого” сгоняя пьяный сон.
Но вечно здесь царил какой-то дух,
Не то блатной, а, может, полубраткий:
Мог голубей сманить бандюга хватский,
Но детвору не трогал и старух.
Здесь, если драка, то у молодых…
Мне помнится, как Мишка криворотый
Донёс соседку хромую к воротом,
А следом – голубятнику под дых…
Еще ранимы девочки у нас,
Ещё стройны, от жизни не обабясь…
И, провод перерезав, Игорь Бабич
Спасает от контрольной пятый класс.
… Всё нынче изменилось – и дома
Высотные стоят, как саркофаги.
В двадцатом здесь вывешивали флаги –
Ленивцы с помрачнением ума.
Проспект широкий… Станция метро –
Названье выворачивает души.
На Грушевке не сыщешь нынче груши,
И всё, что было дорого – старо.
К тому, что есть – ни возраст не влечёт,
Ни память сердца – ей всё чаще внемлю.
А тротуар влечёт, влечёт под землю –
Пока что лишь в подземный переход…
***
Какие свиданья? Какие объятья?
Какое сиянье влюблённых очей?..
Мне просто запомнилось белое платье
И узенький бантик на левом плече.
Мы что-то серьёзное с ней обсуждали
Среди посвященного знаниям дня.
И я всё кивал, не вникая в детали…
Но локоть случайно коснулся меня.
И только… Мы дальше – опять про науку.
И что-то я, кажется, ей отвечал.
Но сердце запомнило тонкую руку
И узенький бантик, что лился с плеча.
А после гадал я в порыве несмелом,
Да так, что морщинка набрякла у рта,
А что же такого в том бантике белом,
Что так обожгло прикасанье тогда?
***
Тот мальчик, что себе не изменил,
Заговорив про скорую разлуку,
А после руку, вздрогнувшую руку,
Тебе на грудь неловко положил…
Где он теперь? Куда его судьба
Забросила в непрошенной разлуке,
Кому свои уверенные руки
Кладёт на грудь?.. Та женщина слепа.
Не видит, что он смотрит сквозь неё,
Как сквозь него ты некогда глядела.
Пускай дрожит твоё нагое тело,
Души его не жажди – не твоё.
Он сам себе… Он сам себе чужой,
Чужой рукой твоей касаясь груди.
И он твоим вовек уже не будет,
Он был твоим – но только не с тобой.
И душу ты дарила не ему,
Хотя игриво ласку принимала.
Где этот мальчик?... Нет… Ушёл во тьму.
А что душа? Давно её не стало…
***
Кончался день, напрасный и пустой,
И грезилось в пустом самообмане
О невысокой женщине чужой,
Что мимо шла в прозрачном сарафане.
Ни имени, ни взгляда… Ничего,
Что б нас связать могло хоть на мгновенье.
Прошла, как призрак, только и всего,
Исчезла, будто белое виденье.
Мне показалось: “Всё это не вдруг!
Такая ведь – одна из миллиона…”
Прошла, в душе оставив полузвук,
Что прочих звуков выше на полтона. |
|
