А. Кузнецов родился 19 августа 1929 года в Киеве.  Когда гитлеровцы взяли под контроль Западную Украину и Белоруссию, будущему писателю только исполнилось 12 лет. В это тяжелое время он вместе со своей семьей (мама, дедушка, бабушка и кот) жил на окраине Киева в Куреневке.  «Бабий Яр» - книга Кузнецова о его личном опыте пребывания в немецко-фашистской оккупации. Первые наброски книги, по словам самого автора, делались «по горячим следам». На бумаге книга о войне, о зверствах немцев, да ещё и написанная от лица ребёнка представляет большой интерес. Важен и политический контекст, в котором она была написана – в 1961 году вышло стихотворение Е. Евтушенко с одноименным названием, в котором общий наднационально-трагический подтекст «Бабьего Яра» смещался в сторону темы исключительно «еврейского вопроса». Согласно легенде, Евтушенко задумал своё стихотворение, как раз находясь на месте трагедии вместе с Кузнецовым. В письмах Эвен-Шошану (переводчику и литературному редактору, родившемуся в Минске и позднее уехавшему в Израиль) Кузнецов так писал о задумке своего «Бабьего Яра»: «Я не пишу, как Евтушенко, исключительно о трагедии еврейского народа, это у меня лишь часть общей человеческой трагедии»[2]; «Мнение, что Бабий Яр – это могила только людей еврейской национальности – неверно, и Евтушенко в своём стихотворении отразил лишь один аспект Бабьего Яра»[2]. Он подчёркивал, что своим произведением в противовес Евтушенко хочет показать всю международную глубину проблемы.  

Вплоть до своей эмиграции Кузнецов был обласканным советской номенклатурой писателем, его произведения печатались в «Роман-газете», «Юности», «Новом мире», а жил он в Туле в трёхкомнатной обкомовской квартире. Особо интересен тот факт, что Кузнецов активно сотрудничал с КГБ.  В письмах Эвен-Шошану периода 1964-1969 гг. он ничего не упоминал о жестокости советской цензуры и о разных судебных перипетиях, которые ему приходится претерпевать в «ужасном СССР», наоборот он сетовал на западные издания, которые для того, чтобы лишний раз опорочить СССР, готовы и на обычный подлог с намеренным искажением перевода: «Возможно, Вы слышали о скандальном переводе этой моей повести, сделанном во Франции издательством Лионского архиепископства, когда она была грубо искажена с явно антисоветскими целями. Я возбуждал процесс, который и выиграл» [2]. Личность Кузнецова как «ярого советчика» была известна и зарубежом, в своих мемуарах Лев Владимиров-Филькенштейн (близкий друг Кузнецова лондонского периода) так его характеризует: «приближенный и обласканный» [1]. Вполне можно предположить, что произведение его изначально задумывалось именно как, если не опровержение «Бабьего Яра» Евтушенко, то уж точно огромное его дополнение, без которого упоминание о трагедии кажется кощунственным (в либеральной истории и массовом сознании случившееся в Бабьем яре закрепится как один из начальных этапов Холокоста, а гибель людей не «избранной» национальности почему-то уйдёт на второй план и забудется).

Структурно роман состоит из четырёх уровней повествования: 1) взгляд юного мальчика; 2) авторский взгляд; 3) вырезки из газет, документов; 4) воспоминания других людей. В первоначальном своём варианте «Бабий Яр» представлял из себя антифашистское и антивоенное высказывание, произнесённое человеком с советским взглядом. Отчасти именно благодаря такой структуре Кузнецов после миграции смог «перекроить» посыл своего романа. К политически-мотивированным высказываниям, направленным против нацистов, добавлялись пассажи против Сталина, Ленина, НКВД и так далее. В Лондоне произведение Кузнецова «преобразилось» настолько, что оно буквально стало русофобским – русские или советские люди стали для него «запуганными людишками», которых испокон веков «ловят и колотят чужие и свои» [1, c. 368]. 

О самом формате, именуемом Кузнецовым как «роман-документ», также стоит сказать пару слов. Во вступительной главе автор с первых слов декларирует: «Всё в этой книге – правда… <…> только подлинные факты и никакого домысла» [1, c. 35-40].  В то же время в книге используются слухи, непроверенные рассказы людей. Буквально в начале первой части Кузнецов повествуя об отступлении Красной Армии пишет: «Говорили потом, что они забегали в дома, умоляли дать штатское платье, и бабы давали поскорее какое-нибудь тряпье, они переодевались, надеясь скрыться, и бабы топили в выгребных ямах бесполезное оружие и гимнастерки со знаками отличия». Возникают вопросы, насколько правдивы подобные рассказы и проверял ли их автор? Так один из схожих эпизодов, начинавшийся с «прошёл слух» был объяснен подобным образом: «…про караимов у меня написано: “Прошёл слух” – и я передаю то, что слышал» [2]. Караимы (последователи ответвления иудаизма, опирающегося только на Танах) у автора внезапно пошли на расстрел с именем Христа на устах. Если под понятие «документа» как свидетельства подобная форма изложения ещё подходит, то о какой-либо фактологичности не может быть и речи. «Правда» Кузнецова, как мы покажем далее, меняется в зависимости от того, под чьим крылом он находится.

В 1966 году «Бабий Яр» в неполном варианте вышел в «Юности» огромным двухмиллионным тиражом, далее в 1967 году в «Молодой гвардии» в более широком варианте было напечатано ещё 150 тысяч копий романа. Причём доподлинно неизвестно, насколько произведение было урезано. Позже в предисловии к израильскому изданию «Бабьего Яра» Кузнецов будет писать о маленьком окошке среди «государственного антисемитизма», в котором роман якобы чудесным образом вышел, и среди прочего напишет «меня не выпускали из СССР 8 лет». Во всех случаях факты говорят сами за себя: публикация романа в крупных изданиях, поручение студии Довженко снять фильм по произведению (по контракту Кузнецов должен был написать к нему сценарий), в 1968 году Кузнецов писал, что по всему СССР проходят встречи, посвященные его «Бабьему Яру» [2], работой по продвижению романа на Запад занималась государственная организация «Международная книга» (между прочим передававшая зарубежным издательствам более широкий вариант «Бабьего Яра», как указывает сам Кузнецов в  письме от 01.11.1967); в период с 1961 по 1969 год писатель был во Франции, Чехословакии, Болгарии (3 месяца!) и дважды в Венгрии; Однако внезапно всё меняется: в 1969 году Кузнецов, отправившись в Великобританию для «сбора материалов» для романа про Ленина, сбегает от представленного за ним наблюдать сотрудника КГБ и из ближайшей телефонной будки «случайно», связывается с Дэвидом Флойдом (экс-агентом КГБ, который, после того как был пойман с поличным, перешёл в МИ-5), работавшим на тот момент в Daily Telegraph, и с сотрудником «Радио Свобода»* Львом Владимировым-Финкельштейном, а после в ускоренном порядке получает политубежище. И всё это происходит максимально оперативно, хотя Кузнецов на момент своего приезда в Лондон даже не знал английского языка. В таком же ускоренном порядке Кузнецов завязывает сотрудничество с издательством «Джонатан Кейп», а также получает личного литературного агента. Интересным является и тот факт, что, только приехав в Лондон, Кузнецов уже имел при себе «огромное количество наличных» [1]. Финансы у него после перекройки «Бабьего Яра» закончились только в 1972, после чего он сразу же был устроен друзьями на «Радио Свобода»*, на котором и проработал до конца своей жизни.

В Лондоне Кузнецов отрекается от своей Родины (даже откажется от своей фамилии, за что над ним будут подшучивать, называя его «бывший писатель Анатоль»), переквалифицируется в западно-либерального пропагандиста и будет рассказывать о «варварском советском режиме», который не следует никаким правилам «свободных, цивилизованных стран». Собственную жизнь в Советском Союзе он характеризовал, как время страха и запуганности, кооперацию с КГБ объяснит как вынужденное зло для «побега», будет рассказывать о том, что «не сдавал своих знакомых», а «водил энкаведистов за нос, рассказывая им клюкву».

«Бабий Яр» в его послеэмиграционном варианте получает неприкрытый пропагандистски-предательский характер. Наиболее показательным с этой точки зрения является описываемый Кузнецовым эпизод со взрывом Крещатика. Если в первой редакции романа читатель может провести мысленную параллель между взрывом Крещатика и сожжением Москвы в 1812 году, как актами вынужденного пожертвования, направленными на лишение врага ресурсов и удобств, то в Лондоне Кузнецов ставит акценты таким образом, что жертва русского народа ставится ему в вину: «С другой стороны, уничтожать древний и великолепный центр столицы ради одной патриотической пощечины врагу, губя при этом и множество мирных жителей, – не слишком ли это?» [1, с. 108]. Задаваясь подобным вопросом, Кузнецов будто бы намеренно не берёт в разумение тот факт, что народ в те времена бился буквально за выживание своей культуры, своей Родины, себя в том виде, каком он есть. Поэтому фашистов и вынуждали сражаться за каждый клочок земли, нанося им урон при любом возможном случае. Известно, что, захватив Киев, многие высокопоставленные офицеры вермахта заселились именно в центральных районах: так, 24 сентября был взорван штаб 454-й охранной дивизии, уничтожен полковник Зейдлиц-унд-Глау, который командовал 29-ым артиллерийским корпусом гитлеровских войск, с приближенными к нему офицерами, а в общей сложности в результате произошедшего только в первый день скончалось порядка 300 солдат и офицеров вермахта.

«Лондонский» Кузнецов отдаёт «должное» всем отрицательным персонажам, каким только можно: фашистам, своему деду, который ненавидит всех. А вот когда речь заходит о коммунистах, о своих соотечественниках – им должное воздать у него желания не появляется. Так, взрывы на Крещатике, несмотря на то, что он сам приводит факты, что многие дома в центре Киева были заселены фашистами высоких званий, характеризуются им отрицательно. Сама операция выставляется им актом «ненужного варварства», на фоне которого цивилизованная Европа, сдававшая свои населенные пункты практически без боя, выглядит выигрышно. Самым изуверским вывертом Кузнецова является то, что всю вину за «Бабий Яр» он возложит именно на СССР. Он объяснит операцию по взрыву Крещатика, как провокацию со стороны Красной Армии, которая «развяжет руки» гитлеровцам. Такой ракурс меняет и всё последующее восприятие книги читателем: перед его лицом всплывает не зверство немцев, которые считали все народы, находившееся на территории СССР «унтерменшами», а «ответ» на «варварство».

Кузнецов в зарубежной редакции «Бабьего Яра» пытается показать Великую Отечественную войну как сражение двух родственных тоталитарных режимов, схожих флагами и своими методиками, в каждую отрицательную характеристику немцев добавляется сравнение с коммунистами. Автор буквально ставил знак равенства между СССР и Нацисткой Германией.  При чём Кузнецов даже не чурается прибегать к откровенной лжи – в одном из эпизодов, где пересказываются слова, сбежавшего из нацистского лагеря советского солдата Василия, он пишет, что фашисты относились к бойцам Красной Армии плохо по той причине, что Сталин поставил СССР «вне действия международного Красного Креста» [1, с. 214]. Фактически руководство Советского Союза в начале войны дало согласие на кооперацию с МККК.  Германия же в свою очередь либо уклонялась от выполнения своих обязательств по отношению к советским военнопленным, либо выполняла их спустя рукава. Отказ от сотрудничества был обусловлен именно тем, что он буквально ни к чему не приводил – политика фашистов по отношению к советским военнопленным обуславливалась далеко не международными конвенциями, а изначальными планами Гитлера на войну с СССР на уничтожение, а народы, которые проживали на этих территориях, должны были стать «рабочей силой», планы же, вроде «Ольденбург» и «Ост», подразумевали их истребление. 

Несмотря на то, что Кузнецов заявляет, что пытается отказаться от всяких «великих идей», «измов» и т.д., вечно, по его мнению, подталкивающих людей к насилию, система взглядов, по которой он начал жить после эмиграции – либерализм. При этом он выстраивает такую систему, в которой либерализм равен чему-то «идеальному»: свободному, гуманному, антивоенному, словом «безупречному». После эмиграции взгляд Кузнецова изменяется не только в отношении к СССР, но и к еврейскому вопросу – это происходит и внутри книги. Если в  1966 году он пишет Шломе Эвен-Шошану, что не желает, чтобы его книга в израильском переводе вышла однобокой («Я опасаюсь, что в Израиле могут сделать перевод тенденциозный, выбрав только то, что касается еврейской нации, и опустив остальное»[2]), то после эмиграции он сместит фокус с трагедии «Бабьего Яра» как обненациональной, на иное понимание: это трагедия в основном еврейского народа, притесняемого и фашистами, и советскими людьми.

Единственный персонаж книги, к которому Кузнецов питает неподдельное уважение, – колбасник Дегтярев (последняя глава, где он упоминается имеет название «Величие Дегтярева»). Его идеология проста: неважно, где и при каком строе ты работаешь, неважно как работаешь; главное – заработать побольше денег, от проблем можно откуптться взятками, людям во время голода сделать намеренно некачественную колбасу (ведь всё равно купят, так как выбора нет). Знаменательным является то, что Дегтярев, заработав на своих махинациях денег, уходит на «свободный Запад», где он сам себе может быть «хозяином».

Если рассматривать биографию Кузнецова, держа в уме описание Дегтярёва, многое получает своё объяснение: и внезапная трансформация взглядов и оперативность побега.

Список использованных источников:

1.  Владимиров, Л. Жизнь номер два / Владимиров, Л. //  Книгаго: электронная библиотека. – URL: https://www.knigago.com/books/prose-all/prose-contemporary/737187-leonid-vladimirovich-vladimirov-finkelshteyn-zhizn-nomer-dva/ (дата обращения: 11.09.2026)

2.  Кузнецов, А. Бабий Яр. – Москва: издательство АСТ: Corpus, 2026. – 704 c.

3. Кузнецов, А. Письма в Израиль: «Письма А. Анатолия (Кузнецова) Эвен-Шошану» / А. Кузнецов // Тредиаковский : сайт. – URL: https://2009.trediakovsky.ru/pisma-v-izrail-1964-1971/str/0/1 (дата обращения: 11.09.2026)

__________________

* признано иностранным агентом в России

Источник - журнал "Родная Кубань"

Комментариев:

Вверх

Вверх