| |
ВСЁ ПОД КОНТРОЛЕМ
Три дня мело по всей земле.
Такси, трамваи - на приколе.
Звоню: - Нет хлеба на столе,
Мне говорят: - Всё под контролем.
Зашёл сегодня в магазин.
От цен, как от сердечной боли.
Как жить? - чиновника спросил.
Он говорит: - Всё под контролем.
Больницы, школы помощь ждут,
И пахаря не видно в поле.
Зато все пляшут и поют.
Нам говорят: - Всё под контролем.
Воров помельче в суд ведут,
А казнокрады все на воле.
Им даже пенсии дают,
И говорят: - Всё под контролем.
Не понимаю ни черта.
Неужто нет державной воли?
Вокруг - бардак и нищета...
Всё
это - тоже под контролем?
2026
* * *
Метель. Февральская погода.
Над улицами - кутерьма.
И, как ночные теплоходы,
Плывут по замети дома.
Где гавань их, и где причалы?
Какие штормы позади?
Глубины моря или скалы
Их ожидают на пути?
И мне тревожно почему-то.
Будь милостив! - молю весь мир.
Я знаю: там, в одной каюте
Прилёг усталый пассажир.
Он ничего не ждёт. Забыты
Все обещанья и долги.
Уснет он скоро, как убитый,
И только будут огоньки
Сквозь этот снег ещё светиться
На уплывающих бортах.
И на мгновение приснится
Веселый праздник при свечах.
2026
ОПРИЧНИКИ
Был мудр и грозен царь Иван
И было б всё неплохо,
Когда б не царственный туман
Боярственной эпохи.
Когда бы Русь - удельный плен
Над шапкой самодержца
Не возвела превыше стен
Кремлёвского сидельца.
Всё можно вынести: и смех
Кощунствующей знати,
Измену Курбского и тех,
Кто дань Европе платит.
Но невозможно одолеть
Тех, кто внутри все губит,
Кто Русь святую, словно смерть,
Как мачеху не любит.
И был царёв указ о том,
Что в назиданье грешным
Жестоким надо быть с врагом
Хоть с внутренним, хоть с внешним.
И не сумели помешать
Ни "филькины" посланья,
Ни Рады избранная знать,
Опричнины созданью.
Висели морды у седла
С оскалом по-собачьи,
И с плахи кровушка текла,
И бились жены в плаче.
Но "слово-дело" как закон
Пришло, в делах крепчая.
И в Слободе, возле икон,
Молился царь ночами.
И засиял царёв венец,
И Русь жила, как в храме.
И был опричнины конец
В победе над врагами.
2026
* * *
А если это так? А это - так!
К войне готовится наш враг.
Готовится разрушить, сжечь, убить
Россию на улусы разделить,
Чтобы ни нам, ни внукам, никому
Не жить в своем отеческом дому.
А если это так? А это – так!
То почему наглеет с нами враг?
Не потому ль, что не осилив страх,
Решительны мы только на словах.
Ни кулаком ударить по столу,
Ни наказать за наглость и хулу,
За каждую обиду бить вдовойне,
Чтобы забыли думать о войне.
2025
* * *
Что тебя мучает, что же тревожит,
То ли предчувствием, то ли стыдом,
Что для тебя и милей, и дороже
Славы победы над смертью и злом?
Вечная странница непостижимая,
Ждёшь ли спасения, круг соверша,
Светлой любовью, молитвой хранимая,
Что же тебе не хватает, душа?
* * *
Низвергаясь с высоты утёса,
Расцветала радугой река,
Украшая льющиеся косы
Семицветьем нежного цветка.
В красоте своей непогрешима,
Всем дарила радость и покой.
- Что же ты прошла печально мимо,
Что случилось, милая, с тобой?
Ты молчишь. И я ответ не знаю.
Только мне обидно за иных.
Так порой проходят мимо рая,
Думая о горестях своих.
2025
* * *
Сколько горестных, искренних слов
Пролилось над Россией моей!
Пересилит ли злобу любовь,
От надежды ли станет светлей?
Заклинание ль: «верить и ждать» –
Голод страждущих утолит?
Воскресит ли молитвами мать
Сына, что под Покровском убит?
Как молитвенно тихо в полях
После трудной, бессонной страды.
Одолеет ли мужество страх
Перед новым обличьем беды?
И на что отзовется душа
В час Отечества роковой:
На лукавые звоны гроша,
Иль на колокол вечевой?
2025
* * *
Я старомоден, как телега,
Традиционен, как изба.
В молитвы будущего века
Моя не впишется мольба.
Да, изменилось тело мира,
Но изменилась и душа.
И ей всё ближе шоу-лира,
Всё дальше счастье шалаша.
Иного времени знаменья
На судьбах выжигают след.
И продается вдохновенье,
И продается сам поэт.
А я бреду по росным травам,
Рифмую «берега-стога»,
Сонета радуюсь забавам
В честь придорожного цветка.
Там дальше – город и дороги
В закатном плавятся огне,
И роковых времен тревоги
Испепеляют сердце мне.
2025
***
Ночные мысли в поезде ночном.
О чем они?
О доме, о любимых?
О том, что вряд ли мы необходимы,
Когда своими болями живем?
О жизни, что наверно позади,
А там, куда уносит этот поезд,
Скучнейшую напишет время повесть,
Такую, что Господь не приведи.
Но вот огнями расплывется ночь
Наивной по-ребячески улыбкой,
И станет вдруг невероятно зыбкой
Любая мысль, как блеск воды – точь-в-точь.
И хочется, не думая, смотреть
На эту мглу, что за окном нависла,
И принимать, не спрашивая смысла,
Ее огней медлительную смерть.
***
К Есенину, в деревню, под Рязань.
К Оке сбегают выселки отлого.
В грачах и лужах старая дорога,
В неярком свете лютиков елань.
На церковь, на колхозные дворы
Глядит, прищурясь, серенькое небо.
И пахнет свежевыпеченным хлебом,
Как будто той, есенинской, поры.
Здесь тишиной поля и лес полны
И тем забвеньем, что сродни прощенью.
Здесь по-сиротски бродит вдохновенье,
Любовь не отделяя от вины.
У нас поэтом так легко прослыть.
О Русь! Как многих нынче величают!
Но кто из тех, кого теперь венчают,
Твою тоску сумел бы полюбить?
И кто из них, оплаканных судьбой,
По-своему талантливых и рьяных,
Зализывал твои живые раны,
Как твой певец и забулдыга твой?
Кто из «великих русских», как теперь
Их называют – рыцарей упрека,
Сумел, как он, спалив себя до срока,
Злом не попомнить горести потерь?
По той земле, где плакали навзрыд
Осенние дожди под смех гармони,
Спешат туристы, словно бы в погоне
Запечатлеть за видом новый вид.
И от дорог избитых в стороне,
Где так привольно от ржаного света,
Там Русь встречает своего поэта,
Как мать когда-то в старом шушуне.
1988
|
***
Заклинаю я вас, заклинаю,
Не судите меня сгоряча.
Я и сам себя толком не знаю.
Так, в разрушенном храме – свеча.
Иногда в него люди заходят.
Удивляются: Надо ж! Стоит!
А сказали, что нет его вроде,
И сказали: навечно забыт.
Но во тьме леденящего страха
Бродят тени меж храмовых стен –
Настоятель и трое монахов –
В красных рясах чуть ниже колен.
Храм теплеет у них под руками.
И под сенью святого креста
Возвращаются камень за камнем
На свои вековые места.
К храму тянутся детские руки.
Пусть в них свечи еще не зажглись,
Но они уже злату не слуги,
В них другая рождается жизнь.
И когда-нибудь утром погожим
Там, где были разруха и срам,
Удивлённо увидит прохожий
Возрожденный сияющий храм.
* * *
Прощай поэзия!
Тебе ли устоять,
Блаженная, пред Новым Вавилоном?
Эпоха царства зла, блудница-мать
Глуха к твоим пророчествам и стонам.
Прощай, поэзия! Тебе ли устоять?
Прощай, поэзия!
Кто знает кроме нас,
Как плавится в душе нагроможденье
Реальности,
Как требует прикрас,
Чтоб не сойти с орбит круговращенья?
Прощай, поэзия! Кто знает кроме нас?
Прощай, поэзия!
Твой корм – кровавый пот
Души, уставшей от безумной гонки,
Проклятие отвергнутых забот
И тихий плач бездомного ребенка...
Прощай, поэзия!
Твой корм – кровавый пот.
Прощай, поэзия!
Где те слова любви,
Где вера та, тот воздух осиянный?
Ты мне шептала:
– Только позови,
Я все верну из дали окаянной...
Прощай, поэзия! Где те слова любви?
Прощай, поэзия!
Я чист перед тобой.
Возлюбленная, мне ли устыдиться
За лживость уст, за корысть, за любой,
За каждый стих, что пожелал родиться.
Прощай, поэзия! Я чист перед тобой.
Прощай, поэзия!
Последняя мольба
К тебе летит предтечею молчанья:
Не помяни уставшего раба
На радости, а помяни в страданьи.
Прощай, поэзия! Последняя мольба...
2006
* * *
Декабрь. Полночь. Снегопад.
Ах, наконец-то снег кружится!
Не потому ли мне не спится,
Хотя уснуть я был бы рад,
Что этот миг не повторится?
Зима ходила на сносях
В распутье слякотной погоды.
Земля ждала: когда же роды,
Что прежде были в ноябрях?
Или теперь иные моды?
А я смотрю на этот свет,
Что излучает дар небесный,
Отодвигая сумрак тесный,
И говорю:
— Ну, здравствуй, снег! —
Фата для нищенки-невесты.
Дай чистоту небесных вод
Всему, что заблудилось в сраме.
Как очистительное пламя
Твой ослепительный приход,
Как сон, разбуженный устами.
Сейчас пойти бы наугад,
Теряясь в снежном хороводе,
Как призрак, что ночами бродит,
Минуя любопытный взгляд,
И ощутить, как жизнь проходит.
Декабрь. Полночь. Снегопад.
2005
***
Подойду к иконе «Всех святых»,
Помолюсь за мертвых, за живых,
Попрошу:
– Любви Твоей во имя,
Господи, надеждой окропи
Слабнущую душу,
Укрепи
Верой и терпением Твоими.
Помогу покой душе обресть,
Принимая мир таким, как есть,
Не прося Твоей защиты всуе.
Мужество мне дай перебороть
Подаянья алчущую плоть –
Нищенку, владычицу нагую.
Приоткрой небесный горний свет
Над прибежищем последних лет,
Освети дорогу к покаянью.
Отпусти грехи, что невольны,
Скорое забвение вины,
Добротой не ставшее страдание.
Тихо в храме.
Только теплый свет
Над печалью, над поземкой бед,
Словно, рядом ангелы запели.
Не молю, чтоб сгинули враги.
– Господи! Нас грешных сбереги,
Чтоб святые не осиротели.
1995
***
Женщина сидела у реки,
Обхватив озяблые колени.
Было в ней все поровну: и лени,
И любви негромкой, и тоски.
Набегали волны на песок,
Возле ног ее ложась доверчиво,
Свет чуть обозначенного вечера
Был над ней прозрачен и высок.
Что она ждала, какая даль
В забытьи привиделась недолгом:
Желтый домик где-то по-над Волгой,
Глаз родных тревожная печаль?
Или неожиданный покой
Был всего дороже в то мгновенье,
Мыслей ускользающие тени,
Вечный свет, рождаемый рекой?
Или чьей-то воле вопреки
Время в восхитительном капризе
Набросало вечер на эскизе
С женщиной, сидящей у реки.
1996
КОЗЕРОГ
Январь мохнатой лапою стучится.
Путь начат.
Он неведомо далек.
Чтоб ни стряслось, вовек тебе светиться
Созвездие рожденья — Козерог.
Рождается рассвет.
Сквозь темноту струится
Упрямый луч — и нежен, и высок.
И тянется к нему из мерзлоты росток,
И оживает песня в горле птицы.
Какую б гибель не сулил пророк,
Какое б лихо не встряхнуло землю,
Я с верой все в бессмертие приемлю,
Пока горит над миром Козерог,
Пока ему светиться суждено
В мое заиндевелое окно.
1980
БРАТИНА
Говорила матушка:
– Жажда истомила.
Поднеси мне ковшичек влаги зоревой.
Вся душа измаялась,
Оскудела сила,
Заросла дороженька к солнцу лебедой.
К солнцу лебедой.
Собирал я матушке
Росы луговые,
Ковшичек серебряный полный подносил.
Не взяла, не выпила.
Губы ледяные,
Не открыла родная, как я не просил.
Наливал я матушке
Из ключей подкаменных
В туесок березовый одолень-воды.
Не взяла, не выпила.
Жестом неприкаянным
Заслонилась милая, будто от беды.
Собирал по капле я
Из озер немерянных
Да из рек несчитанных, из морей нагих.
Не взяла, не выпила.
То ли кем не велено,
То ль печать заклятия на губах сухих.
И спросил я матушку:
– Чем душа утешится?
Подала мне братину:
– Людям отнеси.
Что нальют, насыпят ли –
Все приму я, грешница.
Мало ли наварено яства на Руси?
Яства на Руси.
И пошел я с братиной
Долами да взгорками,
По деревням сгорбленным, умным городам…
И роняли жители
В чашу горе горькое,
Слезы да пожарища с кровью пополам.
Приносили жители
Старые и малые,
Сирые и нищие – голод и позор.
Молча клали в братину
От надежд усталые
От похмелья темные злобу и раздор.
Нес ее я полную
Неторопким шагом
По путям обратным, чтоб не расплескать.
В граде белокаменном
Бражная ватага
Кинула горсть золота: – Подавись ты, мать!
И поднес я матушке.
Выпила, не охнула.
Прокричали вороны с четырех сторон.
Но потом родимая,
Как травинка сохнула.
И стояла братина около икон.
Около икон.
|
