О сией повести

В повести повествуется о московском Ивановском женском монастыре в страшные дни чумной эпидемии и бунта 1771 года. Действие происходит на Ивановской горке, близ Варварских врат Китай-города. В стенах обители – монахини, послушницы, игуменья Назарета, казначея Елисавета; под собором – подземная темница, где томится Дарья Салтыкова. За стенами – мор, паника, убийство архиепископа Амвросия, картечь Еропкина, прибытие графа Орлова. Судьбы узниц и насельниц переплетаются с историей Нитяной ярмарки, с песней «Салтычиха-Балтычиха» и с памятью о тайной узнице Досифее. Повесть основана на исторических источниках и церковном предании.

Ивановский чумной бунт

Предисловие

Иоанно-Предтеченский женский монастырь, именуемый также Ивановским, основан в XV веке. Первоначально он находился в Замоскворечье, а в 1530-х годах был перенесён на Кулишки, на Ивановскую горку, близ Варварских врат Китай-города. Обитель неоднократно терпела бедствия: пожары, разорения, упадок. В XVIII веке при ней существовала женская тюрьма для особых узниц, которых присылали Тайная канцелярия, Сыскной приказ и Раскольничья контора.

В лето 1771 года Москву постигла моровая язва, пришедшая с русско-турецкой войны через Молдавию и Украину. Смертность достигала тысячи человек в день. В городе начались паника, безвластие и голод. 15–17 сентября 1771 года вспыхнул чумной бунт, вызванный запретом архиепископа Московского Амвросия на молебны у Боголюбской иконы Божией Матери у Варварских врат. Толпа разграбила Чудов и Донской монастыри, убила архиепископа Амвросия, громила карантины и больницы. Подавлением мятежа руководил генерал-поручик Пётр Еропкин; позднее в Москву прибыл граф Григорий Орлов с гвардейскими полками и чрезвычайными полномочиями.

Ивановский монастырь стоял в нескольких сотнях метров от Варварских врат – средоточия бунта. Прямых свидетельств о разорении обители бунтовщиками не сохранилось, но она находилась в зоне волнений. В те годы в монастыре содержалась Дарья Николаевна Салтыкова, осуждённая за убийства крепостных; она пережила эпидемию и бунт в подземной темнице. В разгар мора, 13 октября 1771 года, скончалась игуменья Назарета. Управление обителью перешло к Измарагде, затем к Елисавете. Позднее, в 1785 году, в монастырь была привезена тайная узница – инокиня Досифея, по одной из версий – принцесса Августа Тараканова. При обители издавна шумела Нитяная ярмарка, а в церковном и народном предании сохранились песни о Салтычихе и память о двух Елисаветах.

Сия повесть излагает церковную жизнь Ивановской обители в годину чумы и бунта, основываясь на исторических источниках, архивных свидетельствах и церковном предании.

Глава первая
О том, как на Ивановской горке встало утро, и о том, что было слышно в том утре

Над Москвою всходило солнце, но не было в том восходе ни радости, ни света – токмо багрянец, тяжкий и мутный, яко кровь, разлитая по небу. Дым стоял над Замоскворечьем, над Солянкою, над Кулишками. Дым от костров, что жгли на перекрёстках по приказу начальства: можжевельник, полынь да навоз, дабы очистить воздух от заразы. И сей дым, смешавшись с туманом, стлался по улицам, забивался в щели, ел глаза, драл горло, и всяк, кто выходил в то утро из дому, крестился и шептал: «Господи, спаси и помилуй».

На Ивановской горке, на самой её вершине, за стенами белокаменными, стоял монастырь девичий во имя честнаго и славнаго Пророка и Предтечи Господня Иоанна. Стоял он там не первое столетие. Стоял ещё при государе Иване Васильевиче, при государе Феодоре Иоанновиче, при первых Романовых. Знал он и пожары, и разорения, и литовское разметье, и татарские набеги, и мор великий тысяча шестьсот пятьдесят четвёртого года, когда вымерла в Москве едва не половина жителей. Знал он и нынешнее лихолетье – но ещё не ведал, чем оно для него окончится.

В монастырском дворе, у колодца, стояла послушница Агафья. Ей было лет семнадцать. Лицо у неё было круглое, румяное, из тех лиц, что кажутся всегда немного детскими, даже когда человек уже не дитя. Родом она была из-под Дмитрова, из села Ивановского, что на Яхроме, и привезли её в обитель ещё отроковицею, по обету, данному матерью во время мора тысяча семьсот шестьдесят третьего года. С тех пор минуло восемь лет. Мать её умерла, отец сгинул в солдатах, и Агафья осталась в монастыре навсегда.

Она подняла ведро, поставила на сруб, перекрестилась и сказала тихо:

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас, грешных.

И в этот самый миг за стеною, со стороны Варварских врат, донёсся далёкий, глухой гул. Не крик, не песня, не звон – а гул, подобный тому, какой бывает на большой ярмарке, когда тысячи голосов сливаются в один, тяжкий, неразборчивый, гудящий голос. Агафья замерла с ведром в руке. Гул повторился, стал ближе, гуще, и в нём уже различались отдельные выклики.

– Грабят Богородицу! – кричал кто-то высоким, надрывным голосом. – Грабят Матушку!

Агафья поставила ведро на землю так осторожно, будто оно было стеклянное, и побежала к келии казначеи.

Казначея Елисавета Дмитриева в тот час стояла на молитве. Келия её была мала, темна, с одним оконцем, затянутым слюдою, и в углу – образа: Спаситель, Богоматерь, Иоанн Предтеча с блюдом в руках. Елисавета была уже в летах – под пятьдесят, – но держалась прямо, и лицо её, строгое, с крупными чертами, было лицом человека, привыкшего не жаловаться. Пострижена она была в тысяча семьсот сорок втором году, при игуменье Елене Филипповой, и с той поры пережила в обители многое: и бедность, и тесноту, и нестроения, и страшное дело о хлыстах, о котором не любила вспоминать.

Агафья вбежала без стука – не по чину, не по обычаю – и остановилась, задыхаясь.

– Матушка! – выпалила она. – За стеною шумят! Кричат: «Грабят Богородицу»! У Варварских врат!

Елисавета медленно повернулась от образов. Перекрестилась. Выпрямилась.

– Кто шумит?

– Не ведаю, матушка. Народ. Много народу. Я с колодца слышала.

Елисавета накинула на голову чёрный платок и вышла во двор. Двор был тесен, стиснут строениями: соборная церковь с востока, келии по обе стороны, трапезная с запада, амбары и ледники у самой стены. И во дворе уже стояли сёстры – иные с вёдрами, иные с просфорами в руках, иные просто так, вышедшие на шум. Все смотрели на запад, где за стеною и за кровлями городских домов лежал Китай-город.

Гул нарастал. Теперь уже можно было разобрать: толпа шла по Солянке, поднималась к Варварским вратам, растекалась по площадям. Голоса были разные – бабьи, мужицкие, детские. Но все они сливались в один, и в этом одном было столько страха и злобы, что Агафья невольно отступила к стене.

– Матушка, – сказала старица Марина, самая старая в обители, ей было уже за семьдесят, – матушка, запри врата. Запри, пока не поздно. Вспомни мор тысяча шестьсот пятьдесят четвёртого при государе Алексее Михайловиче Тишайшем. Тогда тоже так начинали. Тогда тоже кричали. А после – резали.

Елисавета не сразу ответила. Она смотрела на запад, туда, где над кровлями домов вился дым, и слушала. Слушала так, как слушает человек, который всю жизнь прожил при вратах и знает, что всякий шум имеет свой срок и свой конец.

– Не по чину нам самим врата запирать, – сказала она наконец. – Врата запираются по благословению игуменьи. А матушка Назарета недужна. Пойдём к ней.

Игуменья Назарета лежала в своей келии. Келия игуменьи была просторнее прочих, но и она была бедна: стол, лавка, образа, лампада да постель, на которой лежала теперь женщина лет шестидесяти, с лицом осунувшимся, серым, с потрескавшимися губами. Она была больна не первый день. Сначала думали – простуда, потом – горячка, потом – что-то страшнее. Лекаря в обители не было. Знали только, что в Москве мор. Знали, что мрут на Солянке, на Кулишках, в Замоскворечье. Знали, что в карантинах люди умирают сотнями, и что трупы вывозят крючьями, и что за чертою города вырыты ямы, в которых хоронят без отпевания.

Назарета управляла обителью десять лет, с восьмого дня января тысяча семьсот шестьдесят второго года. До того жила в Никитском монастыре, и там её помнили как женщину тихую, но с умом ясным и волей твёрдой. В Ивановском она приняла монастырь в разорении: кровли текли, ограда обвалилась местами, келии стояли без стёкол. Она выправила всё, что могла, писала прошения в консисторию, собирала вклады, но денег не было, а покровителей у обители не было тоже: после переноса столицы в Санкт-Петербург монастырь отдалился от царского двора.

Теперь она лежала, и не было при ней ни лекаря, ни лекарства – только отвар липового цвета да малиновый настой, которым поила её Елисавета.

Елисавета вошла, перекрестилась на образа, поклонилась.

– Матушка, – сказала она тихо. – За стеною шумят. Народ у Варварских врат. Кричат: «Грабят Богородицу». Не прикажешь ли запереть врата?

Назарета открыла глаза. Долго смотрела в потолок, будто там было написано что-то, чего она не могла прочесть.

– Врата запирай, – сказала она наконец, и голос её был тих, но твёрд. – Запри все. Святые врата – брусом. Калитку на восток – на замок. Воду с колодца брать, а за ворота никого не пущать и не выпущать. Кто постучится – не отворять.

– А ежели сёстры? – спросила Елисавета. – Ежели кто из наших в городе?

Назарета закрыла глаза.

– Кто в городе, тот в городе. Своими руками не отворишь – Богу ответ дашь. А отворишь – мор впустишь. Иди.

Елисавета поклонилась и вышла. На дворе её уже ждали сёстры. Она сказала:

– Матушка благословила запереть врата. Марина, бери ключи. Агафья, брус с амбара. Феофания, иди к восточной калитке, стой там и никого не пущай.

Сестры двинулись исполнять. Заскрипели петли, загремел брус, стукнул засов на калитке. Монастырь затих. И в этой тишине, вдруг, стало слышно то, чего не слышали прежде.

Из-под земли, из-под соборной церкви, из ямы, донёсся голос. Женский. Глухой, тягучий, будто шёл он не из горла, а из самой земли.

Голос пел.

Глава вторая
О песне, что слышалась из-под земли, и о том, кто её пел

Пела не монахиня. Монахини в эту пору либо стояли на молитве, либо шли по послушаниям. Пела узница. Та самая, о которой в Москве говорили шёпотом, на которую водили смотреть приезжих из других губерний, которую боялись и проклинали, – Дарья Николаевна Салтыкова, дворянка, вдова ротмистра, помещица, обвинённая в мучительстве и убийстве ста тридцати девяти своих крепостных душ, из коих доказано было тридцать восемь.

Дважды восьмого октября тысяча семьсот шестьдесят восьмого года – дважды, ибо первый раз, поднятая на эшафот на Красной площади, она не покаялась, – вывели её перед народом, приковали к позорному столбу, прибили к груди лист с надписью «Мучительница и Душегубица», и стояла она так час, а народ смотрел и крестился. После чего лишили дворянства, отобрали имение, а саму её отвезли в Ивановский монастырь и заключили в подземную темницу – «покаянную яму», вырытую под соборною церковью.

Яма та была глубиною чуть более двух аршин, то есть около двух с половиной локтей. Свод у неё был каменный. Свет проникал лишь через малое отверстие в полу собора, да и то в те дни, когда над ним не лежала плита. Дверь была железная, с замком. Внутри – ни скамьи, ни стола, ни образа: токмо солома в углу, чугунок для воды да лампада, что давали ей лишь во время трапезы, и то на четверть часа. Говорить ей дозволялось лишь с начальником караула и с одною монахинею, приходившею для чтения покаянных молитв.

Так сидела она третий год.

И вот в то утро, когда наверху шумел бунт, а сёстры запирали врата, из-под земли послышалась песня. Песня была не церковная, не молитвенная. Песня была мирская, крестьянская, та, что поют на посиделках или за прялкою. И слова в ней были страшные – про неё самое.

Она пела:

– Салтычиха-Балтычиха,
Душегубица лиха,
Ты замучила крестьян,
Потеряла белый свет.
Ты сиди в яме глубокой,
Во темнице во сырой,
Не видать тебе ни солнца,
Ни дороги столбовой.

Голос был глухой, сорванный, старческий. Иногда он сбивался, иногда прерывался на полуслове, будто певица задыхалась. Но она продолжала – снова и снова, тот же самый напев, те же самые слова, будто повторяла про себя приговор, вынесенный ей миром.

Сёстры, стоявшие во дворе, услышали и замерли. Агафья побледнела. Молодые послушницы начали креститься. Марина, старая, повидавшая многое, поджала губы и сказала:

– Опять завыла. Третий день поёт. Как набат услышала – так и запела.

– Что же делать, матушка? – спросила Агафья. – Караульным сказать?

– Караульные и сами слышат, – ответила Марина. – Да что они поделают? В яму к ней не полезешь. Она – не девка, она – барыня. К ней приставлен офицер смотреть. Пущай он и унимает.

Елисавета подошла к соборной церкви. Дверь была отворена. Внутри было темно и холодно. Она прошла к тому месту, где в полу лежала чугунная плита с кольцом, и остановилась над нею. Песня шла оттуда, из-под ног, из-под самого престола.

Елисавета перекрестилась и сказала громко, ровным голосом:

– Раба Божия Дарья! Ныне день праздника Усекновения честныя главы Иоанна Предтечи. Не подобает тебе петь в сей день песни мирские. Молчи и кайся.

Песня оборвалась. В яме стало тихо – так тихо, что слышно было, как капли воды падают с каменного свода в чугунок.

Потом – смех. Негромкий, скрипучий, будто ворота несмазанные отворяли. Смех шёл из-под земли, и от этого делалось жутко.

– Каяться? – сказал голос. – Каялась уже. Три года каюсь. Никто не слышит.

– Бог слышит, – ответила Елисавета.

– Бог? – голос стал выше, задрожал. – Бога нет. Ежели бы Бог был – не сидела бы я тут. Не жгла бы меня земля. Не пели бы девки под окном.

– Девки поют от горя, – сказала Елисавета. – Ты людей замучила. Ты матери детей лишила. Ты их кровь пролила. И ты ещё Бога судить хочешь?

В яме стало тихо. Потом снова:

– А ты кто? – спросил голос. – Игуменья? Нет, игуменья старая, она помирает. Ты – казначея. Я тебя по голосу помню. Ты ко мне приходила. Ты мне жития читала.

– Я, – сказала Елисавета.

– Скажи мне, казначея, – голос стал совсем тихим, и в этой тихости была не злоба, а тоска, – там наверху… правда, что народ шумит? Что архиерея убивают?

Елисавета молчала. Потом сказала:

– Молись.

И отошла от плиты. Смех снова донёсся из-под земли – но теперь он был глуше, будто певица сама себе прикрыла рот рукою.

А во дворе Агафья стояла у колодца и смотрела на запад. За стеною было слышно, как по Солянке бегут люди, как кричат, как скрипят телеги. Дым стоял над городом. И в том дыму, над кровлями, над яблоневыми садами Кулишек, над кривыми переулками Ивановской горки, восходило солнце – багряное, тяжкое, не сулящее ничего, кроме нового дня беды.

Игуменья Назарета в своей келии приподнялась на подушке, повернулась к образам и прошептала:

– Господи, аще угодно Тебе, приими дух мой. Аще же не угодно – дай сил дождати конца.

И снова легла. И снова не стало слышно в её келии ничего, кроме дыхания – тяжкого, хрипящего, больного.

А в городе, за стенами, уже ударил набат у Спасских ворот. Первый раз. Второй. Третий.

Бунт начался.

Глава третия
О трёх днях, о набате и о том, как сёстры слушали Москву

Первый день бунта, пятнадцатого сентября, был днём воскресным. Но не было в тот день ни покоя, ни тишины.

С самого утра, ещё до рассвета, у Варварских врат Китай-города собрался народ. Собрался не по сговору, не по призыву – сам собою, как вода собирается в низине. Шли бабы с рынков, мужики с фабрик, мастеровые с Кулишек, крестьяне с подмосковных, нищие с папертей, подьячие из приказов, безместные попы, отставные солдаты, дворовые люди, беглые, гулящие. Шли поодиночке и парами, семьями и артелями. И у всех в руках было что-нибудь тяжёлое: дубина, топор, камень, кол, железный лом.

Причиною было то, о чём в Москве говорили уже третий день. Священник церкви Всех Святых на Кулишках, что стояла в двух шагах от Ивановского монастыря, рассказал в прошлое воскресенье прихожанам сон некоего фабричного рабочего. Явилась ему во сне Пресвятая Богородица и сказала: «Иди и рцы людям: образ Мой, что на Варварских вратах, более тридцати лет без молебнов стоит, свечей не видит, почитания не имеет. За то Сын Мой хотел обрушить на Москву каменный дождь и огонь с небес. Но Я упросила Его. И вместо кары той будет на вас мор трёхмесячный. И аще не покаетесь – продлится».

Сон пересказали в сотнях домов. К утру пятнадцатого сентября у Варварских врат стояла толпа. Священники служили молебны прямо на площади, кропили святой водою, читали акафист. Народ теснился к иконе, что висела высоко на вратах: кто по лестнице поднимался, кто просто тянулся рукою, чтобы коснуться. Ставили свечи в сундук, что был приделан к стене. Оставляли деньги – кто грош, кто алтын, кто полтину. И все молились, плакали, клали земные поклоны.

А в это самое время в Кремле, во дворце архиепископа, что при Чудовом монастыре, сидел архиепископ Московский Амвросий.

Амвросий, в миру Андрей Степанович Зертис-Каменский, был муж учёный и строгий. Родился он на Украине, в Молдавии, учился в Киевской духовной академии, потом во Львове, у иезуитов, потом в Славяно-греко-латинской академии в Москве. Знал языки: латинский, греческий, польский, французский. Был он высок ростом, худ, с лицом длинным и бледным, с тёмными глазами, которые смотрели прямо и пытливо. Говорили про него, что он «не любит русских обычаев» – ибо всё, что делалось на Москве по старине, казалось ему невежеством и суеверием. Он запрещал крестные ходы там, где их исстари водили. Он не позволял служить молебны у «неправильных» икон. Он вводил в храмах порядок, какой видел в Киеве и во Львове. И за то не любили его ни духовенство, ни народ.

Но в тот день он был прав. Он видел то, чего не видел народ. Он знал то, чего не знали бабы у Варварских врат.

Он знал, что мор не прекратится от молебнов. Он знал, что чума распространяется от скопления людей. Он знал, что в этой толпе, что стоит у врат, уже есть заражённые, и что каждый, кто коснётся иконы после больного, сам станет заразным. Он знал, что надобно разогнать толпу – не грубо, но твёрдо, – а икону перенести в храм, где бы она стояла в стороне от людского потока, и куда бы люди приходили поодиночке, а не толпами.

Он послал за Еропкиным.

Пётр Дмитриевич Еропкин в тот час был в Сенате, в Кремле. Ему уже донесли о сборище у Варварских врат. Он выслушал архиепископа и сказал:

– Владыко, народ в таком состоянии, что ежели мы тронем икону – будет беда. Не лучше ли подождать? Пусть помолятся, разойдутся, а после – перенесём.

Амвросий отвечал:

– Ждать не можно. Каждый час – новые жертвы. Каждый час – новые заражённые. Ежели не прекратим сборище – к вечеру мор усилится вдвое.

– Тогда, – сказал Еропкин, – надобно послать солдат. Но не для того, чтобы хватать людей, а чтобы стоять вокруг и не пущать новых. А икону убрать тихо, ночью, когда площадь опустеет.

Амвросий не согласился. Он сказал:

– Ночью народ придёт утром и увидит, что иконы нет. Тогда будет хуже. Надобно сделать так, чтобы все видели: икона перенесена по благословению, а не украдена. Пошлём чиновников консистории с солдатами. И возьмём сундук с деньгами – ибо те деньги народ жертвует, и они должны идти на дело Божие, а не в чьи-то карманы.

Еропкин покачал головою. Он был военный, он знал толпу. Но он не был архиереем, и не ему было решать, как поступить с иконою.

И он уступил.

В полдень, когда толпа у Варварских врат была гуще всего, к воротам подошёл отряд солдат – человек двадцать – с офицером. С ними были чиновники духовной консистории, в чёрных кафтанах, с бумагами. Народ сначала не понял, что происходит. Солдаты встали полукругом. Чиновники подошли к сундуку. Один из них сказал громко:

– По благословению его высокопреосвященства архиепископа Амвросия, икона Боголюбской Божией Матери переносится в храм Кира и Иоанна на Солянке. Сундук с пожертвованиями передаётся в Воспитательный дом.

Толпа замерла. Потом – загудела. Потом – взорвалась.

– Грабят! – закричала высокая баба с корзиною. – Грабят Богородицу!

– Бейте их! – заорал мужик в сермяге, поднимая кол. – Сам архиерей послал! Он и мор наслал!

Кто-то бросил камень – и попал в солдата. Солдат покачнулся, но устоял. Офицер скомандовал: «Назад!» – и солдаты попятились к Кремлю. Чиновники бросили сундук и бежали за ними.

А толпа – уже не толпа, а мятеж – повалила в Кремль. Повалила через Спасские ворота, через Никольские, через Боровицкие. Внутри Кремля зазвонил набат. Народ бросился к Чудову монастырю – искать Амвросия. Разбили ворота. Ворвались в покои архиерея. Начали грабить: книги, ризы, посуду, всё, что было в кельях. Добрались до винных погребов – и тут уже полилось вино рекою. Пьяные, озверелые, с факелами, они метались по монастырю и кричали:

– Где архиерей? Где Амвросий? Убить его!

Амвросия в Чудовом не было. Он успел выехать. Куда? Никто не знал. Толпа искала его в Кремле, искала на подворьях, искала в церквах. Не нашла.

Тогда бросились в Донской монастырь. Там, говорили, укрылся архиерей.

В Ивановском монастыре слышали всё. Стены монастырские не были глухи – они стояли высоко, на горке, и звук от Кремля и от Варварских врат доходил сюда ясно, как будто бунтовщики ходили по самой Ивановской улице.

К вечеру первого дня Агафья сидела у стены, подле колокольни, и слушала. Она не могла уйти – ноги не шли. Она слышала крики, слышала звон набата, слышала, как где-то далеко, в Кремле, били стёкла и ломали двери. Она не видела – но слышала. И то, что она слышала, было страшнее, чем если бы она видела.

К ней подошла старица Марина, села рядом на камень. Помолчали. Потом Марина сказала:

– Был страшный мор шестьсот пятьдесят четвёртого. Тогда тоже так было. Сначала молились, потом били. Тогда в Москве умерло больше половины. Тогда и в нашей обители умерли двенадцать сестёр. Хоронили их во дворе, за алтарём, потому что на кладбище не пройти было – везде трупы.

Агафья спросила:

– Матушка, а нас не тронут?

Марина долго молчала. Потом сказала:

– Нас не тронут. С нас нечего взять. Мы нищие. Богатых домов много – вот их и грабят. А нас – кто тронет? Мы не помещики, не купцы. Мы – Божии.

– А Салтычиха? – спросила Агафья шёпотом. – Она – помещица. Её – тронут?

Марина посмотрела на соборную церковь. Там, в полу, лежала чугунная плита, под которою сидела узница.

– Её не тронут, – сказала она. – Она под землёй. Её не найдут.

– А ежели найдут? – не унималась Агафья.

– Не найдут, – твёрдо сказала Марина. – И не спрашивай больше. Иди к матушке Елисавете. Скажи: пусть идут на трапезу. Хлеб есть, вода есть. А шум – что шум? Шум переживём.

Агафья встала и пошла. Но по дороге она снова остановилась и посмотрела на запад. Над Кремлём стояло зарево. Не пожар – луна всходила. Но в том свете, багровом, тревожном, чудилось что-то страшное. Будто сама Москва горела.

Ночью сёстры не спали. В трапезной горела одна свеча. Сёстры сидели вдоль стен, на лавках, кто с чётками, кто с Псалтирью. Елисавета стояла у окна. Она смотрела на город. За стеною было темно, но там и сям вспыхивали огни. Где-то кричали. Где-то пели – пьяными голосами. Где-то плакали.

И вдруг снова – из-под земли, из ямы, донёсся голос. Салтычиха не пела. Она говорила. Говорила громко, будто обращалась к кому-то, кто стоял над нею.

– Слышите? – говорила она. – Слышите, как воют? Это за мной пришли. Это меня пришли убивать. Все меня пришли убивать. Все – за мной.

Елисавета отошла от окна. Подошла к соборной церкви, отворила дверь, вошла. Плита лежала на месте. Из-под неё доносился голос – бормотание, уже бессвязное, уже больше похожее на бред.

– Три года, – бормотала Салтычиха. – Три года. Ни солнца, ни неба, ни людей. Только камень. Только вода. Только свеча на четверть часа. И все говорят: кайся. А как каяться, ежели я не знаю, в чём? Я – барыня. Я – госпожа. Они – холопы. Они – мои. Что хотела, то и делала. Разве не так?

Елисавета перекрестилась и сказала:

– Не так.

Голос смолк. Потом спросил:

– Кто здесь?

– Казначея.

– Опять ты. – Голос стал спокойнее. – Скажи мне, казначея: ты веришь в Бога?

– Верю.

– И что Он – видит?

– Видит.

– И что Он – простит?

Елисавета задумалась. Потом сказала:

– Простит, ежели покаешься.

– Я не умею каяться, – сказала Салтычиха. И в голосе её было не упрямство, а отчаяние. – Я не знаю, как это. Я не знаю слов. Я всю жизнь только приказывала. А каяться – это просить. А я не умею просить. Я не умею.

Елисавета опустилась на колени перед плитою. Не для того, чтобы слушать. Для того, чтобы говорить. И сказала:

– Раба Божия Дарья. Повторяй за мною. «Господи, помилуй мя, грешную».

Из-под земли – тишина. Потом – голос, тихий, срывающийся:

– Господи, помилуй мя, грешную.

– «Господи, прости мя, яко согреших пред Тобою».

– Господи, прости мя… яко согреших… пред Тобою.

Елисавета слушала. Потом встала. Перекрестила плиту – как крестят могилу. И вышла.

А из-под земли снова донеслось – но уже не пение, не бред, не смех. Плач. Тихий, долгий, безутешный плач.

Глава четвёртая
О том, как убили архиепископа, и о том, что говорили об этом в монастыре

На следующий день, шестнадцатого сентября, бунт разгорелся пуще прежнего. С самого утра толпа, ещё более многолюдная, чем вчера, собралась у Спасских ворот и двинулась к Донскому монастырю. Говорили, что Амвросий там.

Амвросий действительно был там. Он выехал из Кремля накануне, когда толпа ворвалась в Чудов, и укрылся в Донском монастыре, что стоял в трёх верстах от Кремля, за Калужскими воротами. Там, в маленькой келии, он провёл ночь – на коленях, в молитве. Он знал, что его ищут. Знал, что найдут. И готовился.

К полудню толпа подошла к Донскому. Монастырь был обнесён стеною, но стена была невысокая, и ворот было много. Толпа ворвалась во двор. Монахи бежали. Амвросий успел подняться на хоры соборной церкви – на самый верх, под купол.

Толпа ворвалась в храм. Начала искать. Кто-то закричал:

– На хорах!

Полезли по лестнице. Сломали дверь. Нашли архиерея – в чёрной рясе, с крестом в руках, бледного, но спокойного. Он стоял и молился.

Его вытащили на паперть. Собралась толпа – тысячи людей, все кричали, все требовали ответа. Его поставили перед ними. Начался допрос – не суд, а именно допрос, с криками, с угрозами, с издевательством.

– Ты ли послал грабить Богородицу? – кричали из толпы.

– Ты ли велел не хоронить покойников у церквей?

– Ты ли присудил забирать людей в карантин?

– Ты ли мор наслал?

Амвросий не отвечал. Он смотрел на них – и в глазах его была не злоба, не страх, а скорбь. Так смотрит пастырь на овец, которые его не узнали.

Потом кто-то – дворовый человек Василий Андреев, молодой, пьяный, с колом в руке – ударил архиерея колом по голове. Амвросий упал. Тогда на него бросились все. Били ногами, камнями, палками. Кто-то сорвал с него крест. Кто-то разорвал рясу. Кто-то топтал ногами.

Он умер не сразу. Говорили, что он был ещё жив, когда его волокли по двору. Говорили, что он шептал: «Прости им, Господи, не ведают, что творят».

Тело лежало на дворе весь день. К вечеру его внесли в Малый собор. И только через две седьмицы четвёртого октября, по приказу графа Григория Орлова, архиепископа торжественно погребли. В течение года его имя поминали на службах. А убийцам была объявлена анафема.

В Ивановском монастыре об убийстве узнали к вечеру. Пришёл священник Иоанн Семёнов, что служил в обители, – бледный, с трясущимися руками. Он рассказал всё: как искали, как нашли, как били, как убили. Сёстры слушали молча. Потом заплакали.

Елисавета сказала:

– Помолимся об упокоении души раба Божия Амвросия.

Сёстры встали на молитву. Пели «Со святыми упокой» – тихо, без слёз, потому что слёз уже не было. Только слова: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная».

Агафья стояла в углу и не могла молиться. Перед нею стояло лицо архиепископа – то лицо, что она видела один раз в жизни, когда он приезжал в монастырь на праздник. Тогда он был в мантии, с посохом, с крестом на груди. Он говорил проповедь. Она помнила его голос – тихий, но такой, что слышно было в каждом углу. А теперь его убили. Убили колом. Как собаку.

Она вышла из храма. Села на ступени. Смотрела на город. Там было тихо – так тихо, как бывает после бури. Но она знала: это не конец. Это – начало.

Ночью снова слышался голос из-под земли. Салтычиха плакала. Потом – пела. Но песня была другая:

– Господи, помилуй мя,
Господи, прости мя,
Яко согреших пред Тобою,
Яко несть мне оправдания.

Она пела это снова и снова, на один и тот же мотив – простой, тягучий, крестьянский. И в этом пении было больше молитвы, чем во всех молебнах, что служили в тот день у Варварских врат.

Елисавета, стоя у окна, слушала. И думала: «Господи, спаси рабу Твою Дарью. Спаси всех нас. Спаси Москву».

Глава пятая
О третьем дне бунта, о картечи и о том, как Еропкин усмирил Москву

Семнадцатого сентября, в среду, Москва проснулась в страхе. Вчерашний день окончился убийством архиепископа, и всяк чувствовал: быть сегодня крови. Кто мог – бежал из города. Кто не мог – сидел запершись, молясь, дабы беда миновала.

В Ивановском монастыре сёстры не спали с самой полуночи. Елисавета велела читать Псалтирь без перерыва: одна инокиня сменяла другую, и голоса их, тихие, дрожащие, не смолкали ни на миг. Игуменья Назарета лежала в жару, и в бреду ей слышались то набат, то пение, то чей-то плач. Агафья сидела подле неё, меняла мокрое полотно на лбу, поила отваром. Руки у неё тряслись.

К полудню за стеною началась пальба.

Сначала ударили из пушки – глухо, тяжело, так что дрогнули стёкла в оконцах. Потом – залп из ружей, дробный, рассыпчатый. Потом – крики, вопли, топот тысяч ног. Бой шёл у Спасских ворот, на Красной площади, у Никольских, у Воскресенских. Еропкин ввёл в город остатки гарнизона – Великолуцкий полк, что стоял в тридцати верстах, успел подойти только к вечеру, – а пока у него было всего около ста тридцати солдат да несколько пушек. Он вывел их на Соборную площадь Кремля и скомандовал:

– Конница, руби нещадно всех бегущих!

Кавалеристы ударили саблями по пьяной, озверелой толпе. Народ бросился к Тайницким воротам, но там стояла пехота. Дан залп. Потом – картечью из двух пушек. Площадь покрылась телами. Кровь текла по камням, смешиваясь с грязью и вином из разбитых бочек. В Чудовом монастыре бой шёл несколько часов: мятежники засели в кельях, кидали камни, а солдаты выбивали двери и кололи штыками.

Еропкин был в самой гуще. Ему разбили камнем ногу, потом ударили шестом по голове. Он не ушёл. Он сидел на коне, бледный, с окровавленным лицом, и командовал. Говорили, что он не слезал с седла двое суток.

К вечеру к Москве подошли ещё войска – восемьсот солдат Великолуцкого полка. Они встали лагерем на Красной площади. Мятежники, потеряв всякую надежду, бросились вон из города – кто в Замоскворечье, кто за Яузу, кто в поля. К ночи всё было кончено.

В Ивановском монастыре пальба стихла к сумеркам. Сёстры выползли из храма, где прятались, и увидели, что над городом стоит тишина. Но не мирная тишина, а та, что бывает после побоища: тяжкая, дымная, пропитанная запахом крови и пороха.

Агафья вышла на двор. Небо было чистое, звёздное. На западе, над Кремлём, висело зарево – не пожар, а отсвет факелов и костров, что жгли всю ночь. Она перекрестилась и сказала:

– Слава Богу, кончилось.

Елисавета стояла рядом. Она смотрела на запад и молчала. Потом сказала:

– Не кончилось. Началось.

Ночью из-под земли снова донёсся голос. Салтычиха не пела и не плакала. Она говорила – тихо, спокойно, будто сама с собою.

– Слышала? – спросила она. – Стреляли.

Елисавета, стоявшая у плиты, ответила:

– Слышала.

– Кого убили?

– Многих.

– А архиерея?

Елисавета замерла. Потом сказала:

– Вчера убили.

В яме стало тихо. Потом Салтычиха сказала:

– Я его видела один раз. Он приезжал в монастырь. Говорил проповедь. Про покаяние. Я тогда подумала: «Легко тебе говорить. Ты не сидишь в яме». А теперь его убили. За что?

– За то, что он хотел спасти людей, – сказала Елисавета.

– Спасти? – Салтычиха усмехнулась. – Он запретил молебны. Он хотел убрать икону. Он думал, что люди – глупые. А люди – не глупые. Они знают, что ежели Богородица не поможет, то никто не поможет. И они убили его. Потому что он отнял у них последнюю надежду.

Елисавета молчала. Она не знала, что ответить. Потому что в словах узницы была правда – страшная, горькая, но правда.

– А ты, – сказала Салтычиха, – ты бы хотела меня убить?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты – человек. А человека убивать нельзя.

– Даже меня? – Голос её задрожал. – Даже меня, душегубицу?

Елисавета опустилась на колени у плиты. И сказала:

– Даже тебя. Потому что Христос за тебя умер. И за меня. И за всех.

В яме стало тихо. Потом послышался плач – тихий, долгий, как у ребёнка, который наконец понял, что его наказали, но всё ещё не знает, за что.

Глава шестая
О графе Орлове, о врачах и о том, как умирала игуменья

Двадцать шестого сентября в Москву прибыл граф Григорий Григорьевич Орлов. Прибыл торжественно: с четырьмя полками лейб-гвардии, со штатом лекарей, с обозом лекарств и припасов. Государыня Екатерина Алексеевна дала ему чрезвычайные полномочия: наводить порядок, бороться с язвою, судить и миловать.

Орлов был высок, красив, смел до безрассудства. Когда ему говорили, что в Москве чума, что умирают тысячи, что дышать там смертельно, – он отвечал:

– Я давно уже с нетерпением ждал случая оказать значительную услугу Императрице и Отечеству. Никакая опасность не заставит меня от него отказаться.

Он первым делом собрал консилиум врачей. Тут были: Афанасий Шафонский, что первым распознал чуму в госпитале; Данила Самойлович, что открыл, как передаётся зараза; Иван Лерхе, старый, опытный, сорок лет боровшийся с эпидемиями; Густав Орреус, первый российский доктор медицины; Касьян Ягельский, что нашёл чуму на Суконном дворе. Орлов слушал их и делал то, что они говорили. Редкое дело для сановника.

Москву разбили на двадцать семь участков. В каждом – врач, солдаты, телеги для вывоза трупов. Дома с заражёнными заколачивали и метили красным крестом. За сокрытие больных – вечная каторга. За мародёрство – смерть на месте.

Самойлович ввёл окуривание. Придумал порошок из селитры, серы и ещё шести снадобий. Вещи умерших развешивали в комнате, жгли порошок, и едкий газ убивал заразу. Чтобы доказать, что это работает, Самойлович надел на себя вещи чумного – и не заболел. Потом Орлов дал ему семь каторжников. Их поместили в дом, где все умерли от чумы. Окурили. Каторжники прожили там шестнадцать суток – и остались живы. После этого обработали шесть тысяч домов.

Афанасий Шафонский написал наставление, как предохраняться от заразы. Книжечку отпечатали в двухстах экземплярах и читали в церквах до и после литургии – дважды в день. Народ слушал. Народ верил. Потому что читали не немцы-лекари, а свои, русские попы.

Лерхе составил правила, как очищать воздух и вещи. Он же написал: «Невозможно описать ужасное состояние, в котором находилась Москва. Каждый день на улицах можно было видеть больных и мёртвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мёртвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по три-четыре дня лежали в домах».

Орлов ездил по больницам, по карантинам, по заставам. Он не боялся ни заразы, ни народа. Он выписывал деньги, награды, льготы. За работу на Камер-Коллежском валу платили: мужчинам – пятнадцать копеек в день, женщинам – десять. Выписываемым из больниц давали: женатым – десять рублей, холостым – пять. Народ потянулся в карантины – не из страха, а из нужды. Эпидемия пошла на убыль.

В Ивановском монастыре в те дни было тихо. Чума не заглянула в обитель – то ли потому, что стены были крепки, то ли потому, что сёстры молились день и ночь, то ли потому, что Господь хранил. Но игуменья Назарета угасала. Она уже не вставала. Она почти не говорила. Только смотрела на образа да шевелила губами – молитва без слов.

Тринадцатого октября, в самый разгар эпидемии, когда в Москве умирало по тысяче человек в день, игуменья Назарета преставилась. Умерла тихо, во сне. Лицо её было спокойно, и рука лежала на Евангелии. Ей было шестьдесят два года. Она управляла обителью десять лет.

Сёстры похоронили её за алтарём собора. Свечей было мало. Пели «Со святыми упокой» – тихо, боясь, что голоса услышат за стеною. Елисавета сказала над могилою:

– Прости нас, матушка. Не на кого нам теперь положиться, токмо на Господа и на Предтечу.

После погребения надо было избрать новую игуменью. Сёстры собрались в трапезной. Выбор пал на Елисавету. Она была добра, рачительна, всеми любима. Но когда дело дошло до утверждения в Консистории, вышла заминка. Не нашли документов о её постриге. А тут ещё всплыло дело о хлыстах тысяча семьсот сороковых годов. Елисавету тогда допрашивали как свидетеля – «во оправдание», что она «ни в каких с теми монахинями согласиях не находилась». Но бумаг не нашли. Консистория не утвердила её. Вместо неё игуменьей назначили Измарагду Алексееву, казначею Вознесенского монастыря, из купеческого сословия, без учёта мнения насельниц.

Измарагда прибыла в конце года. Была она женщина лет пятидесяти, высокая, сухая, с лицом, будто вырубленным из дерева. Первым делом приказала:

– Отныне в трапезной молчать. Хлеб вкушать с молитвою, но без бесед. Кто ослушается – на поклоны.

Сёстры покорились, но в душе возроптали. Измарагда ввела строгость неимоверную: посты частые, труды тяжёлые, молитвы долгие. Молодых послушниц наказывала розгами. Стариц – укорами. И вскоре пошли жалобы. Монахини писали архиепископу Платону, что Измарагда «жестока и своевольна», что «не по-матерински печётся о сёстрах, но яко властительница». Платон отвечал уклончиво: «Терпите. Времена тяжкие».

А под землёю, в яме, Салтычиха слышала всё. Слышала, как умерла игуменья. Слышала, как привезли новую. Слышала, как сёстры плачут. И пела свою песню:

– Салтычиха-Балтычиха,
Душегубица лиха,
Ты замучила крестьян,
Потеряла белый свет.
Ты сиди в яме глубокой,
Во темнице во сырой,
Не видать тебе ни солнца,
Ни дороги столбовой.

Караульный солдат, молодой Иван, из Великих Лук, слышал это пение каждый день. Сначала крестился, потом привык. Иногда, когда никто не видел, он подходил к яме и говорил:

– Дарья Николаевна, полно тебе выть. Молись Богу.

Она отвечала из-под земли:

– Молилась уже. Не слышит Он меня. А ты, солдатик, скажи: правда ли, что в Москве люди мёртвые по улицам лежат?

– Правда, – отвечал Иван. – Мортусы крючьями таскают. Костры горят. Дым столбом.

– А бунт был?

– Был. Архиепископа убили. Амвросия.

Салтычиха замолкала. Потом спрашивала:

– А меня не пришли убивать?

– Не пришли, – говорил Иван. – Стены крепки. Да и кому ты нужна, кроме Бога?

Она смеялась. Смех её был страшен. Но в этом смехе слышалась не злоба, а тоска. Тоска по свету, по воздуху, по людям.

Глава седьмая
О том, как чума отступила, и о жизни, что вернулась на Ивановскую горку

К концу октября смертность в Москве пошла на убыль. В сентябре умирало по тысяче человек в день, в октябре – по триста пятьдесят, в ноябре – по сто. К декабрю и того меньше. Пятнадцатого ноября государыня Екатерина Алексеевна объявила эпидемию официально оконченной. Но отдельные случаи фиксировались ещё до ноября следующего года.

За всё время мора в Москве умерло, по разным подсчётам, от пятидесяти до ста тысяч человек. Из двенадцати с половиной тысяч московских домовладений в трёх тысячах умерли все жители. Примерно три четверти населения бежали из города. Мортусы вывозили трупы крючьями, хоронили в общих ямах за Камер-Коллежским валом. Там возникли новые кладбища: Миусское, Пятницкое, Дорогомиловское, Ваганьковское, Рогожское, Калитниковское, Даниловское, Немецкое, Введенское.

В Ивановском монастыре чума не забрала ни одной сестры. То ли стены были крепки, то ли молитвы доходили до неба, то ли Господь хранил сию обитель. Умерла только игуменья Назарета – и то не от мора, а от немощи и старости. Сёстры пережили и бунт, и мор, и голод. И когда чума отступила, они вышли во двор и увидели, что солнце снова светит – не багряное, не дымное, а ясное, тёплое, весеннее.

Зима после Великой московской чумы была холодная. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету. Но в монастыре было тепло: дров запасли ещё осенью, а теперь жгли в печах и в кадилах. Сёстры пряли, ткали, шили. Готовились к весне.

А весной, в апреле семьдесят второго года, снова зашумела под стенами Нитяная ярмарка. Пришли торговки с нитками, крестьяне с шерстью, скоморохи с дудками, слепой старец с поводырём. Народу было меньше, чем прежде: многие не пережили мора. Но те, кто пришёл, были живы – и это было главное.

Торговки раскладывали товар: нитки суровые, шерсть овечью, полотно льняное, сукно сермяжное. Крестьяне пригоняли скот: коров, овец, коз. Бабы продавали яйца, масло, творог. Мужики – дёготь, смолу, верёвки. Скоморохи играли на дудках и волынках. А слепой старец пел – тихо, протяжно, на тот же мотив, что пела Салтычиха в своей яме:

– Салтычиха-Балтычиха,
Душегубица лиха,
Ты замучила крестьян,
Потеряла белый свет.

Сёстры слышали эту песню из-за стены. Молодые послушницы крестились. Старицы вздыхали. А казначея Елисавета, стоя у окна, смотрела на толпу и думала: «Господи, сколько горя. Сколько слёз. И всё это – на нашей земле».

Она уже знала, что будут слёзы и жалобы на новую суровую игуменью Измарагду. Но она не роптала. Она говорила сёстрам:

– Терпите. Господь посылает нам испытание. А после испытания – будет радость.

Глава восьмая
О том, как Салтычиху вывели из ямы, и о том, что она сказала

Прошло семь лет. Наступил тысяча семьсот семьдесят девятый год. Салтычихе было уже пятьдесят девять лет. Она провела в яме одиннадцать лет – с октября шестьдесят восьмого года. За это время она пережила чуму, бунт, смерть игуменьи Назареты, приход Измарагды, жалобы сестёр, уход Измарагды и, наконец, утверждение Елисаветы игуменьей.

В том году режим её содержания смягчили. Указом Святейшего Синода её освободили из оков, вывели из подземелья и поместили в каменную пристройку к храму – с зарешёченным окном. Через это окно прихожане могли её видеть и даже разговаривать с ней. Говорят, она плевалась и пыталась ударить палкой любопытных. Но иногда, по ночам, когда никого не было, она плакала.

Елисавета, ставшая игуменьей, пришла к ней в первый же день. Салтычиха сидела на лавке, у окна, смотрела на улицу. Лицо у неё было старое, измождённое, волосы седые, руки в мозолях. Она не обернулась.

– Здравствуй, матушка, – сказала Елисавета.

– Какая я тебе матушка, – ответила Салтычиха. – Я – душегубица. Меня так и зови.

– Ты – раба Божия Дарья. И я пришла к тебе не как игуменья, а как сестра.

Салтычиха повернулась. Посмотрела на неё долго, пристально. Потом сказала:

– Ты помнишь, как я пела?

– Помню.

– А помнишь, как ты учила меня молиться?

– Помню.

– Я выучила. «Господи, помилуй мя, грешную». Я это говорю каждый день. Сто раз. Двести. Тысячу. И знаешь что?

– Что?

– Он слышит. – Салтычиха посмотрела в окно. – Я не знаю, есть ли Бог. Но я знаю, что кто-то слышит. И это – легче. Легче, чем сидеть в яме и думать, что ты одна.

Елисавета села рядом. Они долго молчали. Потом Салтычиха сказала:

– Я слышала, ты игуменья.

– Да.

– И тебя не хотели утверждать. Говорили, что ты – раскольница. Что ты с хлыстами водилась.

– Водилась, – сказала Елисавета. – Только я не знала, что они – хлысты. Я думала – монахини, как монахини. Молились, постились. А потом оказалось, что они – сектантки. Но я в их делах не участвовала. Я только видела, как они пели. И всё.

– А меня называли душегубицей, – сказала Салтычиха. – И это – правда. Я убивала. Я замучила тридцать восемь человек. Я не отпираюсь. Я виновата. Но знаешь, что самое страшное?

– Что?

– Самое страшное – это не яма. Не темнота. Не холод. Самое страшное – это то, что я уже не помню их лиц. Тех, кого я убила. Я помню только руки. И голоса. И как они кричали. А лиц – не помню. И это – хуже всего. Потому что если я не помню лиц, то я не могу их просить прощения. Я даже не знаю, кого просить.

Елисавета взяла её за руку. Рука была холодная, сухая, в морщинах.

– Ты можешь просить прощения у Бога, – сказала она. – Он помнит их лица. Он знает их имена. И Он простит тебя, если ты покаешься.

– А ты? – спросила Салтычиха. – Ты меня простишь?

Елисавета молчала. Потом сказала:

– Я – человек. Я не могу простить. Но я могу молиться. И я буду молиться.

Салтычиха заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по её старому лицу, падали на руки, на лавку, на пол.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо, что не врёшь.

И снова, как встарь, шумела под стенами Ивановского монастыря, что на Ивановской горке, Нитяная ярмарка. И снова бабы пели свою песню. И снова в стенах монастырских слышалась молитва о павших в Чумном бунте – тихая, печальная, как память о тех, кто страдал и умер здесь. Обо всех, кто жил, молился и умирал в этих стенах. Ибо монастырь сей, стоящий на Ивановской горке, – не просто камни и стены. Это душа Москвы, ее память, ее боль и ее надежда.

Аминь.

Тако завершается повесть сия. Аще же восхощеши, читателю, да продолжу о иных временах и лицах – рцы ми, и аз продолжу.

Комментариев:

Вверх

Вверх