| |
* * *
А душа не привыкнет к утратам.
Снова взгляд обращается ввысь.
Словно лóдья в пожаре заката,
Растворилась высокая жизнь.
Я спрошу того, кто неподсуден
В тихом звоне прощальныз минут:
Почему же хорошие люди
Так недолго на свете живут?
Эти дали, холмы и деревья
По-язычески скорбны в тиши.
Мне так хочется верить в бессмертье
Человеческой доброй души.
Что вернется она то ли словом,
То ли светом живого холста,
То ль узором извечным и новым
На весенней ладони листа.
2025
***
Мимо этих полей, мимо этих берез
Я не раз проезжал в пассажирском вагоне.
Вот и речка и гулкий некрашеный мост
И у домика стрелочник на перегоне.
Так знакомо и все же загадочно так,
Словно, это со мной колесит по России.
Или я заблудился в бессчетных верстах
И кружу в заколдованном круге в бессилье.
Те же люди, как будто, их водит слепой
Из деревни в деревню, из города в город,
То ли рай обещая за ближней горой,
То ль из мест уводя, где разруха и голод?
Эти лица угрюмые, эти глаза
Будто бродят за мной молчаливо, безвольно...
Снова те же овраги и те же леса
И от мертвых окон мне тоскливо и больно.
Неужель мы в заложниках горькой судьбы?
Отрешенно гадает ноябрь на ромашке.
И бегут, и бегут верстовые столбы...
Вот опять этот стрелочник в старой фуражке.
***
Еще не зима, но уже и не осень.
И холодные пальцы равнинных дождей
На рябинах ласкают озябшие гроздья,
Утопая в ресницах уснувших полей.
Налетит северок
и затихнет в подлеске,
Обрамляя тончайшей работы каймой
Неподвижные воды и ели-невесты.
И опять воцарится унылый покой.
Ни следа, ни намека,
что вновь возвратится
Буйство красок и звуков
на этой земле.
Одиноко маячит усталая птица,
Потерявшая стаю
в безжизненной мгле.
1996
***
С куста на куст перелетая,
Синичья маленькая стая
Щебечет, радуясь тому.
Что день настал широк и светел,
Что пахнет ягодами ветер.
Что мир и лад у них в дому.
А я брожу по сухотравью
Меж снами прошлого и явью
И с каждым шагом мне грустней,
Что горек ветер, день тревожен,
Что лето кончилось быть может,
Что лада нет в душе моей.
1986
***
Крыло стрекозы на вечернем луче
Дрожит и блаженно плавится.
Обняв берега в изумрудной парче,
Дремлет усладно старица.
Ни шепота трав, ни листвы говорка.
Во всем колдовская истома.
Тают изнеженно облака
В купели небесного дома.
Забвенье ненастья и буйства грозы
Царит в безмятежном покое.
Но вздрогнуло, взмыло
крыло стрекозы,
И ожило все живое.
2004
* * *
Геннадию Иванову
Нам жить довелось на изломе эпох,
Хранивших любовь, и надежду, и веру.
Мы Бога не знали, но с нами был Бог,
Незримо стоящий за красным барьером.
От главных дорог храм стоял в стороне,
Но промыслом светлым душа возвышалась.
Молились мы братству, добру и стране,
Превыше которой ещё не рождалось.
В страде пятилеток и огненных лет
Была непрямой и нелёгкой дорога.
Высокой ценой добиваясь побед,
Мы строили Божие царство без Бога.
Ах, нам бы покаяться перед крестом,
Изгнать фарисеев и племя Иуды,
И выйти на путь, освященный Христом,
Навстречу в веках воссиявшему чуду:
В тот новый, неведомый Иерусалим,
Что встанет, лукавые царства разрушив,
Где правда и Вера, какие храним
Мы в наших, не проданных
дьяволу душах.
* * *
И я тогда поехал к старику,
О мудрости которого шла слава.
Я сам немало видел на веку.
И я судил и правых и неправых.
И потому, преодолев крыльцо,
Как равный посмотрел ему в лицо.
А он не стал со мною говорить.
Молчал старик. А я почти с порога
Спросил: — Зачем на свете стоит жить,
Страдать в любви и чтить Заветы Бога?
И что есть зло, и что есть доброта?..
Но он ни разу не отверз уста.
С тех пор прошли наверное года.
Пути Господни неисповедимы.
Ко мне пришла негаданно беда.
Потом другая сердце опалила.
Скрутила первой во сто крат больней.
И я смирился с участью своей.
В те дни отчаянья и боли горевой
Я к старику зашел. Зачем — не знаю.
Он усадил меня и сел со мной,
Моей руки из рук не выпуская.
И вновь молчал. И в этой тишине
Надежда вдруг затеплилась во мне.
Он проводил меня. И у ворот
Сказал мне милосердно и сурово:
— Пройдет и это. Многое пройдет.
Останется лишь праведное слово.
Поистине великим был пророк,
Сказавший нам, что Слово — это Бог.
А всуе Бога поминать грешно.
...Был мудр старик. Развеялись невзгоды.
И вновь спросил я, постучав в окно:
— Скажи, мудрец, что значит быть свободным?
Молчало небо. Ели из-под век
Роняли тихо-тихо чистый снег.
1995
РАЗГОВОР С ДАНТЕ
НА ПЛОЩАДИ ВЕРОНЫ
Старый двор в неослабном сплетении линий,
Словно взяты в полон небеса и земля.
Я глазами ищу:
где он — вещий Вергилий,
Кто меня уведет на все круги твоя?
Ты стоишь, преклонившись
пред силою тленной,
Узнавая в ней вымыслы ада свои,
И застывшие очи, как вопль Вселенной
О спасательной силе бессмертной любви.
В складках тоги, от времени позеленевшей,
Теплота флорентийских осенних садов.
И клубятся у ног твоих сумерки грешных,
Позабывших звучанье молитвенных слов.
Но безмолвны уста, и молчит твоя лира,
Что когда-то была выше тронов и лир.
Или ты оградился от грешного мира,
Иль тебя оградил от себя этот мир?
Рядом нет даже тени твоей Беатриче,
Нет возлюбленной сердца, а только бетон,
Да реальности новой слепое обличье,
Да все адовы круги последних времен.
1999
***
Как раненая птица в первый миг
Взмывает ввысь в порыве безотчетном
Продлить полет
И испускает крик,
Прощальный крик последнего полета.
Так и поэт в предчувствии беды
Вдруг обретает вещий дар пророка
И в нем сгорает прочерком звезды
И чуждый, как звезда, и одинокий.
2003
ИДУЩИЕ НА СМЕРТЬ
“Идущие на смерть приветствуют тебя!”
Мой властелин, мой повелитель, враг мой,
Ни нынешний, ни век минувший не любя,
Дорогой мы уходим невозвратной.
“Идущие на смерть приветствуют тебя”.
В порыве жертвенном искажены уста,
И небо содрогается от крика.
В нем преданность рабов твоих и немота
Ушедшей в вечность Родины великой.
В порыве жертвенном искажены уста.
Нас тьмы и тьмы.
Идем, не нарушая ряд,
И задние в лицо не знают первых.
За нами позади кресты, кресты стоят,
А впереди – загон для самых верных.
Нас тьмы и тьмы. Идем, не нарушая ряд.
Под музыку лихих заморских трубачей
И под родное наше Аллилуйя,
Из ножен не достав заржавленных мечей,
Уходим мы в небытие, ликуя.
Под музыку лихих заморских трубачей.
Виват, мой властелин!
Повелевай и правь!
За нами нет ни мстителя, ни Бога.
Поднявший кнут над стадом трижды прав.
Пусть исчезает в сумраке дорога.
Виват, мой властелин!
Повелевай и правь!
2004
* * *
Царь и мудрец.
Во все эпохи
Меж ними высился барьер.
И что в одном имелось крохи,
В другом с избытком.
Например,
В одном ума шальная сила,
В другом – руки слепая власть.
Природа их разъединила,
Чтобы себя потешить всласть,
Чтобы, устав от совершенства,
Вдруг испытать из всех блаженств
Необъяснимое блаженство
От сладости несовершенств.
О, как загадочно блуждала
Улыбка по ее лицу,
Когда народ она вручала
Очередному подлецу.
И как рыдала непритворно,
Себя за игрища коря,
Когда добра и правды зерна
Бросал мудрец к ногам царя.
***
Евг. Морозову
От вечных тем бегут, как от чумы.
Другое дело гаджики и лайки.
Под дулом кольта не признаем мы
Свое родство от щей и балалайки.
Морозный воздух душу веселил,
И радость встречи врачевала сердце.
Казалось Пушкин сам благословил
Нас по обычью русскому согреться.
Под сенью инсталляций ледяных
Мы пили водку, ели чебуреки
И спорили о судьбах роковых
России и о русском человеке.
Так кто же он: ленивый раб, творец,
На ниве созидания работник?
Он то терял, то обретал венец
Величия державности угодник.
Во временах кто только не судил
Его с апломбом непорочных судей.
Да, варвар! Ватник! Но как он любил,
Теперь в Европе так давно не любят.
С трибун, с экранов просвящают мир,
Как беден он, посконное отребье.
Да, не прикольный! Во дворе сортир.
Но первый в деле на земле и в небе.
Да, делать деньги – не его мечта.
Что золото? Прах пустоты и бренность.
Но для него добро и красота,
Как высшая, Божественная ценность.
Мы спорили, цедя аперитив,
И шли потом, почти в обнимку, вместе.
А рядом Пушкин, голову склонив
Ронял во тьму слова любви и чести.
2017
***
Серп и молот, как символ труда
На знаменах и звездочках наших.
Той страны не забыть никогда,
Что прошла по планете на марше.
Ни себя не щадя, ни врагов,
В созиданье искала бессмертье.
– Сколько было ей?
– Двадцать веков.
Крестный путь её – двадцать столетий.
Ибо сущность не в том, что она
Новый мир создавала без Бога,
А в надежде, что станет страна
В царство Божие светлой дорогой.
Сгинет власть золотого тельца,
А за ним все убийцы и воры,
Что насытятся правдой сердца
И не станет вражды и раздора.
Но роса очи выела нам,
Пока ждали мы солнца восхода.
И ушел недостроенный храм,
Словно Китеж, в безумные воды.
Люди в пору разрухи и бед
Вновь приходят туда, где стоял он,
Чтоб под звездами прежних побед
Силы вызрели в сердце усталом.
И тогда возникает порой
Необычного храма виденье.
Купол венчан звездой золотой,
Божий крест освящает ступени.
И идут к нему в вечном строю
Четким шагом державным двенадцать,
И над ними святые поют,
И з а ними иуды толпятся.
2016
***
Я говорил в отчаянье себе:
Что я могу один средь одиночек?
Одна свеча не одолеет ночи,
И не достичь небес одной мольбе.
И это примирение с судьбой
Навек, казалось, плоть моя впитала,
Готовая стать нищей иль рабой,
И лишь душа, душа лишь бунтовала.
Она дралась со злом, кровоточа,
Зализывая раны меж боями…
Я утешал как мог её словами,
Она ж ласкала рукоять меча.
2016 |
Из поэмы «Вестник»
Глава ЛЕГЕНДА О СЫНОВЬЯХ
4. Адам
В который раз он подошел к вратам,
Откуда изгнан был во тьму скитаний.
И постучался:
– Это я – Адам.
Из бездны лет, из вечности страданий
Я в Дом Отца вернулся. В Отчий Храм.
Я, созданный из праха бытия,
Вдохнувший миг бессмертного творенья,
Вновь вопию: Отец! Услышь меня!
Не вечности молю, молю мгновенья,
Когда коснется глаз ладонь твоя.
Я тень творца, что обратилась в плоть.
О, Господи! Зачем вдохнул ты душу,
Но не помог соблазн перебороть,
Хотя и знал, что я запрет нарушу.
В мой судный час утешь меня, Господь!
И распахнулись вратовы крыла.
И строгий страж предстал сереброликий:
– Ты вновь пришел. И вечность не прошла.
Вселенную твои тревожат крики.
Ступай назад, где царство тьмы и зла.
Когда бы грех, содеянный тобой,
Оставил землю в миг твоей кончины,
И Ева не была б его рабой,
Вас не пускать бы не было причины
В сад Господа под купол голубой.
Но вы в грехе зачали новый мир.
Он с быстротой падучих звезд плодится.
Не Образ Бога, а другой кумир
В греховной многоликости дробится –
К пределам вечной смерти поводырь.
Ступай назад!
И затворил врата.
И вздрогнула Вселенная от стона:
– Прости, Отец! Безмерна маята
Души моей, блуждающей по склонам
Бесплодных гор, где хлад и нагота.
Нет, не бессмертья жаждет плоть моя,
Хотя бессмертна каждая пылинка,
Из коих сотворен когда-то я.
Но где она – та малая тропинка,
Что приведет к истоку бытия?
Там музыка безмолвия окрест,
Там льется свет из чаши неугасной,
Там реки переполнил звездный блеск,
И космос на лице своем бесстрастном
Хранит печать – животворящий крест.
И луч прорезал мрачные места –
Постылый дом отвергнутого сына.
Он вел к подножью дерева – креста,
Обвитого змеей наполовину.
И, подойдя, Адам отверз уста:
– Я узнаю твой изначальный лик, –
Мой господин и враг мой.
Век за веком
Я был рабом твоим. И твой язык
Я принимал за сущность человека,
Поверив: ты владыка из владык.
Ты власть сулил мне с Богом наравне,
Желанья в сердце пробудил и страсти.
Я наяву их жаждал и во сне,
Но в пепел облеклась мечта о власти,
И обратились страсти в боль во мне.
Ты лжепророков тайно посылал,
Что ложь рядили в Истины одежды.
Ты золотом Храм Божий украшал,
Услужливо мостил мой путь надеждой,
Что б я к Отцу дорогу потерял.
Я проклинаю мир иллюзий твой,
С борьбой за миражи, свободой плоти...
Душа устала. Где найти покой,
В каком забыться сне или полете?
И кровь небес омыла крест живой.
Змея исчезла. Воссиявший свет
Преобразился в образ Серафима:
– Узри, Адам!
Вот истинный портрет
Того, чья власть над миром неделима.
Я испытал тебя в горниле бед.
Узри себя! Твой род твоим путем
Пройдет от сотворенья до исхода.
Метущийся между добром и злом,
Узнает все – и рабство, и свободу,
И грань меж ними кровью и огнем
Он уничтожит. И как ты, в свой срок
Придет сюда в отчаяньи и муке,
Осилив тяжесть ноши и дорог,
К Отцу в мольбе протягивая руки.
И здесь найдет, что там найти не смог.
Усни, Адам! не вечен будет сон.
Здесь Божий Сын твой грех искупит кровью.
И трещина разверзла горный склон.
Взяв ком земли с собою в изголовье,
Вошел устало и покорно он.
Гора сомкнулась. Небывалый гром
Потряс всю землю, разрушая скалы.
И плакал Каин, мучимый грехом.
И кто-то пролетел в одеждах алых,
Мир осеняя огненным перстом.
5.
И было время денницы тогда,
Восставшего, отвергнутого сына.
Едва ль ясна кому-нибудь причина,
Но всем известна вечная вражда
Меж тьмой и светом, меж добром и злом
На этом свете. Может и на том.
То в добродетель, то в закон рядясь,
Творя кумиры из алчбы и злата,
Он правил миром.
Но пришла расплата,
И был Христом низвергнут мира князь.
Ниспала тьма с небесного чела,
И вновь душа бессмертье обрела.
Возможно хронология не та,
Но сущность бытия едва ль иная.
Добро и зло. Борьба их роковая.
И жертвенность распятого Христа.
И Божий суд. И тайна всех времен:
О, человек! Зачем ты был рожден?»
6.
Подумалось невольно:
Сила лжи
Неизмерима, подла, многолика –
От шепота до мстительного крика,
Когда коварством рушит этажи.
Где этой силы гибельной исток?
Кто сокрушит ее – мы или Бог?
В одно художник верил:
Человек
Не знал и не узнает вещей тайны –
Кто он в саду Вселенной:
Гость случайный?
Заботливый садовник? Дровосек?
Он властвовать пришел или творить?
Себя возвысить или Бога чтить?
7.
Беспомощное, сморщенное, мокрое
Кричало существо на все лады:
– О, будьте милосердными и добрыми,
Спасите, защитите от беды!
Иль может не о помощи взывало,
А просто извещало всех о том,
Что в мире человеком больше стало,
Двумя руками.
И душой,
И ртом.
…Великий Космос и – один.
Крупица!
Прищур листа в зеленой кутерме.
Вееленная! Ну что с тобой случится
От голоса младенца на земле?
Что станется с тобой в полете вечном,
Не знающем пространства и времен,
От слабенького крика человечьего,
Что в муках грешной женщиной рожден?
Что станется от двух его ручонок
О десяти беспомощных перстах?
Вселенная!
Ну что тебе ребенок,
Сын человечий на твоих плечах?
Но замер лист над маленьким оконцем,
Речные струи задержали бег,
И нежный свет животворящий солнца
К челу земли приник:
Се – человек!
Он сотворен из той первоосновы,
Из тех, присущих вечности, начал,
Чье имя изначально было – Слово.
Ничто и все собой обозначал.
На нем печать невидимых материй,
Проекции созвездий и планет.
Из сущего был соткан и мистерий
Его энергетический скелет.
В противоборстве с денницей восставшим
Он, как союзник, создан был Творцом.
И посох веры дан ему разящий,
И щит любви, чтоб устоять пред злом.
Но человек в познаньи тьмы и света,
Добра и зла отринул Божью длань,
Века прошли. Он не нашел ответа,
Где между ними трепетная грань?
То поклоняясь дьяволу, то Богу,
То выше всех превознося себя,
Он лишним стал Вселенной понемногу,
Живое все вокруг себя губя.
Свое начало – Божий дух, теряя,
Он опостылет вскоре сам себе.
В мечтах своих – достичь земного рая,
Утешить плоть, устанет он в борьбе.
И спросит в Судный час его Всевышний:
– Зачем ты жил?
Что миру ты принес?
И ничего в ответ Он не услышит,
А лишь увидит слабый отблеск слез.
Но...
Человек родился!
В колыбели
Играет с первым солнечным лучом…
Как он велик, восставший из купели!
Как жалок он в предсмертии своем.
Глава. ЗНАМЕНИЯ
Второе видение
Как похож этот мальчик,
долговязый, в обносках
На того, что на снимке
стоит пожелтевшем
Возле старого дома, держась за березку.
Как похож он,
из детства сюда прилетевший!
Как он смотрит в глаза мне
тревожно и грустно!
Этот мир ему чужд и враждебен по сути.
Милый мальчик из детства!
Как больно и пусто!
Как душе одиноко стоять на распутье!
Ну зачем ты оттуда пришел?
Разве плохо,
Забывая про голод, ждать светлого чуда?
Разве нас не любила стальная эпоха,
Своих малых и сирых?
Зачем ты оттуда?
Что ты ищешь на свете, давно полинявшем,
Словно древнего мастера
образ наскальный,
Что ты хочешь найти
в моем сердце уставшем
Кроме тихой молитвы и песен печальных?
Не зови за собой.
Там, за горной вершиной,
Расцвела сарана
и пробился родник меж камнями,
Там смиренное море и небо
слились воедино,
И поет кто-то голосом
очень похожим на мамин.
«Зорюшка вечерняя,
Солнышко восхожее.
Ой, лели, лели, лели,
Солнышко восхожее.
Далеко оно всходило,
Далеко осветило,
Ой, лели, лели, лели,
Далеко осветило.
Через лес, через поле,
Через синие моря.
Ой, лели, лели, лели,
Через синие моря.
Как на синем море
Там лежала досточка.
Ой, лели, лели, лели,
Там лежала дубовая.
Как по той по досточке,
Там никто не хаживал.
Ой, лели, лели, лели,
Там никто не хаживал…»
Он прыгал по уступам скал
И глобусом, как в мяч, играл.
Но раскололся глобус.
Тогда из книги стал он рвать
Листы и голубем пускать.
– Что сделал ты, оболтус?
Ведь эта книга – жизнь моя
От дней начальных и до дня
Последнего земного мига!
И крикнул мальчик с высоты:
– Зачем тебе ее листы,
Когда прочитана вся книга?
Пускай их ветер унесет
И чистыми, как снег, вернет,
Над пепелищем вставший, ветер.
Ни прошлых, ни грядущих лет
На свете не было и нет.
Есть только жизнь на белом свете,
– Ах, мальчик!
Знал когда бы ты,
Что мы не чистые листы
В минуту нашего рожденья.
Но мы, как древний манускрипт,
Что тайну вечности хранит
И высших сил предназначенье.
Свобода нам, как дар, дана.
Она – и счастье, и вина,
Наш искуситель в каждом деле.
Ах, мальчик!
Если бы я смог
За душу выкупить залог,
То убелился б снега беле.
...В тот день надвинулась гроза,
Слова укрыла и глаза,
Поющий голос заглушила.
Вода низверглась с высоты
На след, на глобус, на листы...
И ничего не пощадила.
|
