| |
***
Разложив в кустах облатки,
Я рыбачу на Оке.
Пару дней в сырой палатке
И дырявом сапоге:
Нет заплатки, нету клея,
Смялось курево в труху…
Но какая тут уклейка
Да плотица на уху!
Благодать в краю замшелом,
Ибо город позабыт,
И на согнутую шею
Не надавит шумный быт.
Здесь у кряжистой ракиты
Временной отсчет не скор,
Здесь столетиями слиты
Речка, небо и простор,
Здесь вселенское иначе
Отмеряет метроном.
Собирайтесь – порыбачим,
Потолкуем о земном…
***
Черт-те где меня носило
По опушкам и лесам,
И в огромную осину
Я, грибник, уткнулся сам.
Ох, осины, что лукавить –
Вас не любят на Руси,
Только как себе представить
Лес без трепетных осин.
Хоть и горькая осина,
Пусть и серая она,
Но не менее красива,
Чем береза и сосна.
В русский лен до пят одета,
И в кудряшках голова,
Только отвергает это
Суеверная молва.
Я, грибник, смотрел на крону –
Сникший, потный, чуть живой,
И тенистую корону
Ощущал над головой.
* * *
На застуженном просторе
У подножья вечных скал,
Предаваясь божьей воле,
В колыбели спит Байкал.
Око грозное закрыто
Льдистым веком зимних чар –
И ресницы в снеге рыхлом
Плотно елями торчат.
Скалы дыбятся базальтом,
Укрощая снежный шторм,
Но пурга с таким азартом
Гложет их беззубым ртом.
Впрочем, что ему метели –
Символ жизни суетной?
Спит Байкал в своей постели,
Погруженный в шар земной.
* * *
Нет аварийного настроя,
Но в путь не тронуться самим –
В непредусмотренном отстое
Который час уже стоим.
И молча тянем нашу лямку.
И ветром за окном скулит
Не то обжитая делянка,
Не то заброшенный рудник.
Сюда ссылали за немилость
И тех, кто глуп, и кто умен –
Здесь ничего не изменилось
С далеких каторжных времен.
Согнулись, съежились лачуги,
Готовясь загодя ко сну,
Щелями всеми стужу чуя
И многодневную тоску.
Здесь не захватят власть коттеджи –
Ветра и холод все сгнобят.
Здесь тот же быт, и люди те же…
Живут, надеясь на себя.
У них заношенные вещи.
Порой консервы – вся еда.
И «горькую», конечно, хлещут,
Ведь без нее – совсем беда.
Накроет ночь колючим небом
Таежный каторжный загон,
И все как будто канет в небыль,
Когда уедет наш вагон.
* * *
В перевьюженных прожилках
Через горы и века
Снежной лентой вьется Шилка –
Златоносная река.
И давно не скуки ради
Под сугробами в воде
Сиротливо мокнут драги
Без работы и людей.
Брошен старенький бульдозер
На изрезанной мели,
Что сгребал породу грозно
С изувеченной Земли.
Отработали – и ладно,
Золотой ведя учет.
И, зализывая раны,
Подо льдом река течет…
* * *
Вокзал на площади гористой
В смешенье стилей глуп и груб –
Здесь коченели декабристы
«Во глубине сибирских руд»
И барельефами простыми
В перронной кладке кирпича
К монументальности пристыли
Под каблуками Ильича.
Стоит Ильич на постаменте –
Угрюм, задумчив, нелюдим.
И тем на площади приметен,
Что топчет головы другим.
А впрочем, тут такая стужа –
До декабристов дела нет.
И вмерзли Ленин и Бестужев…
В перрон, вокзал, оконный свет.
* * *
Каждый город – гордый викинг:
Купола, огни, дома…
А вот станции безлики –
Все стандартны, как одна.
И, пока не дал отмашку
Красноглазый семафор,
Здесь, на станции-букашке
Скинув прыть, затих мотор.
Здесь не ходят электрички,
Здесь на всех один клозет…
Вот смешная почтовичка
С пачкой свеженьких газет.
Ей, укутанной, до носа,
Ей, измотанной до жил,
Проводник, пьянющий в доску,
С ним погреться предложил.
Анекдот, смешно до колик –
О простушках много врут.
Усмехнулась: что ты, кролик,
Здесь стоянка пять минут.
***
Захандрил.
И попал на крючок.
И с чего – вроде, сущий пустяк:
У меня объявился в гостях
Этой ночью случайный сверчок.
Я не буду сейчас привирать,
Что заполз он в кирпичную щель
И среди задремавших вещей
Стал красиво на скрипке играть.
Это где-то и так, и не так –
Здесь хватает квартирных щелей…
Но не лился скрипичный елей
Утонченному голосу в такт.
А сверчок отпиликал сполна,
И тянулась безвременьем ночь,
И хандре не сумели помочь
Ни стихи, ни бутылка вина.
Что мне реквием в скорбной тиши,
Или жалкий любовный романс –
Мне хотелось не слез в резонанс,
А чего-нибудь так, для души.
Только нотку, аккорд в темноте,
Чтобы выйти из ступора мог,
Но не слушался импульсов мозг –
Гадко, пусто и ноты не те…
* * *
Хоть смутно – помню до сих пор…
И крест на купольной макушке,
И дверь, ведущую в притвор,
И запах ладана в церквушке,
Который странно унимал
Предслезный страх без всяких магий,
Но я был мал, еще так мал,
Чтобы сказать об этом маме.
Меня пугала тишина
И лики в сумрачных киотах –
Жизнь в этом доме лишена
Была привычного чего-то.
Здесь ни кровати, ни окна,
Откуда я смотрел на кошку,
И соски нет – была одна,
Но ускользнула из ладошки.
И я орал, чудак, орал
Над круглой полыньей купели,
Когда на облачных хорах
Под небом ангелы запели.
Во имя Сына и Отца…
Крестили без хрущевских планов,
Чтобы по жизни до конца
Мне оставаться православным.
Но я не знал, что буду горд
Страной безбожных реалистов,
Забыв оплаканный приход,
Откуда заново родился,
Когда в уюте покрывал,
Смотрел на крестную обитель,
Где нас крылами укрывал
Незримый Ангел мой – хранитель.
* * *
В нашу комнату мартовский вечер –
Светит космосом стылой луны.
И летит заоконная вечность
От галактик до теплой стены.
И от этого столько покоя
И таинственной тихой любви,
Что достаточно искры какой-то,
Чтобы мы загореться смогли.
Пусть сомкнется до плоти пространство
И исчезнет отсчет временной –
Мы венчались в пожизненном танце
Под вечерней и вечной луной.
Все на свете без слов понимая,
Нам друг друга до старости греть.
И проносится вечность немая,
Нас включая в свою круговерть.
* * *
Тик-так, тик-так… Часы над ухом.
Не так, не так в моей душе.
Я получокнутым, по слухам,
Слыву на нашем этаже.
Не сплю, не сплю. Считаю доли.
Не в такт, не в такт они звучат.
Я свой ночной словесный сольник
Бросаю в урну сгоряча.
И отрекаюсь – хватит, баста!
Закрыв глаза, смотрю в себя.
Но издевательски и властно
Звучит в башке ритмичный ямб.
Тик-так, тик-так… Часы над ухом.
В глазах бессонные клубы.
И в горле от дыханья сухо,
И рамы крест, как крест судьбы.
***
От подработки до зарплаты
Латаю нищенский бюджет –
То авторучкой, то лопатой
Верстаю жизненный сюжет.
И экономлю на закуске,
И с водкой мне не привыкать
В России быть медведем русским…
Хэло, Америка! Вы как?
Цинична лживая фемида
Заокеанских воротил –
Масонский доллар пирамидой
Все страны мира придавил,
Столкнув рогами континенты…
И тут уже не до нытья –
Мы держим панцирем ракетным
Осатанелость бытия.
И я, обычный русский нищий,
Любил Россию и люблю –
Без денег сыт духовной пищей
И рад старинному Кремлю.
А президента славит свита,
Экономисты на местах –
Распнет продажная элита
И государство, и Христа… |
УХОДЯЩАЯ ЭПОХА
Паровозик старенький
С нагревным котлом
На далекой станции
Резали на лом.
Черный корпус с номером,
На носу звезда…
Нет, еще не помер он,
Раз бежит слеза.
Только стыки влажные
И систему вен
Расчленяет заживо
Хищный автоген.
И не встать, сердечному,
Ошкурив металл,
Экспонатом вечности
В рост на пьедестал.
Сгинет хламом вскоре он,
Угольный пигмей –
Расчленят историю
Автогеном дней.
***
Окаменел под небесами
Полуразрушенный музей,
Хотя, как прежде, колоссален.
Он и сегодня –
Колизей,
Где гладиаторские тени
Веками, словно на посту,
На утрамбованной арене
Секут мечами пустоту.
Окаменевший мир бездушен,
И звон мечей уже затих,
А древний Рим давно разрушен,
И дело в людях – только в них.
Им крови издревле хотелось,
И дух воинственный силен.
И Колизей – окаменелость
Непредсказуемых времён.
***
Живописец Эдвард Мунк,
За холстом увидев тайну,
Показал ее зеркально
Через образ жутких мук.
Окаянный приворот
Держит нас безумным ликом,
Где в невыносимом крике
Онемел раскрытый рот.
Крик и ужас! А потом?
Нам, живым, предупрежденье.
На холсте – изображенье.
Но реальность – за холстом.
***
С языка срывается по-русски.
Всем понятно – Господи, прости.
И ребятам в форме заскорузлой
Книжный этикет не соблюсти,
Если непослушная машина
Увязает в лесополосе.
Господи, здесь нет неустрашимых,
И ругаются здесь тоже все.
И бирюк, и молодой оболтус,
У которых броники в грязи,
Понимают – тут заочный пропуск
В пустоту, которая вблизи.
Здесь не скрыть подкожную тревогу
На лице в окопных гнойниках.
И надежду! Ну, хотя б немного –
По-другому здесь нельзя никак.
И в руке умолкший дрондетектор,
Если что опять предупредит.
И на каждом колесе протектор
Будет грызть грунтовку впереди.
И хребты сжимаются до хруста –
Или в небо, или под откос!
С языка срывается по-русски…
И гортань, и техника вразнос.
***
Кровят растресканные губы,
Стучит в висках адреналин.
Ты – штурмовик мобильной группы.
Но ты один, теперь – один.
И ветер в листьях обрывает
Ребят погибших голоса –
Чудес на свете не бывает,
И ты об этом знаешь сам.
Твою судьбу в солдатской каске
Господь к могиле не пустил,
И бинт меняет цвет на красный,
Спасая от потери сил.
И, может быть, придет подмога.
А, может, нет – не будем врать.
Есть автомат – и слава Богу,
Что он умеет жару дать.
Стрелковый бой – ещё не битва.
Оставим битву на потом.
И в сердце тихая молитва
Сильнее боли под бинтом.
***
Порой сдают расшатанные нервы.
И в этот раз, похоже, подвели.
Тебя дистанционно видят с неба –
Букашку на поверхности Земли.
Не скроешься в расплывчатых просторах
От оптики, летящей за версту,
И нервы заставляют рефлекторно
Палить по дрону, словно в пустоту.
Тут автомат не целесообразен –
Не эффективен огневой урон.
И быстрый беспилотник в небе "грязном"
Тебе предназначает свой поклон.
Но не жалеет автомат патронов,
Отталкивая крепкое плечо.
В расход и небеса, и эти дроны,
Хотя, конечно, небо ни при чём.
И если повезёт – хотя бы разик –
Букашке на поверхности Земли,
То и на небе поиссякнет грязи.
Остановись. Прицелься. Подстрели.
***
Отсюда не рвануть за Тису –
Здесь не Европа, а Донбасс.
Неонацистский гонор скиснет
Окопным месивом для вас.
Плеснет в лицо могильной жижей.
Бронежилет – не оберег.
У нас в ходу и камень рыжий,
Когда иссяк боекомплект,
Когда кулак – и честь, и слава,
И привилегия бойцов,
Которых тут лишили права
Жить на земле своих отцов.
Тут не сбежать за даль рябую
Через разбитые мосты,
Тут ваши кости замурует
Земля в глубокие пласты.
И безымянные руины
Стряхнут истерзанный цемент.
Исчезнет контур Украины.
Обидно? Да!
Заплачу?
Нет…
* * *
Ничтожны все, в кого ни ткни –
Бандера, Гитлер, Муссолини…
И для нацистов в наши дни
Свой эшафот на Украине,
Своя верёвка бытия
В неотвратимости столетий,
Где изуверам Бог – судья
На окровавленной планете.
Но им сегодня и от нас
Воздастся за людскую гибель,
Им не простит войны Донбасс,
Луганск, Одесса и другие…
Им не простят обстрел земель
Из скрытых «гаубиц» и «Градов».
Здесь воевал немецкий змей –
Теперь – бандеровские гады.
Пришедший немец – тот чужак.
А эти мнимые славяне
С народом русским на ножах
Сцепились общими корнями.
И в города на всех парах
Ворвались хаос и упадок,
Плодя могилы во дворах
С крестами из обычных палок.
Несут нацбаты смерть и мор,
И тихо душат слёзы мести
Среди расстрелянных домов
На их исконно мирном месте.
И Украина нам простит
Атаки армии и флота,
Испепеляющих настил
Укрепрайонов эшафота.
Осядет пыль бетонных плит
Очередного катаклизма –
В петле навеки отхрипит
Идеология нацизма.
* * *
Вы можете убить или пытать,
Сломав колени, рёбра – даже душу.
Её нетрудно страхом измотать
И сапогами вышибить наружу.
Ужаснее мучения других,
Кто завывает от подвальных пыток,
Кому из кожи, срезанной с груди,
Судьба скрутила поминальный свиток.
Кому ни крошки хлеба, ни воды,
А только земляной предсмертный запах
И озверелость киевской орды,
Которую привёл к режиму Запад.
И украинец ты или москаль –
Режиму безразличен чей-то статус.
Бандеровцы с любого снимут скальп,
Кто повернёт к России хоть на градус.
И не перешагнуть земную ось,
К которой мы привязаны веками,
Где на полях когда-то довелось
Нам отвечать противнику зеркально.
Но знаем – дыба времени прочна,
А палачи лютуют на допросах.
И всё-таки Европа не учла,
Что русский крест не ведает износа.
* * *
Родному деду
Георгию Андреевичу
Будину
посвящается
Мой дед погиб под Старой Русой,
В нещадном Дёмином котле,
Среди лесов, болот и гнуса,
Во тьме войны – кровавой тьме.
Там с сорок первого и дале
Был каждый лист подошвой смят,
И на свинец солдат кидали,
Как на заклание ягнят.
Скрипели гусеницы танков,
Кромсая ребра под собой –
Не все безвестные останки
В могилы собраны судьбой.
И на болотах в топком иле,
В желе, где сгинет даже бес,
До сей поры находят "Илы",
Огнем упавшие с небес.
Порой без смертных медальонов,
В которых выржавел металл,
С землей сроднились миллионы.
А впрочем, кто тогда считал?!
И дед погиб – осталась дата.
Среди бесчисленных имен
Стоит лишь памятник солдату,
Который в яме погребен.
Он смерть нашел в деревне бренной.
Деревня! Думал ли о ней?
Поставьте памятник деревне,
Как рудименту наших дней.
Поставьте памятник Отчизне –
Ее великий голос смолк
В чужеголосье сытой жизни,
Не признающей слова ДОЛГ.
Нам Бог – судья! Живем в искусе,
Но я – не спившийся мужик.
И буду помнить в Старой Русе
Клочок земли – там Русь лежит.
* * *
Замечаю и сам, между прочим,
Без усмешек дворовых друзей –
Отъевропил невидимый зодчий
Всю Москву под крутой Колизей.
Там, в посудине амфитеатра
Из домов и рекламных огней,
В гедоническом призрачном завтра
Не приемлют духовных корней,
Ибо хлеба и зрелищ навалом
Со времён отсечений голов –
Перенял от Европы немало
Наш московский родной уголок.
Беззащитны кремлёвские башни,
Где и царь, и генсек восседал,
И мне страшно, поистине страшно
За Отечество и за себя.
И молюсь я, рождённый из плоти,
Под усмешки дворовых друзей
За страну на фатальном излёте,
Где гортанно шумит Колизей.
К публикации рекомендовал Василий Киляков
|
Будин Олег Эдуардович — поэт. 