| |
Людмила БАНЦЕРОВА
(Рязань)
Стихотворная подборка к юбилею поэта
ДЕРЕВНЯ
И снова летом пахнет и презрительным дымком.
Стоишь, владеющая миром и нутром пичуги.
И нет тебя спокойней и бедней во всей округе.
Живи, стучи прогневанно, деревня, молотком…
Заношены доминушки-дома, как рукава.
И вот плетётся зелень в полумраке огорчений.
И лишь река тягучая подвержена свеченью,
болтливой беглой бабочки движенье уловя…
И морщишься: с какого имени, с каких веков?..
Всё на задворьях прячешься, в молитвах оседаешь.
Свои хоромы небом обнеся, совсем не знаешь,
что носишь окна времени в себе, Петрарки кров.
Пристанище, суровой поступью идём с тобой,
придирчивой к дорогам… Что им будет, люди-люди?..
Начнёшь ли голосом звучать шопеновских прелюдий,
рахманиновским русским мужиком, печной трубой?..
За камышами, озерцом – порог твой болевой.
Далёкая трава в осеннем сговоре и горе.
И априори – тебе не умереть, не расточиться вскоре,
не рассмеяться тяжко в обнулённый выходной…
Такой родной, покойный слышу перезвон и звон!
Ты мстишь закатными окошками в своей неволе.
Но выйдет твой комбайн последний в грозовое поле
и заживёшь на пристальном пересечении времён…
ТРАВА
Качайся, слабая трава…
Леонид Аронзон
Качайся, милая безвестная трава.
Тебе ли мне не верить в эту зиму,
тебя ли холода сверлят невыносимо?..
И речь твоя недавняя мертва.
Качайся всей утробой ветреного дня:
не распластать, не укачать меня навечно.
В тебе так хлещет вся погрешность человечья.
Не хорони, трава, не хорони меня…
И жизнь твоя лишь от оконного огня
дождливыми приливами во днях кочует.
Господь все оговорки трепетные чует –
всех отдышавших трав немая пятерня…
Качайся, трáвушка, не ускоряй судьбу
пречистым глазом-светом отслоенья.
Там за метелью все мои селенья,
привязанные к сельскому столбу…
Ориентируйся на этот зимний вдох,
звучи последним обозлённым трепетаньем.
А там, глядишь, придёт Господне покаянье,
Господне потепление эпох…
Раскачивайся, милая, по мере сил,
не вынуждай меня клониться к тленью,
когда б не год семнадцатый и Ленин
мою траву безвестную косил, косил…
* * *
Сестре Елене
Вот выйдет первый снег… к тоске,
тогда спасительно и порыдаю.
Бежит девчонка вдалеке…
никак её не угадаю.
Уходит в проклятущий снег,
следов не оставляя,
покинув сирый свой ночлег,
такая молодая.
Спешит среди подраненных дерев –
никто её не остановит.
Лишь вьюга клянчит нараспев,
бросаясь в ноги…
Бежит девчонка, милая душа,
всё дальше от меня, всё дальше,
до смертного чужого этажа,
не обернулась даже…
Пронзает снег её пульсирующий стан,
прощальных птиц её не выверяя.
Один лишь миг – и улица пуста –
глядит бездушными дверями…
Вот и ушла в господню даль,
меня на целый век покинув.
…Ноябрь бойко нажимает на педаль,
на плечи небо опрокинув…
БОГОМОЛЬЕ
Вот такое пробило с утра богомольное время!
Волочусь по зиме, нахлебавшись по пояс в снегу…
Там у рощи седой что-то мирное светлое дремлет,
что-то вечное машет промёрзшему грузовику…
Растворится незримо фонарь по сугробному нёбу.
Полоснут ли ещё тополя по стенаньям моим.
Вдоль дорог – богомолье моё… Ты на ощупь попробуй
облетевшие ветви небес: может, там прозвучим?..
На земле прокричим, что снедается в гиблое лето
всем бескрылым тряпьём, всем дрожаньем опавших ветвей.
Богомолье моё – по шажку, по стерне до рассвета,
как дотошный ваятель, художник – мой предок еврей…
Вот такое сегодня влачение тихого мира,
где врезаются снеги в пространство упрямым резцом.
Нет, не встретится мне нулевой грузовик с пассажиром,
нет, не встретится ветер с суровым отцовским лицом…
НА СТАРОМ ВЕЛИКЕ
Когда ты яблоко сорвёшь в печали,
впивайся в мякоть сочную, живи!
С природой денно-ночно говори
и помни: на земле тебя уже встречали.
Гони навстречу им, провидчески гони!
Вот птицы скорбным эхом отзвучали,
последние перекликая дни,
что плоть твою и сердце защищали.
А ты лети, неугомонный, на педали жми,
тебя все перелески и леса качали,
как будто ангела лесного повстречали –
он между небом бродит и людьми…
А ты на старом велике гони
в осенние незрячие огни:
там поле вытоптано лошадьми
да малыми пречистыми детьми,
попробуй,
отними…
* * *
Боже,
проскочило в сердце моё
птица твоя простая и муравей,
нежный взгляд косули.
И если, по сути,
нашёл ведь меня суховей
среди лунных твоих ветвей,
библейских твоих кровей.
Не поминай имя моё всуе.
Тело моё не изводи.
Прямо гляди!
Так и напиши!
Так и нарисую…
* * *
Вот и придёт, успокоит, наверное, всех
август, мой август – соколичье жало.
Лето. Читаю. Бальзаковский мнится Гобсек.
Вот потихоньку дорога моя и разжалась.
Речка-оскомина смотрит в застывшей красе:
гиблые тальники, спутанные у причала;
красные, дикие вьются на дне караси,
птицы степные – и это ведь только начало.
Тихо придёт и накинет свои удила
время тягучее, звенья скупых остановок.
Двинешься к яблоне, словно смешной археолог,
корни и ветви проверить – а ты умерла.
И постоишь, и поплачешь, движенья продлив
в листьях опавших – в ореховом трепетном зёве.
Пахнет печалью, старением – белый налив…
Кто же тогда пред тобою до боли виновен?..
Вот и приблизится скука домашних огней,
вырвется в таянье вечера – в тайну крушений –
всех настоящих словесных моих оглашений.
Высмотрю, Господи, смертное – стану ль живей?..
РЕКА
В этих грустных окраинах стихну в мучительном слове.
Поживу. Я в начале полей, ожидающих смерч.
Не рыбачу пока, но отцовская сеть наготове –
только лодку в дорогу собрать и гомеровский меч.
Я давно залегла в берегах водянистой прохлады,
не подмочена снедь, лишь прострелена небом рука.
Перелётные птицы поют у могильной ограды,
вынимая из стремени память и нерв позвонка…
Слышишь, реки звучат не во мне, а в библейских прихожих?
Не дарована мне переливов речных кутерьма.
Эх, река! Я давно на тебя безутешно похожа.
Хочешь жизнь на «блошином» базаре отдам задарма?
В этих стылых окраинах время забилось в скворечни,
подытожилось в ливнях скрипучим ознобом дверéй.
Бьётся быстрая речка во мне – мы теперь бесконечны,
мы ещё остроносее будем пиратских твоих кораблей.
Только всхлипы речные и слышу да поступь земную,
да вдогонку дрожанье предместий, хорал тростника.
Эту водную взвесь к рыбакам и моллюскам ревную,
превращаясь в полоску не спящего в ночь маяка…
Вот река сохранит мою боль, приумножив моленье.
И, река, за поводья меня не тяни – я иду за тобой…
Твои воды во мне. Всё подвержено столпотворенью:
адреса берегов и мелькание рыб за спиной…
Сяду в лодку твою, ни мытарств не приму, ни капризов.
Глубочайшие речи твои признаю, высоту берегов.
Вот и в путь собралась – всей рыбёшкой давно ли пронизан
мой медлительный век, мой ускоренный час – крысолов?..
Вот и время пришло собирать этих рыб одичание.
Постою у воды, у продрогшей земли на виду.
Не забуду дыхание волн, их святое молчание,
человечью, а может речную свою маету…
* * *
Друг мой, вот выстроишь дом на просвет одинокий,
камень на камень тяжёлый, клади на весы.
Чёрные земли вонзятся в летящие строки.
Нет, я не вижу лачуг, лишь гуденье осы.
Стены возводишь – привычными стульями скрасишь.
Где-то в пролёте окна недосказана мысль,
в детство твоё убегает – погибла на трассе,
вот где безмолвно таится пророческий смысл…
Друг мой, вся бездна твоя – наскребла на полслова.
Слёзы свои не вывешивай мокрым бельём.
Вот возведёшь свой очаг – этим всем арестован.
Дождь из стакана в стакан не спеша перельём.
Ах, эти стены – огромные тихие идолы,
всеми грехами набитые, всею молвой.
Вот ведь и реки мальками прорежутся гиблыми,
ты их в лавине белесых туманов сокрой.
Друг мой, вот выстроишь дом, а ведь камни, как души,
чуют предместья – неровный заброшенный круг,
сад навсегда опустевший во время удушья,
талые воды предзимья неспешных округ.
Горестно руки положишь свои на колени,
точно эоловы арфы – врастут в позвонок.
Слышится тихое эхо твоих появлений
в доме, где льётся по каменным стенам вьюнок…
ЗАКАТ
Закат всегда потрясает
безвкусицей и нищетой…
Хорхе Луис Борхес
Закат всегда сражал тебя болью ушедших минут,
потрясал невосполнимостью потерь.
Неминуемы были ночи и царство их нулевое:
приграничные страхи, невозможности успокоения…
Закат всегда удивлял: умиранием времени,
нисходящим потоком небес,
голосящим потоком прозрения и всей своей преисподней.
Холодный, сумеречный закат приносил просветление,
выдавая презрение тому, что вымотало душу.
Как будто просыпалось в тебе что-то настоящее
и освещало по-новому – мысли твои и действия.
И солнце садилось, и напрягались долгие тени,
и напрягалось тело твоё в вечернем коконе.
И мысль со страхом танцевала у тебя в голове,
покоряясь быстротечному таянию света.
И когда ты засыпал, всё падало в пропасть:
и мысли твои, и деяния, и тело твоё –
падали и менялись в сокрушительном рёве темноты,
когда ты засыпал…
* * *
Не спеши говорить дереву, что оно – древо,
ибо сейчас же, сию минуту возгордится оно,
возвысится до самых горних высот,
потеряясь намеренно в облаках.
Как дотянуться тогда до нежных веток,
прочувствовать величие корневища?
Древо – оно незыблемо, растёт себе…
Вот уже и человек умер, а дерево тянется.
Вот уже и революции, и войны прошли,
а оно всё взмывает, устремляясь к наивысшему логосу –
к всеобщей закономерности Гераклита.
А что было бы, если дерево перестанет расти?
Человек тогда бы замедлил свой рост,
да и птица малая, и ветер застыл бы на полушёпоте…
Не торопись говорить дереву, что оно – древо,
пока с ним соприкасаешься плечами,
пока голос наш не отозван Всевышним,
не говорите дереву, что судьбы наши связаны.
Ведь древесное существо слышит наши печали,
чувствует наше монотонное движение,
видит скольжение нашей поступи,
и плачет вместе с нами, разделяя горечь.
Не спеши говорить…
* * *
В морозном длинном дне дыхание застыло птичье.
Сверяю время с птахами, терзаю бедных на просвет.
И видится, и близится земное приграничье:
не все оделись ветви-дерева в степной бронежилет.
Стою, изрезана зимой, но доверительна к деревне:
домам, просёлочной гульбе, сквозным ветрам.
И вот теперь стремлюсь о Боге думать каждодневно.
Пречистый снегопад встречаю по знакомым адресам.
В кибитках зимних свято трепещу под гимны Господа!
Мне кажется, кого-то не спасла, иль не смогла обнять –
худые, трепетные руки Мандельштама в оспинах,
того, кто с измерением души прожил в хорее дня…
Спеши, мой день, выкрикивай рассвет остужный,
вымучивай во мне оксюмороны, пятистопный ямб!
Ещё два долгих срока до весны – хрустальной лужи,
до лавочек садовых – где татарник вьётся по краям…
Ну чем же с этим нежным миром по запястью связана,
каким сторожевым ключом, литым порогом на крови?..
Наверное, земным плечом, картинами Саврасова,
ветхозаветными домами, кровлями, хоть изорви…
А что же после снега будет – только очертанья
вспотевших óкон в переулке, отстранённых строгих лиц.
Заслышишь запоздалый шаг и меткость чертыханий…
Откроешь форточку вдохнуть – а там сиянье белых птиц…
ТЕЛО ТВОЁ
Долго шептать, согреваться от райской лучины
женщине давних времён, под конвоем грачей.
Тело твоё молодое когда-то болело мужчиной,
ярыми красками солнца и страхом ночей.
Словно ничей этот снег, остракизмом проверенный,
входит во тьму, создавая собой полотно.
Женщина давних времён растворится у берега –
снегом уйдёт голосящим, метелью – не всё ли равно?..
Тело твоё молодое, о Боже, болело дождями,
судными днями! Идёшь и волочишь свой крест.
Только вот сердце кричит – прибивают гвоздями,
где-то в безветренных кущах незлобных божеств.
Так и плывёшь, и стоянье над небом своё проклинаешь.
Улицы те, что вдали разбрелись и смеются в ответ.
В доме твоём полынья, но ты всё-таки домохозяешь.
Ветер под окнами – время присядет на твой табурет.
Вбит перекрёсток судьбы в огневые проталины.
Вот деревушка да холмик на бренной скользящей земле.
Тихо в домах, засиделись Степановичи да Витальевны.
Птицы лютуют в гнездовьях, отпущены – навеселе.
Дом на окраине, пёс – всё когда-то ведь было же?..
Зрелое семя снегов прорастёт там, где вязнет сапог…
Только и вспомнит родня о тебе – голубиное крылышко –
милая схимница, хрупкая пташенька зимних дорог.
Ветками мёрзлыми бейся в окно, может, кто-то услышит.
Плачь перед Богом, беззвучно живи в снегопад.
Время уже навострило сегодня страдальные лыжи.
Время уже заприметило твой немигающий взгляд…
* * *
Ночную темноту люблю, пугливый перелесок –
я к ним одним стремлюсь – они у краешка земли.
Старинные, забытые дома, похожие на фрески,
мой провожают мерный ход, лампадок фитили.
Мне кажется, я знаю эту горестную местность,
мужчину, женщину в дожде, дорогу напрямки.
Вливаюсь в эту улицу, как в тихую безвестность –
вне времени, вне гравитации и вне строки.
Ко всем теням прислушиваюсь – к их взрывным минутам.
Ещё натерпимся, находимся с поводырём.
И смотрит сад на яблони свои и ветер ртутный…
К нам холода пришли, давай немедленно сойдём!
На миг сойдём, иль в темноту, не рассказав о главном:
о скорой гибели листвы и потайной травы.
Теперь не за горами, скоро снег придёт державный
от дерева до дерева – к гнездовьям восковым.
Мне кажется, я здесь была, входила в эти двери.
Срывала с пéтель грусть в садах, просилась на ночлег
на тот порог живых ветвей, где всем дано по вере.
И слушала: вгрызалась тьма в осенний первый снег…
А там, у Бога на крыльце пятиконечные подвески.
Отрезки времени ловлю – приток венозных рек.
Я темноту люблю и в отдаленье – перелески,
а там рукой подать до скрипа ангельских телег…
Хожу в дожде, знакомлюсь с этой длинной ночью.
Подсаживаюсь на скамейку к тихим фонарям.
Когда-нибудь в ночи и я увязну в эту почву,
когда-нибудь и я уйду на откуп к снегирям… |
|
