Времечко «шестёрок»

- Скажи, П-п-аша, а что такое з-зяблевая всп-п-ашка? – спросила у Матвеева , мило заикаясь, и почти в рифму, Лена Барсукова, молодая жена главного редактора окружной крестьянской газеты «Землепашцы» Анатолия Борисовича Барсукова.

Пять минут назад при знакомстве Лена не без гордости сообщила Матвееву, что она является редактором отдела науки в газете.

Матвеев ответил, что такое зяблевая вспашка, а про себя подумал: «Ни финты себе! Это я удачно устроился…»

В газету «Землепашцы» он попал по протекции поэта Знаменского Валентина Изотовича, который в ту пору от стихов отошёл, а зарабатывал на хлеб насущный для семьи и на водку для себя должностью заместителя главного редактора «Землепашцев».

С Анатолием Борисовичем Барсуковым Знаменский дружил со студенческой скамьи. Скамья находилась на историко-филологическом факультете Старокаменского пединститута. С той скамеечной поры прошло двадцать с лишним лет. Знаменский стал известным в округе и приметным в стране поэтом-лириком, а Барсуков где только и кем не работал, в том числе и в газетах, всякий раз покидая их, поскольку был апологетом известного и популярного в народе правила: «если пьянка мешает работе, то брось работу». Однако несколько лет назад у него начался новый, как он выражался, жизненный этап, в который Анатолий Борисович захватил молодую жену Леночку и народившегося сынка Мстислава. Трезвый образ жизни заставил Анатолия Борисовича вспомнить свои юношеские эстетские замашки: он обрядился в длиннополый плащ из лакированной наппы, на голову водрузил широкополую шляпу столь же радикального чёрного цвета, обновил потрёпанную в неустанных битвах с зелёным змием бороду, превратив её из веникоподобной в мефистофельскую бородку. Всё это великолепие дополняли усиливающие чёрный огнь барсуковских глаз очки в массивной оправе и умная залысина.

В таком архипрезентабельном виде Анатолий Борисович и явился на приём к председателю Верх-Обского Агропромсоюза Остапчуку по вопросу трудоустройства.

А трудоустраиваться было куда. Так случилось, что в недрах окружного сельхозуправления все перестроечные годы вызревала идея организации окружной крестьянской газеты. Своеобразным катализатором реализации этой идеи явились события величайшей августовской потребительской революции 1991 года. 

В октябре, переполненном декларациями о победившей свободе и защищённой народом демократии, было решено газету крестьянскую всё-таки «запустить в севооборот», как выразился главный крестьянин округа Николай Георгиевич Остапчук, и добавил, продолжая использовать агрономическую терминологию, «чтобы и наши крестьяне имели с этого урожай».

Для «сбора урожая» газете нужны были кадры. И прежде всего главный редактор. Но все из известных журналистов и редакторов округа, связанных с сельским хозяйством, были при работе, и никто из них менять насиженные места ради плавания в неизвестность не пожелал.

Тут кто-то из окружения Остапчука и вспомнил, что есть такой компанейский мужик Толян Барсуков… да… Толян… память вспомнившего нарисовала щемяще-ностальгические картинки из промелькнувшей молодости: он, завсельхозотделом райкома партии    встречает и курирует корреспондента молодёжной окружной газеты в пижонистом джинсовом костюме… поездка по полям, интервью с механизаторами… потом домик на пасеке… холодненькая водочка…румянощёкие молодушки… да… Так!.. вот, значит…  Толян…

- Ну, що сказати, Мыкола Гыоргыч?.. – «окруженцы» Остапчука старались по возможности хоть как-то пытаться говорить на «мове». – Жвавий хлопец. Перо гостре.  Раньше, правда, поддавал крепко, но, вот я, говорив, завязал, покив три уже як.  Сам рассказывал, как-то пересеклись с ним. И жадае в нових справах прийняти участь.

- Не справах, а проектах. Так зараз говорити потрибно, - поправил Остапчук, и раздумчиво добавил, - В завязке говоришь?

Помимо вышеперечисленного гардероба, надо заметить, что на ладной, высокой фигуре Анатолия Борисовича элегантно выглядел и добротный костюм-тройка, хорошо сочетавшийся с изящным портфелем-«дипломатом» в руке кандидата на пост главного редактора.

Всё это было замечено и оценено начальством на приёме. К тому же Барсуков кратко, но чётко обрисовал своё видение газеты.

Обрисовал, правда, с несколько насторожившей крестьянского сына Остапчука, восторженностью в интонации, столь свойственной обитателям тесных, пропитанных запахом фаршированной щуки, городских кухонь – когда только выпусти этих кухонных питомцев погулять на широко русско поле.

 «Ну, да ладно, - успокаивал себя Остапчук, внимательно рассматривая   слегка оттопыренную нижнюю губу и топориковатые уши потенциального редактора. С носом, в анфас похожим на шестёрку, всё было понятно. - Главное не пьёт, да и время-то какое на дворе наступило… времечко шестёрок».

Барсуков, утверждённый на пост главного редактора, немедля ни секунды, стал формировать штат газетных сотрудников.

Однокашника по институту поэта Знаменского уговаривать долго не пришлось. Синекура писательская при этих проклятых коммунистах существовавшая исчезла на глазах, новой власти пииты, кроме Евтушенок и Окуджав, были не нужны. Знаменский в глазах Барсукова был литератор авторитетный, поэтому Анатолий Борисович предложил ему пост своего заместителя. На это предложение осторожный в жизни, да и даже в самых разгульных пьянках не замеченный в дебоширстве Знаменский только молча кивнул головою, с такой же, как у Барсукова залысиной и такой же бородкою, правда, уже серебристой.

Третьим сотрудником стал Коля Пензин – с ним Барсукова также связывали отношения давние и дружеские. Вместе они когда-то работали в окружном радиокомитете и там, и позже, когда на пару оказались уволенными с радио за срыв передачи идущей в прямом эфире, расправились отважно не с одним декалитром водки. Потому Пензин был товарищ проверенный. Работая на то время в какой-то доживающей последние месяцы, одряхлевшей конторе, он мечтал вернуться в журналистику и вот, пожалуйста, такой счастливый случай.

Переполнявшая Колю, жажда деятельности, природный оптимизм вкупе с не иссякающим фонтаном идей характеризовали его как ценнейшего кадра.  Пензину поручили самый хлопотливый участок газетной работы – быть ответственным секретарём (и такой опыт имелся в его богатом послужном списке), «начштаба» на языке газетчиков.

Втроём они ноябрьскими сумрачными днями в комнатке-закутке высотного здания окружного Агропромсоюза, выделенной им замом Остапчука «для мозговых атак» и разрабатывали «концепцию» (с иронией, но часто, произносилась ими это новомодное словцо) газеты, первый номер которой должен был появиться к новому году.

Название «Землепашцы» предложил Знаменский. Рубриками и прочим «фонтанировал» Пензин. Барсуков зорко присматривал за ними, дабы не допустить перехода   от всех их захватившего возбуждения -  грандиозность целей и задач!  постоянная зарплата! помещение обещано! редакционная машина! непонятный, невиданный, но оттого ещё более желанный компьютерный комплекс для вёрстки! - к банальному запою.

Между тем, к будущей газете прибились ещё трое: вечный внештатник партийного журнальчика «Агитатор Верх-Обья» и сотрудник многотиражки котельного завода Афанасий Златогонов и Миша Конев, также из «мелкопоместных», как обзывал Коля Пензин, работающих в многотиражке журналистов. А чуть позже появился и фотокор Витюша Третьяков.

Помимо зоркости, Барсуков проявлял и необычайную, даже для него, активность организатора, обегая массу кабинетных столоначальников, подписывая какие-то бумаги, благо подписывались они без промедления: остапчуковский мандат плюс облик сицилийско-чикагского мафиози (все тогда, от пэтэушника до доцента ещё существовавших кафедр научного коммунизма зачитывались и засматривались зомбировано, - надо знать, что нас всех ждёт в скором будущем, - «Крёстным отцом» Марио Пьюзо) действовали безотказно. К тому же Барсуков заимел привычку, приходя к столоначальникам, весьма размашисто класть им на стол свой навороченный «дипломат» -  и казалось перепуганным, так-то ещё не отошедшим от путчевого шока бедолагам, что сейчас этим козаностровцем будет произведена выемка из чемодана не бумаг, но, к примеру, раскладывающейся, тускло поблескивающей новой «беретты».

К новому году первый номер «Землепашцев» увидел свет. Под названием газеты, там, где раньше призывали объединяться всех пролетариев, сурово принуждали «Жить не по лжи» солженицинские слова. К тому времени он был официально провозглашён в Российской Федерации пророком, а под изречением пророка Александра Вермонтского, не менее сурово вопрошал «Что с нами происходит?» Василий Шукшин.

Такой двойной эпиграфовый ход придумал Знаменский, после чего, довольный исполненной миссией, устранился от «землепашеских» дел.

Поэт, надо сказать, ещё и возглавлял окружную писательскую газету, а ещё и только-только родившееся православное издательство при этой газете. Писательская газета Знаменскому денег не приносила ни копейки, наоборот, награждала его долгами, зато с помощью издательства ему, как настоящему поэту и православному человеку привиделось, что можно выправить финансовую ситуацию: готовился стотысячным тиражом «Пасхальный складень», а также и таким же тиражом рецепты от Николая Угодника. 

Знаменский и привёл в газету Матвеева, рекомендовав его, как молодого, не без способностей, журналиста.

Валентина Изотовича Знаменского Матвеев впервые увидел на одном из молодёжных крикливых и говорливых литературных вечеров-диспутов. Матвеева привлёк задумчивый, какой-то отрешённый от всего земного и суетливого вид поэта, сидевшего, несмотря на свой заслуженный авторитет, тихонечко в дальнем уголке, подпиравшего рукою подбородок, словно дремавшего.

Стихи Знаменского Матвееву нравились и приятно было осознавать, что и облик поэта соответствуем его стихам.

Позже они познакомились. За чашкою чаю начался у них и душевный разговор.

Знаменский с искренним интересом расспрашивал Матвеева, кто он таков, чем дышит, что любит. Матвеев волновался: такой поэтище и без всякой позы, без всякой рисовки запросто говорит с ним, начинающим литератором.

В разговоре нашлось много общего, объединяющего. Трепетное преклонение перед гением Александра Сергеевича Пушкина, любовь к творчеству Константина Паустовского и Юрия Казакова. Знаменский начал читать на память «Свечечку» казаковскую, а Матвеев подхватил. Поэт, растрогавшись, вытащил из холодильника (они сидели на кухне в большой, богато обставленной квартире Знаменского) пол-литровую керамическую бутылку рижского бальзама.

- А! – махнул он артистическою, хотя по происхождению был из крестьян, рукою. – Остатки неприкосновенного запаса жены. Выпьем этот эликсир молодости, как называл рижский бальзам сам Гёте, выпьем Павлуша за священную русскую литературу!

- Выпьем, Валентин Изотович! - чуть не плача от нахлынувших чувств выдохнул Матвеев.

И они выпили, чуть лишь разбавив чаем крепкий напиток. Потом ещё выпили, уже без разбавления, и ещё. Бутылка закончилась и очень вовремя пришла жена Знаменского.

После этой душевной беседы случались у них ещё встречи - маленький городок Старокаменск – и всё больше крепла их взаимная сердечная привязанность, при которой так просто и ненавязчиво было Матвееву ощущать себя учеником мудрого учителя.

Встретились, вот, однажды, в тополиную пургу на главной улице Старокаменска. Знаменский, отметил Матвеев про себя, взбудоражен, глаза сверкают, на пух никакого внимания, куда только его олимпийское спокойствие лучшего поэта Сибири подевалось?

- Ну, что Павлуша, сбросим социализм? – и вытащил из сумки, перекинутой через плечо, газету. – Дарю! Читай! Первый номер!

- Сбросим! – поддаваясь настроению Знаменского, восторженно воскликнул Матвеев.

Газета писателей округа, как понял Матвеев, после внимательного прочтения её материалов, целила, действительно в строй существующий, но целила не остроконечными стрелами публицистики, а веригами статей, доселе неизвестных широкой публике, - статей Константина Леонтьева, Константина же Победоносцева, Владимира Эрна, Петра Новгородцева и прочих философов и мыслителей.

В ту пору он, после окончания института, второй год лихо пополнял записи в трудовой своей книжке, кочуя с одного места работы на другое. Успев, к примеру, поработать и в окружной молодёжной газете, где организовал регулярный литературный выпуск, наделавший немало шума и сделавший Матвеева одним из вожаков неформальной, то есть официально не признаваемой, молодой литературы округа.

Вообще, о журналистике Матвеев никогда и не помышлял. Да, что там –никогда даже и не думал, что станет журналистом.

Так, иногда, после, скажем, завтрака с включенным на кухне радио, ему приходило в голову мыслишка: а почему бы не попробовать свои силы, ну, скажем, диктором на радио?.. Дело в том, что некоторые из числа представительниц прекрасного пола, с которыми он общался, говорили Павлу, что у него приятный голос.  Матвеев принимал это за безусловный комплимент и ещё более старался играть своим, как опять же просветили его девушки, бархатистым, шарманистым баритоном. Но диктор радийный – это не журналистика. Однако даже и эти случайно-ленивенькие мысли, возникавшие на последних курсах института, Матвеев отгонял от себя. Ему мечталось о научной, исследовательской работе, мечталось о тишине архивов, мечталось об открытиях, о ликвидации «белых пятен» в истории.

Между тем, перед последним курсом института он, написавший к тому времени один-единственный ученический рассказик, но тотчас следом начавший писать другой, размерами гораздо больший, преисполненный величием замысла написать большое произведение, невольно и во многом случайно, оказался во главе группы молодых людей - донельзя самолюбивых, одержимых идеей прославиться на литературном поприще, - впрочем, он от них этим особо и не отличался.

Сия молодая стайка потенциальных кандидатов на замену местных престарелых писателей нуждалась в малом: их надо было организовать и упорядочить одним общим делом.

Матвеев предложил во время одного из их сборищ за столиком на летней террасе кафе «Сказка», где продавали невкусное мороженое и некий напиток со странным цветом и запахом, почему-то называемым кофе, организовать… ну, вроде, сказал он, газеты в газете. И стайка защебетала:

- Литературный выпуск!

- Литературное приложение!

- А что? Это идея!

- Надо срочно выпить!

Итак, было решено издавать литературное приложение, которое будут составлять, формировать, отвечать за каждое слово, наконец, они – молодые и дерзкие.

Слово «талантливые» не произносилось по причине очевидности: каждый был талантлив, и не просто талантлив, а дьявольски талантлив, и каждый относил подобную характеристику только к самому себе, думая об этом неустанно и, разумеется, не доверяя эту холимую и лелеемую мысль кому-то ещё. Остальные, опять-таки согласно внутренним монологам каждого, были, в лучшем случае со способностями, в худшем – бездарны и глупы.

Стайка, вновь защебетала, начав с главного: делёжки портфелей в редколлегии. Потом, спустя час перешедшего в клёкот щебетания, задумались… э… а как назовём наше детище?..  Следующий час посвятили обдумыванию названия, и сошлись, при меньшинстве несогласных, на названии «Альтернативный Пегас».

Об альтернативе – возможности выбора из нескольких вариантов – говорили тем летом, летом 1988 года, все кому не лень. Матвеев тоже и щебетал, и клекотал, и размахивал руками и беспрестанно курил и стряхивал пепел на столик.

Матвееву нужна была именно такая среда легковесных, болтливых, сорящих словами, как шелухой от семечек, молодых людей. Он хотел забыть кошмар последних месяцев – в самом начале лета умерла от рака желудка его мама.

Осенью – для Матвеева начался последний год учёбы – он вместе с двумя пиитами из стайки, членами оргкомитета, и такой орган, они, скромники, создали, пришёл, без каких-либо предварительных звонков, к главному редактору окружной молодёжной газеты Александру Штейну.

Александр Иосифович, молодой коренастый мужчина невысокого роста с иссиня-черной бородою, оказался достойным представителем бушевавшего уже не на шутку перестроечно-демократического времени.

Принял их, слегка, правда, испугавшись в начале, когда они ввались шумно в его кабинет, принял любезно, цепко жал им руки, зорко, не останавливаясь при том взглядом, их осматривал, предложил чаю с сушками, выслушал с интересом.

- А что? Забавно, забавно… Говорите, у вас уже есть и материалы для первого выпуска? Разрешите глянуть?.. Оставите? Хорошо, хорошо… Через недельку давайте встретимся. Ещё чаю? Настоящий, цейлонский.

На прощание Александр Иосифович подарил Матвееву, как коноводу, точнее получается, как птицеводу, почти насильно всучив ему огроменную, красочно изданную книгу известного окружного очеркиста Ярыжина «Время собирания камней».

Книга оказалась с автографом: «Милому Саше Штейну от Саши-камнетёса», а Штейн оказался человеком слова.

Через неделю они опять встретились тем же составом, а спустя месяц в окружной газете «Молодость округа» вышла «газета в газете» - литературный выпуск «Альтернативного Пегаса».

Выпуск начинался передовицей, то бишь, манифестом «Новое время. Новая жизнь. Новая литература» и, включал в себя опусы десятерых «дьявольски талантливых», в том числе и матвеевские рассказики, которые он набросал в тетрадку в один из дождливо-тягучих сентябрьских вечеров.

О выпуске, тем не менее, заговорили. В институте многие из числа местных раздолбаев стали смотреть на Матвеева не как на секретаря комсомольского бюро исторического факультета, произносящего всякую ахинею на собраниях, а вполне дружелюбно, мол, а чувак-то ничего, не из совсем пропащих. Опять-таки через неделю, кстати, после этого исторического события (так все они назвали выпуск «первого Пегаса») Матвеев, наконец-то, он давно уже тяготился этим секретарским хомутом, был освобождён от должности комсомольского факультетского вожака. Но литературный выпуск тут не играл никакой роли – таковы были правила: пятикурсники, из тех, кто при должностях, оных лишались – на первое и единственное место выходила учёба. Подготовка к «госам».

Но так велит эпоха

Спустя год, получив вольное распределение, как отлично сдавший государственные экзамены, и отсидев целый месяц на скрипучем стуле заведующего читальным залом государственного окружного архива, Матвеев, взвыл от скуки, от лицезрения постных лиц бабушек и дедушек с упорством отыскивающих свои купеческие и мещанские, а вдруг повезёт, и дворянские корни, от ставших такими отталкивающими архивных документов, к работе с которыми он совсем ещё недавно так стремился.

И подался Матвеев трудоустраиваться в «Молодость округа», где за год вышло около десяти выпусков «Альтернативного Пегаса», которые он с товарищами по борзописанию дисциплинированно, с остатками былого вдохновения, редактировал.

К тому времени Александра Иосифовича Штейна, доведшего тираж молодёжной газеты до рекордного стотысячного тиража, забрали в Москву в популярный еженедельник. На его место окружком комсомола поставил Ивана Рыкова -  рыхлого и невозмутимо-важного мужчину, из клерков окружного комитета комсомола.

Оловянно-поросячьи, спрятавшиеся за отёчными мешками глазки редактора цепко ощупали Матвеева, когда они знакомились, и в глазках прочитался вердикт: русский, с гонором, так как воображает себя литератором… моим шустрикам не понравился… а мне всё это надо?

В штат Матвеева, посему, не взяли, и он стал работать по договору: деньги случались только с редких гонораров. Большинство матвеевских материалов шли в корзину: слишком уж от них несло антиперестроечным запашком.

К Рыкову, кстати, он больше не заходил, надобности не было, а сам редактор к нему интерес сразу утеряв, также ни разу к себе не вызывал.

Вокруг Рыкова хороводы кружили – энергия из них пёрла как из атомного реактора - местные чернявенькие шустрики из отдела коммунистического воспитания и морали, не отставали от них и химзавитые рыжие девицы из отдела комсомольской жизни.

- А что бы вам, названия отделов не сменить? Верхи ваши дали вам штурвал порулить, а вы всё, как перед двадцать пятым съездом, - смеялся хорошо поставленным смехом над этой, ставшей очевидной нелепицей, художник, поэт-верлибрист и бывший драматический актёр Шнеуров. – Назовитесь органом не комсомола, а органом взбесившейся матки, а? Не читали рассерженного Распутина? Да! Который - «Пожар», «Живи и помни» … Тот, кто: самый патриотичный либерал и самый либеральный патриот? Отдел коммунистического воспитания переименуйте в отдел пропаганды безопасного секса, на худой конец. А на толстый, например, отделом борьбы за свободу Шулхан Аруха. Будете самыми продвинутыми. Поверьте, старому, мудрому русскому еврею. А природная скромность позволяет мне себя характеризовать ещё и как энциклопедически образованного человека. Впрочем, что это я, таки, перед вами, бедными представителями культуры-мультуры, распаляюсь?

И действительно, в молодёжной окружной газете, с орденом Трудового Красного Знамени на первой странице полученном за доблестное освещение героического освоения целины, равно как и в подавляющем большинстве перестроечных СМИ, уже вовсю шла реабилитация генералов Власова и Краснова, Шкуры  и Колчака.

Только и исключительно академик Сахаров, а не инвалиды, вернувшиеся из Афгана говорил чистейшую правду об этой войне. Солженицын официально был единственным знающим, как обустроить Россию. Кое-где, впавшие в прострацию секретари парткомов, из самых дремучих и ортодоксальных, не мостивших, как большинство таких же, как и они агитаторов и пропагандистов, дороги дружбы с появившимися на заводах и основавшими фирмы кооператорами, пытались проводить политинформации по этой выдающейся геополитической работе.

Ну, и плач, конечно же, стоял по всем редакциям, и газетные полосы были мокры от слёз и негодующих слюней по несчастной Прибалтике, которую расстреливают и расстреливают, расстреливают в упор эти кровожадные омоновцы – потомки монструальных энкэвэдэшников.

Шнеуров любил острить на грани фола – ему многое прощалось. В него была влюблена, давно и небезнадёжно, заведующая отделом коммунистического воспитания и морали Кира Масликова.

Обычно он после подобных бодрых приветствий, заходя к ним в комнату, где сидел за крохотным столиком Матвеев спиною к двум унылым, вечно тоскующим девицам возрастной категории «за тридцать», - всё это называлось отделом культуры, а редакторша отдела вальяжная Ирина Борисовна Истомина имела кабинет отдельный, в котором любила медитировать, начитавшись трудов заполонившей книжные прилавки госпожи Блаватской - доставал из потрёпанной сумки бутылку водки.

- Ну, молодежь! Выпьем за Софокла!

- ?!

- Так, он первым предложил: «Третьим будешь?», когда ввёл в свои драмы трёх актёров. Ладно, расслабьтесь, борзописцы, младые други мои, я ведь по делу зашёл. Объявление хочу дать. Записывайте!   Потомственный алкоголик в третьем поколении быстро и безболезненно снимет любое кодирование.

После первой опустошённой бутылки, Шнеуров требовал продолжения банкета, продолжение следовало в какой-нибудь дешёвой забегаловке, уже, без, так и оставшимися унылыми, и водка на них не действовала, редакционных девиц, где он продолжал сыпать остротами и полонить Матвеева беспрерывным говорением.

- Русский человек, когда не боится умереть за идею это - человек русский. Когда русский человек хочет жрать, срать и ржать – он вселенский нуль, пакостник ничтожный, вызывающий у всех остальных обитателей земного шарика презрение, переходящее в ненависть. А как же? Таким засранцам и такая богатейшая территория дана. Сплошная золотая жила. Ну! За идею!

Шнеуров водку пил лихо запрокидывая голову и бросив вслед в свой артистический рот килечку, местами ржавую, продолжал:

-Мы, Павлик, русские, в том числе и я, конечно, чистокровный русский еврей, - нация многословная и многосложная. Мы люди придаточного предложения, люди завихривающихся прилагательных. Жаль, эту блестящую мысль высказал не я.

-А кто, Самуи-ик-лыч-ыч? – икая, спрашивал пьяный Матвеев.

-Иосиф Бродский. Тебя ещё, смею предположить, ждёт очарование, и разочарование этой рыжей бестией, - тут Шнеуров провидцем не оказался: искусственная ювелирность в упражнениях по стихосложению Иосифа Бродского Матвеева оставила равнодушным.

-Павлик, ты я вижу, хочешь оказаться в лоне, так сказать, русской литературы. Она, доложу тебе, состоит почти исключительно из рядящихся под русских инородцев. Там свои правила и противу их идти нельзя. Я вот пытался… И что? Одна публикация в московском журнале… За все эти десятилетия…Одна крохотная публикация…  Впрочем, когда не умеешь писать, говоришь, что перо плохое.

Иван Рыков сразу, как только очутился в кресле главного редактора, всем своим поведением дал понять, что он ни на какую власть не претендует, в газете нисколечко не смыслит, будет сидеть с видом серьёзным и значительным (природное и столь нужное для такой должности, качество у него было в наличии, особенно гармонировали  заявляющая о своих всё больших правах лысина и свисающие складками щёки), ну, а вы,  шустрые чернявые ребятки и   искусственно рыжие девчатки, продолжайте в том же духе: оплёвывайте с тем же азартом, всё, что было заложено, построено, укреплено, отнюдь не нами. Но так велит поступать эпоха. И иного нам не дано. А вот кто велел так поступать эпохе? Ответ на этот вопрос искался тогда, - в конце восьмидесятых-начале девяностых - многими русскими людьми.

Искался, находился, он был очевиден, этот ответ, настолько оглушающе-бесцеремонно обрушилась газетно-журнальная лавина псевдоразоблачений псевдопреступлений, совершённых этой дикой, так и не вписавшейся в цивилизованные рамки популяцией – «совком», читай русским народцем. Самая клоповидная газетёнка и та норовила укусить растренированное его тело. «Молодая поросль» шла, разумеется в лидерах среди окружных газет по обильности и дальности плевков в ту власть, что дала журналистам бесплатное образование, бесплатное жильё (выпускник журфака получал квартиру в течении года и не где-нибудь на окраине, а как правило, в центре), хорошо оплачиваемую работу.

Последней каплей, переполнившей чашу Матвеевского терпения, стала история с перепечаткой из бульварной книжонки в газете «донжуанского списка» Пушкина с хамскими комментариями неизвестного автора. Публикация эта состоялась в день смерти поэта.

-Таким образом, - объяснила ему Истомина, на секунду оторвавшись от медитирования, и высыпав на Павла сноп искр из темноты огромных чёрных глаз, - мы привлекаем внимание к Александру Сергеевичу. И вам, - она демонстративно не назвала ни разу за эти месяцы совместной работы Матвеева по имени, холодное, официальное «вы» и всё, – как корреспонденту на договоре, то есть работнику вне нашего штата, малопонятным представляется, что значит борьба за тираж издания. 

-А как же соблюдение принципа Братства человечества? – этот вопрос Павел, по своему обыкновению, задал прозелитке Блаватской уже выходя из здания редакции.  

Матвеев написал заявление и, с лёгким сердцем, ушёл из «органа окружного комитета ВЛКСМ».  Стал сотрудничать с совсем уж мелкими газетками. Для стажа устроился учительствовать в школу, удобную, как для познания сущности подрастающего поколения, так и близостью географической к дому.

Так и шло параллельно у Матвеева – работа в газетках и школе плюс активное участие в литературном неформальном молодёжном движении.

Их, «молодняк», - общее прозвище, подхваченное с лёгкой руки очеркиста Ярыжина, - не замечали писатели «членисто-билетисто болотные». Так, «молодняк», в свою очередь, с искренней любовью называл тех, кто состоял в Союзе писателей.

И лишь лучший поэт округа Валентин Изотович Знаменский проявлял к молодому искреннему интересу и непоказную приязнь.

Завязавшаяся дружба с Валентином Изотовичем привела к тому, что Матвеев стал пописывать статейки для писательской газеты.

Помогал Знаменскому, исполняя его мелкие поручения, в том числе, и чаще всего, покупку водки. Последнее исполнялось с превеликим удовольствием, потому, как после этого, укрывшись от посторонних глаз в комнатке местного писательского дома, они не спеша выпивали, и Матвеев слушал немногословные, но с яркими и точными деталями монологи Знаменского о прежних, уже видимо окончательно уходящих буднях советского писателя. Тем не менее, пока, сожаления об этой «уходящей натуре» в монологах не чувствовалось. Знаменский верил, что и при новых условиях можно будет жить с помощью литературы.

В середине восьмидесятых он с престижной и много дающей (московские связи! столичные знакомства!) должности главного редактора Верх-Обского окружного книжного издательства ушёл «на вольные хлеба», которые оказались не булками с изюмом, а сухариками.

Возвращаться в издательство не позволяла гордость, которая у поэтов, тем более провинциальных, развита неимоверно. И что же скажите, было делать, как не совершенствоваться в питейных делах и мрачных разговорах о социалистической системе, не ценящей истинные таланты?

И тут, на радость, обозначились первые, но явные признаки того, что систему эту скоро порушат.

И надо было успеть поучаствовать в этом увлекательном, азартном мероприятии. Так на местном горизонте объявилась писательская газета «Народное слово».

«Землепашцы»

Матвеев вживался в коллектив крестьянской окружной газеты «Землепашцы».

Коллектив был, конечно, интересный, коллектив был бесшабашный, под стать наступившему в начале девяностых времечку.

Анатолий Борисович Барсуков привёл в «свою газету», так он скромно стал называть «Землепашцев», уже к маю, в аккурат к началу сева, помимо молодой своей и милой, если, конечно, не сидеть с ней в одном кабинете, природной безалаберностью жены Лены, ещё и тёщу Галину Сергеевну.  Тёща - заслуженный педагог в отставке – была утверждена на должности корректора.

Трогательная картина представала перед ними, корреспондентами газеты Златогоновым, Коневым, Матвеевым и фотографом Витюшей Третьяковым, прильнувшими в ожидании и не обманывающимися в них, к оконному стеклу одной из трёх редакционных комнат на втором этаже двенадцатиэтажного здания окружного Агропромсоюза.

К одиннадцати часам появлялись на горизонте идущие от автобусной остановки трое: широко шагающий в распахнутом плаще Анатолий Борисович, его молодая жена Лена, выдерживающая темп ходьбы своего энергичного мужа, и семенящая короткими ножками, тщетно пытающаяся не отстать, грузная, с пылающим лицом тёща Галина Сергеевна.

Широко и стремительно шагая, Анатолий Борисович размахивал свободною рукою. «Дипломат» тоже иногда совершал движения ввысь и в сторону, при этом Лена успевала отшатнуться или не менее ловко пригнуться – видимо, Анатолий Борисович, сгораемый нетерпением, высказывал, пробуя на домашних, новые концептуальные идеи, реализация которых выводила бы «Землепашцев» в число безусловных лидеров на газетном рынке Верх-Обского округа.

Случалось наблюдающим за этим шествием журналистам видеть и то, что Анатолий Борисович, стремительно и резко тормозил и добавлял в свою жестикуляцию ещё большую динамику и амплитуду. В то время, как жена Леночка с восторженной влюблённостью смотрела на дёргающуюся бородку мужа и его широко открытый рот, и покорённая его красноречием уже не увёртывалась, подоспевшая тёща Галина Сергеевна с баржевой неуклонностью врезалась в толпу этого импровизированного митинга и тяжело дыша, вливалась в число слушателей. Барсуков недовольно замолкал и шествие продолжалось.

Троица поднималась на высокое крыльцо, корреспонденты теряли её из виду, зная, впрочем, что через десять минут отведённых для осмотра и контроля компьютерной комнаты «Землепашцев» находившейся на первом этаже, Анатолий Борисович распахнув, редакционную дверь, ворвётся, аки вихрь, к ним, крепко тиснет руку каждому, затем спросит про Знаменского, потом про Пензина. А уйдя к себе в кабинет, - между кабинетом и комнатой корреспондентов располагалась ещё одна, вечно пустующая, комната заместителя главного редактора Знаменского, - позовёт к себе Златогонова, матёрого трезвенника и потому человека чрезвычайно рассудительного.

Афанасий Златогонов, к своим тогдашним сорока пяти годам, к слову, вся мужская часть редакции «Землепашцев», за исключением Матвеева, ещё только намеревавшегося приблизиться к тридцатилетнему рубежу, находилась в таком же, примерно, как и Афанасий, возрасте, отметился во многих ипостасях.

Поработал после окончания института историком в школе. Потом стал лектором общества «Знание». В этот период случилась в его жизни событие знаменательное.

После отмечания одной из удачных лекций в «красном уголке» общежития моторного завода, Афанасий очнулся на куче металлолома, где-то на заводской окраине.

Была ночь, неподалёку выли бродячие собаки. Внизу, так показалось Афанасию, шумели высокие тополя, над головой мерно гудел космический корабль, видимо также присмотревший кучу для посадки.

Началась титаническая, кровавая борьба Златогонова с металлическим хламом, сменившаяся часами отчаяния до спасительного рассвета.  Златогонов не мог спуститься с кучи, его охватил приступ страха, спровоцированный запахом крови, исходившим от пораненных ладоней.  К тому же космический корабль сделал несколько неудачных, но шумных заходов на посадку…

Спустившись на родимую землю с металлургического Монблана Афанасий бросил пить, и на момент знакомства с Матвеевым имел восьмилетний трезвеннический стаж и устоявшийся, натренированный взгляд удава на выпивающих в его присутствии братцев-кроликов.

Кроликом не был только Коля Пензин.

После лекторства Златогонов, имея с детства страсть к бумагомаранию, побрёл по всем многотиражкам Старокаменска, в каждой из которых он, прежде всего, договаривался о размещении своих виршей, затем уж, если договоры были успешными, шёл интервьюировать работяг и начальников цехов. Некоторое время писал для партийного журнальчика «Агитатор Верх-Обья» - пригодились прочно вбитые в мозг штампы лектора.

Наконец, извилистая его журналистская тропинка привела к «Землепашцам».

Внешность Афанасий имел, как и главный редактор Барсуков, импозантную.   Дыбящаяся шапка жёстких волос над колганистым высоколобьем, окладистая борода а-ля «литератор-почвенник», монгольский кожаный пиджак, сурово и требовательно смотрящие очи из-под кустистых бровей, пучки волос из ноздрей ядрёного носа…

В доказательство своей неотразимой и гипнотизирующей импозантности Афанасий, скромничая и, при этом, бледнея от гордости, рассказывал о случае, произошедшим с ним в Москве в ресторане Центрального дома литераторов, где он оказался в компании друга – поэта-медика из Кузбасса.

В основе случая было то, что все подвыпившие посетители ресторана принимали Златогонова за писателя Бориса Можаева, в ту пору писателя модного, и либо обзывали его издали продавшимся жидам Бориской-иудой, либо подходили и, хлопая по плечу, поздравляли с долгожданным выходом романа «Мужики и бабы», романа отобразившего всю зловонность этой убогой русской жизни, и в силу этого сразу же оказавшегося одним из лидеров перестроечной литературы.

Газетную работу исполнял Афанасий медленно, священнодействуя над каждым самым проходным материалом, заполняя пространство вокруг клубами сигаретного дыма. Кроме газетной подёнщины писал вирши и рассказы о деревенской жизни. Как потом обнаружил Матвеев, когда Златогонов дал ему их почитать, рассказы были строго по пять страничек. В каждом рассказе обязательно обнаруживалось слово «торопко».  Или же - «неторопко».

Вообще же, Афанасий был неутомим в двух вещах: разговорах о женщинах и в сборе, и передаче другим информации, - занятии, в простонародье, именуемом сплетничеством.

Знакомство с ним у Матвеева вышло также запоминающимся.

Правда, в отличие от, скажем, редактора отдела науки Леночки Барсуковой, Златогонов не ошарашивал Матвеева вопросами про зябь. Зато бесстрашно нарисовал на клочке бумажки шестиконечную звёздочку, когда с Матвеевым через стены разговаривал, что-то уточняя, главный редактор. Потом шепнул уставившемуся на него в удивлении Павлу, указав пальцем на стену, из-за которой слышался голос Барсукова: «Будь осторожен, никаких с ним разговоров о масонах». Тотчас после этого Афанасий разорвал бумажку на мелкие-мелкие клочочки и так же бесстрашно, как и рисовал, клочочки эти съел.

Златогонов вот-вот должен был перейти на окружное телевидение, здесь он внештатничал, без перспектив каких бы то ни было, с десяток лет, - и вдруг! – в сельскохозяйственной редакции образовалась вакансия, а новому начальству потребовался бородатый, кряжистый, басистый, сразу, чтобы доверием от телезрителей наделённый, «от сохи», короче, мужик. По всем этим параметрам кандидатура Афанасия проходила. 

Барсуков был на него из-за этого обижен, и Златогонов по утрам задерживался у него в кабинете дольше обычного.

Самым же первым общением на новом месте работы у Матвеева было общение с Николаем Ивановичем Пензиным. Все, впрочем, его называли Коля и даже Колька, но Матвеев из-за своего возраста и крестьянского воспитания называл ответсека газеты по имени отчеству.

В первый свой рабочий день Матвеев заявился раным-ранехонько. Редакционная дверь была заперта, и Матвеев стоял в полутёмном (всё, к слову, в здании-штабе окружных агрочиновников было мрачным, аляповато и топорно выполненным: от панно на стенах до перил на лестницах) холле. И тут-то к нему подошёл худощавый, довольно высокого роста мужчина, с сутулыми плечами, в косо сидящих на носу очках, в легкомысленной лыжной шапочке на голове, синей короткой куртчонке со сломанным замком-молнией и обгрызенным по углам «дипломатом» в руке.

- Пензин. Никол Иваныч, - бросил отрывисто в два приёма, потом протянув руку Матвееву. – Ты, что ли выкормыш Знаменского?

- Ну, да… Валентин Изотыч рекомендовал, - осторожно вступил в разговор Павел, впрочем, уже готовый внутренне и к решительному отпору. Фамильярничание, близкое к хамству, он не переносил, а незабытый ещё стройбат приучил к правилу общения с «оборзевшими»: сначала «в репу», потом знакомишься. Потому Павел, любящий начинать с хука правой, выставил незаметно несколько вперёд и напружинил левую ногу.  Однако дальнейших наездов от нового знакомого не последовало.

Закурили. Оба - самый дешёвый «Памир». Матвеев перешёл на эти донельзя вонючие, хотя и крепенькие сигареты из-за безденежья, потому поинтересовался, пытаясь придать голосу равнодушие:

- Как тут у вас с тугриками?

Ответа не последовало. Пензин сосредоточенно и самоотречённо шарился по карманам своей куртки с бесполезной «молнией». Бормоча при этом:

- Куда же я их дел-то?..

Затем, в ходе розыскных мероприятий были тщательно исследованы карманы серых брюк, явно забывших, что такое утюг, был открыт видавший виды «дипломат», из которого сначала выпали какие-то листы серой бумаги, а следом Матвеева и близлежащие окрестности заволокло густым водочно-пивным запахом.

- Месяц назад бутылка расхеракалась о другую и, поди, ж ты, до сих пор амбрэ, - наконец, заговорил Пензин и пояснил. – Да, вот, талоны ищу. И куда задевал?

Какие искались талоны не было необходимости объяснять. Матвеев искренне удивился:

- Так сегодня шестнадцатое уже.

- Хранил… Берёг… Как зеницу ока… День рождения скоро… - бормотал Пензин, по новому кругу начиная поиски. И вдруг, быстро и остро, так что вспышкой сверкнули очки, глянув на Матвеева, спросил:

- А у тебя нету, случайно? Потом отдам.

- Первого ещё апреля оприходовал, как полагается, - Матвеев сообщил эту голимую правду с тем же искренним удивлением и даже подпустил в голос немного, более чем объяснимого, негодования.

Пензин, выяснилось, был ответственным секретарём газеты. При продолжившемся знакомстве и искуривании очередных сигарет, Матвеев выслушал тяжёлые, печальные вздохи его, даже посочувствовал по поводу так и не нашедших талонов.

В следующий же раз Матвеев увидел ответсека совсем в другом настроении. Павел сидел в комнате корреспондентов за письменным столом и ждал сослуживцев, когда дверь распахнулась и ворвался как формуловый болид, Пензин.

- О! Ты, мне как раз и нужен! – ответсек был возбуждён, энергичен, глаза его сверкали, утреннее свежее перегарное облако окружало его. – Так! Я за тебя материал переписывать не собираюсь. Учти на будущее! – и он бросил перед Матвеевым страницы с его первой корреспонденцией, в которой Матвеев, не жалея красок расписал проблему отопления пригородных теплиц, отчего для старокаменцев в наступившей весне цены на огурцы, даже на фоне начавшейся с начала года ельцинско-гайдаровской «шоковой терапии» были заоблачно высоки.

Матвеев прильнул глазами к тексту, ожидая увидеть жалкое и печальное зрелище для автора: разбой и бесчинства красного карандаша, но в тексте не было сделано ни одной поправки.

- А какие замечания, Николай Иванович? – спокойно (уже в первые дни, он понял, что в этой славной газете, главное – хранить спокойствие) спросил Матвеев.

- Как какие? Ни хрена себе! – продолжал кипятиться Пензин. – Я что ли за тебя запятые буду расставлять?

- И всё?  - Матвеев не скрыл радостного выдоха. – Прошу прощения, Николай Иванович, у меня с ними всегда были отношения напряжённые.

…Через полчаса они сидели в тихом скверике и с хорошим настроем расправлялись с купленной в «комке» бутылкой явно палёной водки.

- Так! Павлуха, держись за меня! Газету делаю я! Барсук деньги выбивает, твоему Знаменскому газета по барабану, у него свои делишки. Что получается? Правильно! Всё на мне! Наливай! Писать ты можешь, я это понял, запятые расставлять научу… нет… это бесполезно… Ну, за нас!

Николая Ивановича Матвеев зауважал. Пензин был редким явлением в журналистской среде. Пензин был умница.

Проверенному и подтверждаемому содержанием газеты «Землепашцы», этому качеству ответсека удивлялся и желчно завидовал Златогонов.

- Это сколько же умища тебе природа выделила, а, Колька? Сколько ты этой дряни уже выхалкал и ничего! Разбуди посреди ночи тебя и заставь номер сделать – сделаешь. Да?

- Сделаю, - соглашался Пензин – Но сначала, как положено… Ну, понимаешь, Афоня, о чём я…

Распорядок у Николая Ивановича был железный. Мыслительный процесс у него начинался только после принятия «трёхсот на грудь».

Выпускник журфака Уральского университета, потянувшийся к этой профессии после просмотра фильма «Журналист» и дотянувшийся без особых усилий до красного диплома, Колька Пензин начал и стремительную газетную карьеру: в 24 года уже стал заместителем главного редактора Верх-Обской окружной молодёжной газеты. Все понимали, что в этом выходце из деревни присутствует редкий справ острого ума, эрудиции и обаяния, и потому через пятилетку, крайний срок, вот он готовый главный редактор молодёжки, если конечно, в главную, «взрослую» окружную газету не заберут. 

Но… Пензин довольно быстро и с неподдельным азартом пополнил многочисленные ряды русских талантливых людей, накрепко полонённых «зелёным змием».

Смена газет, смена семей, смена городов, возвращение в Старокаменск… Мыканье по каким-то конторам, приросшая к нему, некогда аккуратисту и чистюле, неряшливость, вечная небритость на испитом лице…

Пензин тоже зауважал Матвеева. Но умственные способности тут были ни при чём, тем более Матвеев был пока адекватен и к титанам мысли себя не причислял даже в самых смелых внутренних восхвалениях.

Просто так вышло, что однажды, в один из первых июньских жарких дней, Матвеев был вытащен Пензиным с конвейера написания статеек, информаций, командировок и был увлечён в городской парк. Снять стресс.  

И вот, усевшись на скамеечке в укромном местечке, они со сладостным предвкушением скамеечку сервировали: газетка, два беляшика для закусочки, бутылочка «Колокольчика» для запивочки, два пластиковых стаканчика… Всё чин чинарём. Очередной номер «Землепашцев» в производстве.  Лето впереди. Птички над головушками распевают свои чудесные песенки.

- Ну, по первой! - тут явный, конечно, обман в отношении Николая Ивановича – время уже обеденное, потому «на грудь» приняты, причём, уже давненько, законные триста граммов.

-  Между первой и второй перерывчик небольшой… Ах! Понеслась душа в рай!

Не успели расправиться с первой бутылкой «Пшеничной», как из-за кустов появились два низкорослых, угрюмых милиционера. Попытка объясниться с использованием витиеватых предложений о нечеловеческих нагрузках, выпадающих на журналистов, гранатового цвета корочки удостоверений сотрудников «Землепашцев», наконец, ссылки на новый демократический строй в стране на низкорослых представителей закона не подействовали. Более того, один из милиционеров угрожающе постучал резиновой дубинкой по спинке скамейки и спросил, знают ли они, как прозывается в народе этот предмет.

- Знаем, - покорно ответили «землепашцы». – «Демократизатор».

До медвытрезвителя было совсем недалеко, и этот путь был заполнен лёгкой, непринуждённой беседой о жажде, которая обуревает народные массы в такие выдающиеся по жаре дни.

- Вот и взяли бы квасу, - подытожил беседу один из милиционеров, когда они подошли к бревенчатому приземистому зданию в районе центрального рынка, где с давних пор обслуживались выпивохи, обитающие в старой части города или же забредшие сюда из иных окрестностей.

В медвытрезвителе, пустынном в этот дневной час, было прохладно. Позёвывали дружно и синхронно дежурный прапорщик и бабулька в белом халате.

Бабулька с ходу и определила Николая Ивановича в «наши клиенты».

Пензин, разумеется, попробовал объясниться. Настроившись, даже присел нужное количество раз, но тест под названием «одна половица» не прошёл, сойдя с крашеной доски пола, по которой он должен был пройти ровно и прямо, уже на третьем шаге, взяв решительно курс глубоко влево. Настырный ответсек, однако, не намерен был сдаваться так вот, с ходу. И потребовал право на вторую попытку.

Но, увы, – вновь пензинские ноги выбрали курс не по прямой, а с также глубоким и неумолимо-решительным уходом вправо.

Зато Матвеев блестяще справился с заданиями и был оставлен на воле. Пензин, лишённый верхней одежды, в одних лишь трусах перед отправкой в покои успел попросить Матвеева:

- Павлуха, выручай! Найди деньги и выкупи меня отсюда, а то Барсук меня пообещал на последнем залёте уволить.

У Николая Ивановича, действительно, за полгода работы в «Землепашцах», уже набралось с десяток выговоров и пара-тройка увольнений. Правда, формулировки приказов последних, вывешиваясь на внутриредакционную доску объявлений, в трудовую книжку не заносились. Анатолий Борисович Барсуков относился к числу добрых и жалостливых людей. Да и понимал Анатолий Борисович, хорошо понимал, что без Пензина, даже при его перманентном пьянстве, газете, её содержательной стороне и строгому и в то же время изящному макетированию, конечно же придёт конец.

Матвеев для столь благого дела деньги нашёл и когда расплачивался за старшего своего товарищ, товарищ этот был растроган:

-Первый раз такое. Спасибо, Павлуха. Не ожидал. Честное слово, не ожидал.

По освобождению ответсека из неволи они, тотчас, рядом с одним из укромно стоящих «комков» это дело радостно и отметили.

Златогонова всё же взяли на окружное телевидение.

Его «лебединой песнью» в газете стала статья, изготовленная из материалов командировки Афанасия вместе с телевизионщиками. Статья натужная, со смысловыми пустотами и несостыковками, её беспощадно покромсал, а потом привёл в удобочитаемый вид Николай Иванович, но начало Пензин, видимо зачарованный, а может и просто неопохмелённый в тот момент, не тронул.

Начало статьи было торжественным и патетическим.

«Мы заплутали в дорогах Родины и наш редакционный телевизионный «уазик» торопко выскочил на какой-то большак.

Свинцовые грозовые тучи полнились влагою.

Казалось, Ширь России съёжилась перед натиском «иных времён, иных монголов». В стороне виднелись чёрные крыши продрогших хат какого-то селения.

И тут на большаке явилось нам Видение.

Женщина в разорванных на коленках трико, в выцветшем ситцевом платьице держала в руках бутылку с мутной жидкостью и, покачиваясь, невидяще смотрела на нас.

Мы остановились рядом с нею.

Синяки на когда-то красивом лице. Тоска в выцветших глазах.

«Куда тебе, бабонька?» - участливо спросил мой коллега. «Идите вы на…» - ответила нам женщина и, повернувшись, вихляющей походкой неторопко стала удаляться от нас.

И привиделось нам опять…

То была сама Россия-мученица!»

Матвеев застал Златогонова в следующей позе. Афанасий сидел с видом гордого мученика, только что совершившего очередной, неизвестно уже какой по счёту подвиг, скрестив руки на груди. Перечитывая, видимо в который раз свой шедевр, он негромко, но беспрестанно всхлипывал и так же беспрестанно водворял обратно в свой крупный мясистый нос два славянских ручейка, так и норовивших добраться, минуя усатые дубравы, в своём путешествии до верхней губы и слиться в единении.

- Всё! – пробулькал он. – Тема Родины закрыта.

Итак, Златогонов ушёл на телевидение, а его плановый «строкаж», то есть определённый минимум количества строк вменяемый каждому корреспонденту в месяц достался, следовательно, Матвееву.

К тому же, был на бесконечном «больничном» Миша Конев.

Отметив ударно за полторы недели, свой день рождения, приходящийся на начало мая, Миша был подвержен тройному удару со стороны вызванной бригады «скорой помощи»: ни капли спиртного, ни одной затяжки сигареты и с женщинами очень в меру, товарищ, очень, иначе мы ничего вам не гарантируем.

Миша впал в кардиологическое уныние, потеряв разом интерес к жизни своей весёлой, и перестал писать так, как он умел. Написанное же, вымученное, сам же и браковал. Потом ушёл на «больничный».

Пришлось Матвееву впрягаться и за этого рыже-бородатого (в «Землепашцах» «бос был подбородком», то есть   регулярно брился только Матвеев), как утверждали все сослуживцы в один голос, никогда не унывающего мужика. Настоящего журналюгу. Также прошедшего всё и вся. И секретарь комитета комсомола на моторном заводе. И редактор многотиражки там же, и обидное непопадание в Высшую партийную школу (банальный залёт по пьянке) на отделение журналистики, и бесконечная смена газет… И приход, наконец, в «Землепашцы» из газетки пригородного района.

Писал Миша Конев оперативно и многословно, обильно удобряя свои материалы пословицами и прибаутками. «Чернозёмный стиль» – так определял его творения Пензин.

Женщин Миша любил, но в отличие от велеречивого теоретика Афанасия Златогонова, а также от Николая Ивановича, всё порывавшегося на определённой стадии опьянения кого-нибудь «найти» и кому-нибудь «вонзить», Миша Конев на эту сакральную тему распространяться не любил. Он был не теоретик, он был практик. И вот такой тройной удар…

Для Матвеева началась настоящая «пахота».

В редакции поработать не удавалось – вереницы каких-то странных, исковерканных жизнью бродяг и пьяниц шли сюда, «на магнетизм личности Николая Ивановича», как выразился однажды Витюша Третьяков, поэтому Матвеев выстукивал дома на расхлябанной печатной машинке статейки, заметки и «информушки» – всё делалось в режиме предельной срочности, в режиме постоянного напряжения.  Но такая жизнь увлекала, таким темпом жизни Матвеев был доволен. Иначе от лезущих в голову мыслей о том, что происходит в стране можно было сойти с ума.

Вообще, так получилось, что в июле они остались в редакции втроём: Матвеев, Пензин да фотокор Витюша Третьяков.

Барсуковский клан ушёл в отпуск. Знаменский уехал в какую-то длительную командировку по писательским делам. Правда, злые языки утверждали, что видели поэта, торопящегося с рюкзаком за плечами на пригородную дачную электричку. Афанасий Златогонов в поте лица под софитами стремился стать «телезвездой». Миша Конев пребывал в депрессии.

Матвеев гнал «строкаж». И чего только не приходилось писать в крестьянской газете, находясь безотрывно в городе! 

«Денег на командировки нет. Пока», - с такой, несколько туманной фразой, обратился к ним, остающимся на хозяйстве, главный редактор Анатолий Борисович Барсуков перед уходом в отпуск.

Пензин, не покладая бутылки, колдовал над макетом газеты, выискивая попутно, чем занять пустоты.

Матвеевского ударного труда всё равно было недостаточно. «Землепашцы» выходили на восьми полосах форматом А-3 и заполнить такой объём, даже при печатающейся в газете телепрограмме было очень сложно.

- Витёк! – бросался Пензин за помощью к фотокору. - Выручай! Горим! Нащёлкай что-нибудь! Репушку! Зарисовочку! Ну, мне что ли тебя учить?!.

Витюша Третьяков был ленив категорически и эмпирически. Проявилось это чувственное знание, как пояснял он сам, лет, этак, пятнадцать назад. После того, как его погнали из главной окружной газеты за невыполненное ответственное задание, а именно снять прибытие к ним в округ члена Политбюро товарища Полянского.

А Витюша, что самое обидное, нет, не забыл про всё на свете в жарких женских объятиях, не оказался отрезанным от цивилизации на вдруг образовавшемся острове, наконец, не был он и в тривиальном запое, нет же!  Витюша   просто-напросто опоздал в аэропорт из-за завравшегося окончательно будильника. И, вот, нате вам – уволен!

Конечно, если быть до конца честным и объективным, к этому всё шло. Фотокорреспондент печатного органа окружкома КПСС газеты «Верх-Обская правда» Виктор Третьяков, прибившийся в журналистику из рядовых фотолюбителей серией блестящих снимков о простых рабочих людях с заводских окраин, лет уже несколько до своего увольнения просто халтурил. Вместо поиска неожиданного ракурса и нелишних дополнительных снимков, чтобы было из чего выбирать, Витюша, приезжая на место события отделывался торопливым щёлканьем кнопки фотоаппарата, после чего отбывал по своим многочисленным амурным делам: благо, внешностью Витюша был похож на жутко популярного тогда киноактёра и певца Михаила Боярского.

Вот и за всё время работы в «Землепашцах» Матвеев так и не увидел Витюшу делающим снимки.

Более того, лишь однажды, будучи с ним вместе в командировке, он увидел, как Третьяков извлекает из древнего кофра не менее древний «Зенит».

Фотоаппарат был без футляра, крышки на объективе тоже не наблюдалось.

Перед выемкой фотоаппарата (тут Матвееву вспомнился пензинский «дипломат») из кофра были извлечены и выброшены: пустая бутылка вина «Анапа», какие-то полиэтиленовые мешочки, засохшая краюшка хлеба, а также смятая газета неизвестного названия.

Были извлечены и возвращены обратно в кофр: чистые, по всей видимости парадно-выходные носки практичного чёрного цвета и видавший виды, а также видимо ещё и первого секретаря окружкома партии блокнотик со свернувшейся в трубочку клеёночной обложкой.

Подув, не жалея своих лёгких, на «Зенит» и тем самым очистив его от хлебных крошек и засохших веточек укропа, Витюша, повертел фотоаппарат в руках. При этом создавалась явное и искреннее впечатление, что Витюша видит эту вещь впервые. Потом весело хлопнул себя по лбу, на который также весело и беспорядочно свисали цыганистые кудри и сказав радостно: «Я же зарядить его забыл!», он отправил фотоаппарат обратно к практичного цвета носкам и скукоженному от непростой кофрской жизни ветерану-блокнотику.

По возвращении из командировки, когда Матвеев отписался о посевной в одном из хозяйств крупнейшего района округа, Пензин потребовал к материалу снимки.

Это обстоятельство заставило Витюшу немного призадуматься и даже сменить свою вечную весёлость на некое подобие озабоченности на челе. Он ушёл в свою кандейку – угловую комнатку, рядом с комнатой электриков на первом этаже, которую он делил вместе с уборщицей – и появился на следующее утро с кипой пожелтевших фотографий в руках и торжественно-устало бросил их перед ответсеком.

- Выбирай, Колян! На любой вкус!

Пензин, мгновенно фотографии оценив, многоэтажно выматерился. Фотографии были сильно отретушированы и изображали фрагменты какой-то жатвы конца шестидесятых годов: комбайнеры были засняты на фоне комбайнов «СК-4».

Зная, впрочем, витюшин характер Пензин после эмоционального выплеска, плеснул в стакан из бутылки и устало спросил:

- Тут же уборочная. А про сев у тебя нифига не найдётся?

- Искал, Колян, извини, не нашёл… Да, закрасить комбайн и дело с концом!  Зато, посмотри, нет, ты посмотри! Какой мужик-то на снимке! Герой!  Это… Так… Овсянниковский район… Урожай-72.  Вишь сохранилась подпись. Герой, герой… А носище смотри какой! Как у Гоголя!

Всё свободное от работы время, то есть всё время, проводимое в редакции Витюша пребывал в философствованиях о странностях русской жизни, её комедийных нелепостях и трагедийных условностях. Любимым же его, часто повторяемым тезисом, был следующий:

- Зажрался и обленился русский народ при коммуняках! Сам идёт на свалку истории. Сам. Никто его не гонит.

Страдания молодого коммуниста

Этой голодной и неприкаянной весной, весной 1992 года, первого года освободившейся от «ужасов тоталитаризма» свободной России, попыталась сказать своё, как ей всегда свято верилось в это, веское и решающее слово, интеллигенция.

Вот и в Старокаменске два десятка склонных к словоблудию граждан, всё больше из учёного люда, образовали и даже зарегистрировали народно-просветительское и славяно-патриотическое общество «Верх-Обье – Россия».

Возглавил общество профессор местного университета Ярослав Иванович Горшков. С ним Матвеев был знаком: профессор преподавал у них на последнем курсе истфака  «научный коммунизм». И всего-то три года назад, на экзамене, Матвеев умудрился получить у Горшкова «хорошо», тогда как экзамен проводился в более чем оригинальной форме, и получить такую оценку, надо было ещё умудриться.

Собранные в одну аудиторию студенты-пятикурсники получили от Горшкова каждый по вопросу, после чего светила местной учёной общественности из аудитории удалился, а все, отойдя от приятного шока (впервые за все пять лет учёбы у них так своеобразно принимался экзамен), стали весело списывать.

Матвеев же, как говорится, упёрся. Сидел угрюмый, в веселье общем участия никакого не принимая. И когда через час профессор вернулся и быстро начал заполнять зачётки одной и той же высшей отметкой, лишь для приличия задавая через одного дежурные вопросы, и не слушая, обрывая речитатив списанных ответов, поздравлял студента добрыми напутственными словами, Матвеев окончательно решил сдавать экзамен последним.

Аудитория опустела. Матвеев остался с Горшковым наедине. До этого, на протяжении всего семестра, Матвеев на семинарах, откровенно задирал профессора:

-Скажите, Ярослав Иванович. Вы утверждаете, что демократические преобразования общества назрели давно, что они вызваны самим ходом истории, как ответ на пагубные и злокачественные явления застоя. Но вот, в этой вашей книге, я взял её в нашей библиотеке, изданной осенью 1985 года вы обильно, уже на первой странице цитируете классиков марксизма-ленинизма.  Цитируете на последующих страницах также часто и порою, как мне кажется, совершенно напрасно, генеральных секретарей коммунистической партии Брежнева, Андропова, Черненко. И у вас, в ваших рассуждениях нет даже и намёка на «пагубные явления застоя», – Матвеев делал паузу. Иные из одногруппников удовлетворённо сопели, другие коротко переглядывались, злорадствовали: огребётся на экзамене этот экс-активист комсомольский. И в конце столь задиристого вопроса Матвеев, совсем уж наглел. – Так ответьте, как коммунист коммунисту.  Какому из вас верить, Ярослав Иванович?..

Однако, прежде чем задавать вопросы другим – надо было найти или, хотя бы пытаться искать, ответы на вопросы самому себе заданные.

Например, почему он, Матвеев, ещё летом 1987 года, - когда страна напоминала Францию сороковых годов девятнадцатого века «государство всемогущей прессы», как выразился Белинский -  взахлёб читал статьи, из «флагмана перестройки» журнала «Огонёк», а уже через полгода не мог и просто в руки взять из-за брезгливости это крикливо-яркое, сочащееся ненавистью и злобой из каждой распоследней нонпарельной буковки издание?

Он искал, он отвечал себе: ненависть эта направлена на то, что я любил и люблю, чем я гордился и продолжаю гордиться.

Нет, Матвеев не был, не был никогда, не в то время уже родился, рос и воспитывался, фанатичным слепцом, поклоняющимся всему тому, что прозывалось, правда, уже всё реже, всё неохотнее, коммунистическими идеалами.

На втором курсе, к слову, Матвеев совсем уж наплевательски стал относиться к учёбе.  Почти не посещал лекции, изредка появляясь на семинарах, где сидел демонстративно со скучающим видом.

Подумывал укатить куда-нибудь… настойчивей всего звало к заветной мечте -  море, устроиться на какой-нибудь рыболовецкий траулер… не возьмут, так в порту разнорабочим, грузчиком… лишь бы рядом было море…

Но в эту внутреннюю его неразбериху властно вмешалась армия, в которую он отправился отдавать свой священный долг прямо с лекции в начале третьего курса. В ту осень студентами-очниками генералы, ответственные за призыв, спасались от недобора и студентов забирали-призывали прямо из учебных аудиторий.

В армии же, в глухом таёжном краю, на строительстве сверхсекретного объекта, с помощью которого можно было не только противостоять американскому милитаризму, но и выиграть в «звёздных войнах», войнах настоящих, не голливудских, он вдруг ощутил уже утерянное, навсегда казалось, ощущение родины.

Родина там посреди тайги, среди самых разных, в большинстве своём раздолбайски-хулиганистых (рота, в которой он служил, почти наполовину состояла из шпаны уже имевшей за портачными плечами условные судимости) сослуживцев-стройбатовцев, опять приобрела зримые очертания. Родина опять стала родиной.

Опять стала страной, в которую он верит, которой если надо он отдаст свою жизнь.

И пусть им даже автоматы давали лишь раз в полгода, на стрельбище, куда надо было тащиться километра три, но ведь погибли на пожаре на стройке, не задумываясь, шагнули в огонь, спасая драгоценнейшее оборудование разгильдяистый выпивоха старлей Одинцов и сержант Ланщиков – из казанских гопников, ярый любитель погонять «молодых», да и «черпакам» от него время от времени доставалось.

А ещё в ту пору из телевизора заговорил без бумажки новый, молодой, юный даже, по сравнению с прежними старцами, генсек. И это не могло не повлиять на таких, неравнодушных к общественной жизни граждан, как Матвеев.

И помнит он, не забыл и теперь, как искренне возмутило его, новоиспечённого кандидата в члены КПСС, младшего сержанта Матвеева насмешничанье цыганистого вида, горбоносого лейтенанта Теплякова, только-только приехавшего к ним в роту после окончания Симферопольского высшего военно-политического строительного училища и узнавшего, что Матвеев из студентов-историков.

- Ну, коллега, тебе карьера светит! Хе-хе… Завидую… Кандидат.  В институте членом станешь. Да ещё на историческом. Тебе только не запалиться теперь. Водку под одеялом пей и всё будет хоккей. Хе-хе…

После армии, вновь студенческие будни, серьёзное уже отношение к учёбе, да, оказалось, что наперечет, таких как он, в армии в партию вступивших, точнее всего-то двое на факультете – Матвеев да Игорь Шумов.

«Такими кадрами разбрасываться нельзя!» - решило факультетское начальство, определив Игоря на заведование профсоюзным студенческим комитетом, а Матвеева на радостно-оживлённом комсомольском собрании в апреле 1987 года избрали секретарём факультетского бюро.

Заодно решили студенты-историки на том собрании создать на факультете дискуссионный клуб, а также смелее высвечивать местным прожектором перестройки, высвечивать и бичевать недостатки жизни окружающей в стенной факультетской газете «Прометей».

И спрессовалось то время после избрания секретарём в одну непрерывную хлопотливую полосу.

Но и среди этих хлопот запомнилось особо первая городская молодёжная маёвка на главном стадионе Старокаменска и там, впервые, им ощутившаяся, пронзившая его всего энергия единого, способного всё смять, растоптать в восторге ли фанатичном, в злобе ли тёмной, порыва людской массы. Мелькнуло тогда в голове: вот, в таких порывах революции или же бунты и начинаются…

…И, конечно же, тот ослепительный солнечный августовский день, когда родилась дочка.

А в начале осени -  известие от врачей о страшном диагнозе болезни мамы…

… К концу же этого 1987 года,  насмотревшись на балаболящего без умолку Горбачёва, лучше бы он по бумажке читал, хоть какая-то ясность и логика была бы, раздражённо думалось Матвееву, наслушавшись речей на бесконечных заседаниях партийных и комсомольских комитетов и бюро, иные из них начавшись в обед, завершались ближе к полуночи (и это не шутка была, не хохмаческая острота с шестнадцатой страницы «Литературки», нет то были будни страны истосковавшейся по публично разрешённой болтовне),  намозолив собственный  язык в речах про ускорение и гласность, про: «начни с себя», «перестройку в действие» и прочее,  Матвеев почувствовал внутреннюю опустошённость. Дикую своей нелепостью какую-то усталость почувствовал, а ведь здоров, молод. И не только виною тому была мамина болезнь…

... Он стоял за трибуной в актовом университетском зале и читал доклад о проделанной комсомольским бюро работе за «отчётный период».

В зале было душно, в зале беспрестанно говорили, не слыша и не слушая друг друга.  В зале было зловеще от саркастических ухмылочек. В зале то и дело слышались   взрывы короткого, злого хохота.  В зале вставали и уходили, возвращались, демонстративно и громко ища прежнее место, огрызались на призывы преподавателей вести себя воспитанно и достойно. Впереди сидящие оборачивались к сидящим сзади и что-то им объясняли. Лишь на первых рядах тихо высиживали положенное время несколько студентов из числа тех, кто и в мыслях не может представить, как можно пропустить самую скучную, самую никчемную лекцию.

Всё, что происходило сейчас в зале он, Павел Матвеев, принимал только на свой счёт - только против него! только против него! - ополчились так студенты исторического факультета. И аргумент, что таким вот образом они, студенты самого свободолюбивого факультета, выражают своё отношение к недавнему приказу ректора университета в обязательном порядке прочесть и обсудить статью неизвестной доселе Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» в газете «Советская Россия», и не только  прочесть и обсудить, но и принять резолюции в группах, чтобы потом принять общую резолюцию в поддержку статьи уже  на факультетском  комсомольском собрании, аргумент этот успокаивающий на Матвеева не действовал. Он понимал, что доклад сейчас им читаемый, доклад о проделанной работе за год, доклад этот вымучен им, сух и безжизненен этот доклад.

Вместо всех этих фраз, ещё года два назад, наверняка, воспринимавшихся с интересом, а ныне ставших фразами общими от чрезмерно частого их употребления, ему хотелось одного, хотелось сильно, до подёргивания пальцев, перебирающих сейчас на трибуне листки доклада, - хотелось крикнуть зло, совсем по-мальчишески крикнуть в этот рассерженно-гудящий зал: «Как же вы мне все надоели со своим комсомолом!»

Быть может тогда, хоть на мгновение установилась бы тишина, и в её гулкость, впечатывая шаги, он вышел бы из этого душного зала, освещённого сквозь пыльные большие окна косыми лучами заходящего апрельского солнца. Но Матвеев, нарочито медленно, нарочито спокойно (как же тяжело ему давалось это спокойствие!) продолжал читать доклад.

Студенты вели себя так ещё и потому, что в сегодняшней газете «Правда» была опубликована редакционная   статья «Принципы перестройки: революционность мышления и действия», направленная против статьи Нины Андреевой. После доклада последовали прения – такие же скучные, по ранее составленному списку. Когда же дело дошло до обсуждения, также заготовленного проекта резолюции по статье Нины Андреевой, в зале и вовсе началась вакханалия.

Никто никого не слышал и не слушал.

Сидевший в президиуме первый секретарь Деповского райкома комсомола города Старокаменска Геннадий Топорин пытался было своим луженым горлом зал перекричать, но тщетно. Более того в ответ на это в зале раздался свист, и кто-то крикнул из задних рядов: «Комсомол - лажа!» И всё стихло вдруг, будто все на мгновение очнулись и вспомнили, что год назад, здесь же, в этом зале бурлили страсти совсем иного толка, совсем иной задор выказывался, совсем иное произносилось ими же ретивыми студентами-историками, понятное дело, комсомольцами, все до единого… Но лишь на мгновение стихло в зале, лишь на мгновение, и вновь загалдели, засмеялись, стали уже не поодиночке с собрания уходить и не возвращаться…

Стоя на высоком университетском крыльце Матвеев в одиночестве нервно курил, отходя от этого, как он охарактеризовал про себя «апогея дундукизма». Собрание, так и ничего не решив, не приняв никакой резолюции, и закончилось ничем: за резолюцию голосовать не стали, опять-таки, кто-то крикнул: «Бюро доработать!» - и смех дружный этот выкрик поддержал, – зал опустел стремительно…

Входная дверь резко распахнулась и выпустила всегда энергичного, из заводских вожаков начинавшего комсомольскую карьеру, Топорина.  Светлые кудри первого секретаря райкома делали его вытянутое, из грубых, жёстких черт лицо, каким-то неестественным, глупым.

- Не переживай, секретарь. Успокоятся.  Пар, главное, выпустили, - как-то распевно, со скрытым, но плохо маскируемым удовольствием сказал Топорин. Обычно в его голосе преобладал металл. Впрочем, металл вернулся при прощании. – Протокол оформите, как положено! Всё. Удачи! - и он, сбежав со ступенек крыльца, направился к донельзя потрёпанной, но чёрной «Волге», сам сел за руль и уехал.

…Через семь лет Геннадий Топорин – директор совместного предприятия «Зерно Сибири» и кандидат в окружной Совет народных депутатов от блока «За народовластие» приедет к Матвееву на радийную запись.

Его измученное алкоголем, морщинистое лицо напрасно будет пытаться спасти дорогой костюм с безукоризненно повязанным галстуком. Бывший комсомольский секретарь райкома крепко пожмёт комсомольскому активисту институтского пошиба Матвееву руку, но по глазам его, уже водянистым глазам алкоголика, Матвеев поймёт, что Топорин не узнал и не вспомнил его. Они запишут интервью (кандидат в депутаты Топорин выпал радиожурналисту Матвееву по графику, утверждённому избирательной окружной комиссией), уложатся по времени, ничего не надо было сокращать, монтировать, потому сразу по выходу из студии и расстанутся, пожелав друг другу удачи.

В депутаты Геннадий Топорин не пройдёт.

А через пару лет Матвеев узнает, что Геннадия Топорина уже нет на этом свете – не добрался он, выходя из очередного запоя, до спасительной капельницы…

…Да, он, Матвеев, так хотел.

Они остались в аудитории вдвоём. Пятикурсник и экс-секретарь комсомольского бюро Матвеев и профессор Горшков Ярослав Иванович.

Горшков, по обыкновению, был спокоен, даже слишком как-то, нарочито спокоен. Всегда Матвееву казалось, что этот человек с правильными чертами лица, лишь лоб казался чересчур большим, и неторопливыми, строго рассчитанными и как будто дозированными движениями знает нечто такое, что не знает никто. Очень хорошо было, например, представлять Горшкова в белой сутане, с пилеолусом на голове. 

Быть может на это сравнение подталкивало то, что на безымянном пальце правой руки Ярослав Иванович носил массивный перстень-печатку.

Матвеев, закусивший удила (в тот момент сравнение себя с упрямой лошадкой, а ещё лучше ослом, показалось ему самому верным, ещё более себя раззадоривающим), специально остался последним из экзаменующихся на этом странном экзамене, когда узнал, что из экзамена Горшков решил сделать фарс.

Но фарс фарсом, думал Матвеев, а по сути, профессор, тем самым, дал всем понять, что он Горшков, демократ до мозга костей, ни в грош не ставит предмет этот «научный коммунизм», который хоть и преподавал не один год и не два и даже не десять лет, но всё это, вы понимаете, вы люди умные, всё это было вынужденным, всё это было насилием над своей свободной личностью.

Матвеев готовился, он решался высказать всё этому правильному человеку с холодными немигающими глазами и с блестящими перспективами учёного, - говорили, что совсем скоро Горшков возглавит новый в университете социологический факультет.

Матвеев готовился, он решался на серьёзнейший разговор, горячий до хрипоты, спор, в костре которого так легко горят вязанки взаимных оскорблений, с их помощью часто высказывается вся «правда-матка» …

Но Матвеев не решился. Ответил по вопросу вяло, глядя в сторону, стесняясь чего-то, неловкость испытывая какую-то. Лишь в самом конце взглянул на Горшкова. Тот сидел, низко-низко отчего-то опустив голову, и чертил кружочки на листе бумаги зелёными чернилами. Затылок профессора торжествовал.

- Всё?

- Всё.

Выпрямился, и не глядя на студента, черкнул в зачётке оценку, расписался. Кивнули холодно на прощание.

…И вот, спустя три года Матвеев, вышедший из партии летом 1990 года (вместе со всеми учителями-коммунистами школы, в которой он тогда преподавал историю), вовлечённый Знаменским в народно-просветительское и славяно-патриотическое общество «Верх-Обье - Россия», на первом, посещённом им заседании, увидел в роли руководителя и идейного вдохновителя этого общества декана социологического факультета университета Ярослава Ивановича Горшкова.

У Горшкова к гордой невозмутимости ещё добавилось, ещё большими и значительными стали паузы между словами, которые он произносил, словно в гранит отливал. И оттого, Матвееву казалось, по-прежнему, даже сильнее, что этот человек посвящён в такое таинство, про которое иные смертные и думать не должны.

С Матвеевым же, удивительнейшее дело, Ярослав Иванович поздоровался так тепло, так душевно! В глазах ледяных такие волны живого интереса и приязни заколыхались, опешил Матвеев таким приёмом.  А профессор руку жмёт, приговаривает ласково:

Это он про статейки Матвеева в писательской газете «Народное слово». Сильно сердитые, сильно язвительные статейки по поводу начавшейся, буквально в официальном порядке утверждённой, вакханалии в новой демократической России.

Приятно, чего уж тут скрывать, приятно Матвееву сделалось при столь дружественных знаках внимания учёного человека, известного в округе общественника. Разом всё не то, что забылось, каким-то иным сделалось: и что я так на него наезжал тогда, отчего так негодовал? Слаб человек… И ещё библейское выползло: не судите, да не судимы будете…

Говорили же на заседаниях общества много. Говорили с упоением, говорили со сладострастием

Говорили и выступали, практически все.

Говорили и с места, выкрикивая обиженно:

- Нас-то! Нас-то послушайте! Что вы там мелете?!

Иные, с повадками бывших служивых, дорвавшихся до умствований и философствований, гремели по-командирски:

- Слушать сюда! Сюда я сказал! – и выскакивали задорно к амвону интеллигентов – трибунке, с которой читались студентам лекции. 

Среди выступающих часто и долго выделялся бывший собкор газеты «Правда» в Чехословакии Нифилёв.

Собкоровскую сеть главной, совсем недавно, газеты страны, содержать стало нечем, и Нифилёв вернулся в родной Старокаменск. Вернулся с огромным, в семьдесят печатных листов романом «Гибель императора». От этого труда полного коммунистических слёз автора по невинно уничтоженной царской семье, по уничтоженной масонами империи, панически шарахались все старокаменские прозаики старше шестидесяти, более молодых Нифилёв в писателях не числил. Шарахались по причинам очевидным: надо было, во-первых, завершать свои многотомные труды, а, во-вторых, уже с первых страниц нифилёвского романа гибельно для читающего начинала выползать махровейшая графомания.

Нифилёв росточка маленького, но грудь свою выпячивающий по-богатырски. Проворен, как ртуть, в словах неудержим диарейно.

Матвеев слушая его, не мог сдержать улыбки, так забавно было слышать, как Нифилёв пересказывал, выдавая за свои мысли-открытия, и нисколько не тушуясь при этом, передовицы газеты «День», чтение которой являлась в то время для интеллигентов-народников ритуалом обязательным.

Спорили по-интеллигентски. То есть, часто перебивая друг друга, срываясь, иной раз и просто в базарную склоку. Тогда вмешивался Горшков и своей авторитетной неспешностью наводил порядок. 

Принимали какие-то постановления, обращения.

Секретарша декана Горшкова, женщина миловидная и приветливая, вела протоколы этих еженедельных заседаний. Иные из особо горячившихся, требовали ежедневности - враг на пороге нашего дома! – встреч.

Наговорившись, наспорившись: «зреют гроздья народного гнева - ельцинская клика доживает последние дни – нужна единая линия, платформа – вся армия за нас - армия будет выполнять приказы, а вот вся милиция прикормлена - на казаков одна надежда, на потомков атаманов Семёнова и Дутова – нашу резолюцию донести до всего населения округа! – что, округа!  до Москвы донести нашу позицию! - только в Вере спасение! – давно уже указан путь спасения: Самодержавие, Православие, Народность – только рабочий железный кулак, только рабочие дружины, только трудовая Россия – анпиловщина, позвольте заметить, не выход…», - выдохшиеся, но довольные, расходились до новой встречи - «сходки», как подшучивал Знаменский, когда шли они майскими вечерами по старинным улочкам Старокаменска.

Пахло цветущими яблонями и Матвееву хотелось читать стихи.

Нифилёв – проныра с ранней молодости, - в литературу попервости попытавшийся пробраться пока не повязала его посулами щедрыми партийная журналистика, знал Знаменского ещё совсем парнишкой, только-только приехавшим из таёжного села в город и ставшего студентом, и потому негодовал-воспитывал:

- Всё шутишь, Валя… А страна на краю гибели!

- Эх, сейчас бы пан Станислав, кружечку настоящего пльзеньского, да? – смеялся в ответ Знаменский.

А к середине июня неожиданно для Матвеева общество «Верх-Обье – Россия» делегировало его в Москву.

На первый съезд Русского национального Собора, во, как!

Горшков выписал командировочные, секретарша заказала билеты в оба конца на самолёт.

Соборники

Матвеев прилетел в столицу вечерним рейсом.

Пока из Домодедова добирался до мест, где должна была находиться по описаниям гостиница «Ярославская», совсем ночь на дворе, пусть и короткая, июньская.

Ну, да ночь и ночь, эка, невидаль, но почувствовалось сразу Матвееву, как только вышел из метро на станции ВДНХ: тревога разлита повсюду.  Ещё один штамп в голову пришёл, но иначе трудно сказать: напряжение повисло в воздухе. И в неспешно, казалось бы, прогуливающихся милиционерах, и в группках людей, которые, как бы стоят, говорят о чём-то своём, но прежде всего они наблюдают за действиями милиции, а та, также незримо, но прежде всего там, среди этих группок. И всё это не разгульно-ночное, расслабленное, а именно необычное, неестественное для этих людей в штатском, прежде всего, которые в этот час уже седьмой сон видят. Потому как утром рано вставать, потому как вкалывать надо, а чтобы вкалывать с утра, по ночам по улицам не шляются…

Павел заозирался, тревога и напряжение и ему передались. Ну, а теперь, куда?  Где эта гостиница «Ярославская», корпус первый?

Однако ему повезло.

Впереди от остановки шли с сумками двое мужчин также, говорившие про гостиницу, один из них, сложения богатырского, рокотал, доказывая, что Москву, как пять пальцев своих знает и гостиницу эту сейчас в два счёта обнаружит… Пришвартовался Матвеев к ним, по дороге познакомились. Из Челябинска мужики, возрастом за пятьдесят. Алексей - готовый экскурсовод по столице и Михаил молчун. Также, оказывается, свои люди южноуральцы - на съезд прилетели.

В холле гостиницы, которую отыскали, поплутав всё же, оживлённо, совсем не по ночному, колготисто и шумно. Молодые ребята спортивного вида в чёрных майках, которые ещё более подчёркивают накачанность их торсов, с цепкими взглядами, вежливо, но и тренированно-настойчиво при этом, прибывающих просят зарегистрироваться. Другие, по мускулистости и цепкости взглядов из той же когорты чёрномаечников, но в белых рубашках с короткими рукавами, сидят за мониторами компьютерными (да, круто, отметилось Матвееву) – заносят данные гостей в списки, объясняют, напоминают, когда и где съезд начнётся.

Подтвердилось, а Матвееву и не верилось поначалу, когда от Горшкова узнал, что съезд Русского национального собора будет проходить в колонном зале Дома Союзов.

На следующее утро вместе с молдаванином Русланом из Бендер, гостиничный номер с которым на двоих делили, а также с челябинскими мужиками отправились на съезд. Отправились пораньше, с запасом времени, чтобы успеть на столицу посмотреть.

Шли мимо Останкинской башни, а там вокруг народищу! Лагерь палаточный какой-то раскинут, кое-где костерки дымятся.  Лагерь, или как потом стали все его называть, палаточный городок, представлял собой пешеходную дорожку, с одной стороны которой стояли палатки с развевающимися красными флагами, а с другой – палатки с развевающимися чёрно-злато-белыми флагами. Лагерь с трёх сторон был огорожен.  Всё это оцеплено милицией. Милиционеры вели себя спокойно, многие, не таясь, а даже с каким-то демонстративным удовольствием позёвывали, потягивались. Но при всём при этом, те же тревога и напряжение всюду властвующие.

- Анпиловская армия. «Трудовая Россия» требует ликвидации тельавидения. Осада империи зла. Говорят, что пятьдесят тысяч, не меньше должно собраться. Будут здесь всё лето сидеть. Анпилов говорит, что если надо, то и всю зиму, пока иглу эту останкинскую не сковырнут, - пояснил со знанием дела Руслан. Вчера он вкратце, перед сном, рассказал Матвееву о своём богатом опыте участия в патриотическом движении.

- А эти? В чёрной униформе? – Матвеев спрашивал, действительно, не зная толком ничего о раскладе сил.

- Монархисты. Видишь со стягами имперскими. Чёрное, жёлтое, белое, - Руслан был тактичен и, проводя ликбез для этого сибирского парня, и не думал усмехаться и иронизировать по поводу его политической дремучести.

Первый съезд Русского национального собора, его организаторами, среди которых лидером всеми назывался генерал КГБ Стерлигов, задуман был с размахом. Делегаты от патриотических организаций со всей страны от Дальнего Востока до Калининграда, сам съезд должен был пройти в течение двух дней, не где-нибудь, а в Колонном зале Дома Советов.

У входа в трёхэтажное, исполненное в стиле классицизма здание на Охотном ряду, охрана из, опять-таки, крепких, спортивных парней, короткостриженых, в строгих, тёмных тонов костюмах. Вежливы, корректны, на лицах и мускул не дрогнет, полная концентрация и сосредоточенность. А провокаторы, как без них, тут как тут.

Какой-то взвинченный бледнолицый парень в потёртом джинсовом костюме кричит зло:

-Охотнорядцы! Упыри! Черносотенцы!

К нему сразу несколько телекамер.

Прошёл Матвеев с товарищами новыми в зал. Зарегистрировались, получили удостоверения, а также каждый - объёмную папку с документами съездовскими – проекты резолюций, обращений, манифестов…

У Матвеева глаза разбегаются. Он до этого в Москве пару раз был всего и то проездом, а тут сразу в центре, да в месте, самой историей намоленном. Колонный зал Дома Союзов!

Матвеев, засмотревшись на коринфские колонны, на время Руслана потерял и челябинцев. 

Кругом мелькают таблички с названиями партий:

Потом, побродив по фойе, прибился к группе, которая окружила крупного мужчину с длинными седыми волосами, в синем с отливом костюме. Тот рассказывает, как экскурсию проводит, о зале колонном.

- Друзья, мои! В восьмидесятых годах восемнадцатого века по проекту архитектора  Матвея Казакова был построен знаменитый Колонный зал Дома Союзов. Построен он был для Дворянского собрания, был такой, как сейчас бы сказали, популярный клуб. Одно, бесспорно, из замечательнейших произведений русского классицизма. В этом зале давались балы и устраивались парадные приемы. Назначение зала диктовало создание торжественного и нарядного помещения. Архитектор ограничился, обратите внимание, расстановкой стройных белых коринфских колонн вдоль стен зала. Повешенные между ними хрустальные люстры и настенные зеркала, повторяющие форму окна, составляют основные элементы его убранства и создают впечатление большой праздничности. Некогда плафон зала был расписан, но после московского пожара 1812 года роспись не была возобновлена. По центру каждой стены зала были расположены широкие арочные проемы, связывающие его с окружающими помещениями. Все они переделаны в начале двадцатого века. Сравнивая Колонный зал с «золотыми» комнатами дома Демидова, ещё одном шедевре архитектурного казаковского гения, нетрудно увидеть, что Матвей Фёдорович Казаков в своем творчестве шел к большей простоте и строгости, добиваясь цельности, единства и красоты немногими лаконичными приемами.

- Вот и нам всем это нужно, - задумчиво, но с убеждённостью в голосе произнёс стоящий рядом с Матвеевым старичок.

Вообще, отметил Павел, молодёжи совсем мало среди делегатов. Всё больше люди седовласые или вовсе без волос, солидные. Неторопливо прогуливающиеся, или стоящие группами и разговаривающие, так же с достоинством, без жестикуляций, люди. А сколько лиц узнаваемых! 

Много представителей возрождаемого казачества. Тёмно-зелёные мундиры, штаны с жёлтыми лампасами выделяют казаков амурских; сибирские казаки в мундирах защитного цвета, с алыми лампасами, погонами, околыш на фуражке тоже алого цвета. А вот донец с синими погонами с красным кантом на широких плечах, в синем мундире, краснолампасных шароварах, в синей фуражке с красным околышем допытывается весело у кубанца чёрноаломундирного, указывая тому на светлый чуб, дерзко выпирающий из-под папахи:

- Чуб раскалённым гвоздём на огне завивал?

- Так точно и никак иначе, господин есаул! – смеётся чубатый кубанец.

Действительно, иные из казаков щеголяют в папахах, в накидках с газырями, в сапогах до блеска зеркального начищенных. Настороженно обходят таких священники в рясах. Священников тоже нимало. А ещё, удивился Матвеев, множеству то там, то сям мелькающих совсем не по-старчески, с сиреневыми, белыми, огненно-рыжими, фиолетовыми, но обязательно сильно прореженными жизнью редкими кудряшками старушек-одуванчиков.

Шныряют востроглазые аккредитованные журналисты – к ним у Павла особенное внимание: кто, откуда? По этому нюансу можно судить, какая пресса будет о съезде. Хотя, о чём это он? И так всё понятно, что скажут, что напишут, а большинство, разумеется, промолчит. Излюбленная их тактика.

Рассмотрел, тем не менее, пару-тройку российских изданий и сплошь и рядом телевизионщики, газетчики зарубежные. 

Один из них – Матвеев вгляделся в акредитационную карточку у него на груди – Питер Маховлич, Канада, газета «Торонто Стар», - заинтересованный взгляд бросил на Павла, совсем рядом остановился.

Матвеев подумал по-журналистски: «Моя коричневая рубашка и славянская ряшка, безусловно, вносят меня, по мнению этого Петручио, в список русских фашистов…».

Как в театре звонок прозвенел. Первый. Потом – второй.

Матвеев в туалет забежал, пристроился, сосредоточился, в сторону взгляд скосил – ёпарасэтэ! – известный режиссёр Станислав Лохотухин, подёргиваясь, как и все простые смертные мужчины, процесс завершает. Это слева, а справа – философ и мыслитель, известный борец с русофобией только-только, как и Матвеев, начинает.

Н-да, пронеслось в голове Матвеева, вчерашним утром, ты, Павлуха, в туалете, загаженном окружными аграриями-чиновниками, видимо всё в жизни косо делающими, нужду справлял, ещё вчера, а сегодня… В туалет забежали ещё несколько знаменитостей. Хоть здесь оставайся и автографы выпрашивай. Да уж… Будет, что внукам рассказать, не смог и здесь не усмехнуться, Павел.

Молдаванин Руслан и челябинцы Алексей и Михаил уже сидели на своих местах, встретили его улыбками.

Алексей, энергичный и громогласный, склонный всё обратить в шутку, прокомментировал-пророкотал за всех, исчезновение Матвеева:

- А мы думали, что наш молодой сибирячок потерялся в соборной толчее. Привык у себя к простору, а тут посмотри какой базар-вокзал.  И кого только нету, ёптыть!

На последнее словцо дружно, как по команде, повернули свои морщинистые шейки, сидящие перед ними старушки-одуванчики. Укоризненно-мелко потрясли серо-буро-малиновыми кудряшками.

- Звиняйте, дамочки, - Алексей подпустил в голос ещё больше басов. – Мы хохлы с Урала.

- Ах, Диночка, и пересесть нельзя, - громко, чтобы слышали, продребезжала одна из старушек.

- Терпи, Светочка! Таков уж наш крест. Терпеть всегда и всюду! – патетически её успокоила другая.

Багрового цвета кресла в зале ровном, без уклона заполнились делегатами, заняты были и все места сбоку, по обе стороны, за колоннами. Раздались аплодисменты – так зал встретил вышедшего на ярко освещённую сцену худощавого, стройного мужчину, в синем костюме, белой рубашке и чёрном галстуке. Даже из пятнадцатого ряда, где сидел Матвеев, было видно, как подтянут и безукоризнен в одежде вышедший.

Мужчина прошёл к столу президиума, покрытого зелёным бархатом, занял место в центре. «Генерал Стерлигов!» - зашелестело по рядам.

Избрали президиум. Матвеев таращился на усаживающихся в президиум писателей Валентина Распутина и Василия Белова, знаменитого штангиста Юрия Власова, академика Ростислава Шафаревича…

Съезд, который все называли собором, начался приветственно-бодрым словом генерала. Матвееву запомнилось только, как Стерлигов, повысив голос, до этого он ровно, ни громко, ни тихо, чеканил слова, заявил: «Мои полки только ждут приказа, чтобы за несколько минут занять Кремль!»

Потом почти час читал доклад Валентин Распутин. Читал, волнуясь, часто сбиваясь, склонившись на трибуне, словно близоруко рассматривал написанное самим же.

- Оратор он, конечно, никакой. Но мысли-то! А?! – Алексей толкнул ногу Матвеева. - Читал его?

- Обижаете, Алексей Иванович! – шепнул в ответ Павел. – И Василия Ивановича Белова читал. И перечитываю их сочинения постоянно. Одни из моих любимых писателей.

- Молодец! – пожал руку, чуть шевельнул-подтолкнул могучим плечом Алексей Иванович, - Всё впереди, да?

Да. Всё впереди.

После живого классика русской литературы выступали другие… Потрясал кулаком, обещая всероссийскую стачку, Аман Тулеев. Раскатисто напирал на то, что необходимо заменить срочным образом правительство «народного предательства» правительством «народного доверия» Виктор Илюхин. Требовала восстановить прямо сейчас на Соборе Советский Союз прославившаяся своей неукротимой смелостью чеченка Сажи Умалатова. Наукообразно, но понятно говорил о «темных силах» связавших русский народ академик Игорь Шафаревич. Передавал пламенный привет от палаточников осадивших Останкино, «эту империю лжи», похожий на какого-нибудь косопузого рязанского мужичка, но никак не на повелителя тысячных толп, Виктор Анпилов…

Оратор на трибуне сменялся оратором… В зале уже чувствовалась усталость от речей, все ждали перерыва…

И вдруг, во время выступления одного из представителей военно-промышленного комплекса, к ведущему заседание собора генералу Стерлигову прошёл один из его помощников и стал долго нашептывать ему что-то на ухо. Именно необычная долгость такой обычной для собраний процедур, и то, как долго и решительно, что-то выговаривал генерал помощнику, а потом уставился отрешённо в зал, обратила на себя внимание. «Что? Что такое? Что-то случилось?» - опять зашелестело по залу.

-Товарищи делегаты! Перед перерывом попросил слово руководитель Либерально-демократической партии России Владимир Жириновский. Просит пять минут, - Стерлигов не советовался с делегатами, интонацией он давал понять, что такое изменение в ходе собора непонятно, неприятно и ему, но он ничего поделать не может, так надо, так кто-то решил. – Пожалуйста, Владимир Вольфович.

И только после этого зал зароптал возмущённо. Жириновского в списке не то, что выступающих, в списке гостей и то не было, да и не могло быть. Репутация его уже всем известная, тому была порукой. А вождь либерал-демократов, стремительно выбежав из-за кулис, уже оккупировал трибуну.

- Ужас! Кто пустил этого клоуна? – возмущалась сиреневая Диночка.

- Кошмар! Как можно! Форменное безобразие! Фьи-фьи!.. – рыже-огненная Светочка даже пыталась выдуть изо рта нечто похожее на свист.

Жириновский начал говорить, выбрасывая вместе с правой рукою слова в галдящий зал, нисколько не смущаясь такой его реакции на его неожиданное появление.

Минута, другая…

Зал не утихает, кое-кто начинает оратора «захлопывать», кто-то стучит ногами, генерал Стерлигов сидит неподвижно и не тянется, как уже было сегодня к колокольчику.

Ещё минута, ещё…

Кучерявый плотный мужчина, известный стране как «сын юриста», на трибуне продолжает говорить в той же манере: резко пущенное, будто из пращи, слово, или же фраза короткая с параллельно выбрасываемой вперёд и вверх правой рукою… «Москва!.. Столица нашей Родины!.. Стонет! ... Задыхается!.. Миллион азербайджанцев!.. Назад!.. Домой!.. Вон!.. Всех!.. До единого!.. Прямиком с базаров и в Баку!.. Также с другими инородцами!.. Всё!.. Проблема решена!.. Я её решу мгновенно!.. Однозначно!.. Изберёте президентом!.. И никаких забастовок!.. Порядок наведу по всей стране!.. За сутки!..»

Притихший зал после этого пассажа с миллионом азербайджанцев впервые зааплодировал.

Жириновский, распаляясь, уже кричал, в зале опять шумели, но уже не раздражённо, а взбудоражено.

- Мы за русских!.. Мы за бедных!..  Всех предателей на фонарные столбы!.. Всех!.. Однозначно!..

Диночка и Светочка подались вперёд своими сухонькими тельцами, восторженно хлопали…

- Прелесть! Он просто прелесть!

- Браво! Брависиммо!

- Автограф надо взять!

- Обязательно, Диночка! Какая прелесть!

Матвеев оглянулся.

Многие сидели, действительно, словно загипнотизированные, словно уже были там, куда их звал этот кучерявый плотный мужчина. Какой-то казачок, весь в эполетах и крестах, со стриженой головою и рыжими лихими усами, очарованный Жириновским, казалось, омывал сейчас свои хромовые сапоги в Индийском океане…

И вдруг, Матвеев поймал внимательный, именно на него направленный взгляд. Справа, из-за колонны наблюдал за ним, смеясь холодными глазами, канадский репортёр Питер Маховлич…

Сходил с трибуны Жириновский под овации подавляющей части зала. Хлопали и в президиуме, хлопал, чуть морщась, и генерал Стерлигов.

Вечером они вчетвером сидели в душном (не помогало и открытое окно, а вентилятора не было) номере гостиницы «Ярославская», пили водку и смотрели телевизор.

На журнальном столике были разбросаны резолюции собора. Алексей выразительно зачитывал:

- «Программа действий по спасению Отечества «Преображение России» предлагает конституционным путем сместить нынешнее правительство национального предательства, предусматривает возврат к плановому управлению народным хозяйством с одновременным развитием русского национального предпринимательства. Русский национальный собор выступает за принцип национально-пропорционального представительства в сферах управления, науки, искусства и средствах массовой информации». Руслан, ты за развитие русского национального предпринимательства? Отвечай, як на духу!

- Сигуранта!  По-румынски «однозначно». Так говорил вождь и учитель.

- Слушайте, слушайте! Русский дворянин Молчанов разоряется!

В телеящике негодовал, презрительно щурясь в объектив телекамеры, всегда элегантный, с безукоризненным пробором на прилизанной голове телеведущий Владимир Молчанов.

- Сегодня я шёл на работу в Останкино под выкрики пьяного быдла «Долой электронную Хазарию!», «Убирайтесь в свой Израиль!» Это кричали мне, потомственному русскому дворянину! Мне!!! Какие-то мерзавцы со свиными рылами требовали, чтобы я убирался со своей Родины… Куда смотрит милиция?! Давно уже надо разогнать этот палаточный питомник вшивых бездельников в центре Москвы!

- Ого! Такой дворянин глазом не моргнёт.  Запорет плетьми на дворе, как Салтычиха! А потом вальсы Штрауса пойдёт слушать под шампанское!  Переключи, Миха, на другую программу, там сейчас футбол начнётся. Сборная Нищих и Голодных, то есть СНГ с Германией будет бодаться. А ты, Павло, наливай по полной! – Алексей коноводил застольем. – Ну, за победу!

- Я так скажу, - Руслан напряжённо всматривался в гримасничавшего, волновавшегося, даже пробор не так как прежде, не виден почти, телеведущего, - Победы нам, как своих ушей не видать с такими лидерами… Оставь, оставь, Лёш, ещё посмотрим. До футбола полчаса. Пусть говорит… дворянин из Хайфы. Их, ведь, только чуть пугнули, а они уже заверещали…

- Это называется тонкая душевная организация. Не чета тебе, скрытому молдавскому националисту, - засмеялся Алексей.

- Проникшему на русский собор для сбора компромата под прикрытием Моссада и румынской спецслужбы, как она правильно зовётся? Се-ку-ри-та-тэ?  - продолжил дружескую подначку Матвеев, - Почём информация? И в чём? В шекелях?

- Ага… В «керенках», не хочешь?

Выпили и враз как-то замрачнели и замолчали.

Каждый думал, Матвеев мог спорить на что угодно, о сегодняшнем, по сути, завершившемся соборе. Завтра – с десяти до двенадцати ещё заседание, на котором будет, как становится ясно из проектов документов, избрана Дума сроком на два года, которая в свою очередь изберёт Президиум и сопредседателей — также на два года. Сопредседателями Думы Русского национального собора станут генерал Александр Стерлигов, писатель Валентин Распутин, представляющий Компартию России, бывший партийный чиновник Геннадий Зюганов и директор Красноярского химического комбината Пётр Романов. Потом - гульбище, даже в программке съезда названное банкетом.

Каждый из них, приехавших из провинции, и так уж получилось, не излучавших идиотский восторг даже при самых зажигательных речах сегодняшних трибунов, понимал: всё тонет, всё стоящее, действенное забалтывается, заговаривается.

После паузы тягостной вдруг заговорил молчун с разлатыми бровями, Михаил:

- Мне кажется перед генералом поставлена чёткая задача. Выявить и собрать русский актив и не дать ему сплотиться для реального сопротивления оккупантам. Русские писатели и композиторы, художники и скульпторы, русские журналисты, как Павел, русские предприниматели, как Руслан, такие, как мы, русские учёные, я, кстати, представлюсь - доктор физико-математических наук Михаил Иванович Липатов, а наш никогда неунывающий, и это, замечу, правильно, Алексей Иванович Щенников, доктор исторических наук, автор многих монографий и первый, кто возродил в Челябинске славянское общество, - все мы не будет, конечно тренировать мускулатуру в борцовских залах и готовиться к предстоящим боям-сражениям. Не станем мы и форму носить и участвовать в военных учениях. Для этого хватит ряженых казачков да спортивных парнишек.  Нам, интеллектуальному ядру патриотического движения, генерал Стерлигов и компания повелительно предлагают разбиться на многочисленные комитеты и комиссии, «круглые» столы, где мы годами будем изучать основы Православия, историю Государства российского, экономику и бизнес Запада, пытаясь обновить «Русскую идею». В результате, всё закончится нашей усталостью, нашим разочарованием от сплошных разговоров. 

Матвеев слушал Михаила Ивановича с всё возрастающим удивлением и уважением, - так точно формулировались этим невзрачным на вид, молчавшим до сих пор доктором наук, его, матвеевские мысли…

А Липатов продолжал:

- И партийной упёртости, цельности не будет. Будет одна рыхлость. Будет одна большая русская вяха. То есть, как у нас на Вологодчине, я оттуда родом, говорят старики, куча, груда, большая такая ноша. А из этой груды, из этой вяхи прорастёт всё и вся побеждающий цинизм. Цинизм будет идеологией всех партий и партиек, обществ, движений, фронтов и фондов. Но именно из цинизма, как распада всего и вся, и начнётся, быть может, зарождение истинно нового и чистого. Может быть…

Опять наступило молчание.

Но взъерошил свои седые волосы пятернёй Алексей, потом легонько прошёлся ею же, своей дланью, по макушке Павла: понял, мол, всё молодой? Тогда не задерживай: наливай.  И весело поглядывая на Михаила, наверняка, для него эта речь земляка не была откровением и говорили они об этом неоднократно, пророкотал:

- Между прочим, не даст соврать, Владимир Иванович Даль, слово «вяха» имеет и ещё одно значение. А именно: удар, затрещина, тумак. Видели, какую я вяху Павлуше сейчас отпустил?

Засмеялся этим знакомым словам Михаил Иванович, засмеялись Руслан и Павел.

- Ну, тогда за русский удар!

По возвращению домой, на заседании народно-просветительского и славяно-патриотического общества «Верх-Обье - Россия» Матвеев сделал сообщение о поездке на съезд.

Сообщение было коротким.  Слишком коротким. Тотчас после этого в негодование пришёл экс-правдист Нифилёв, выскочив на кафедру, беспрестанно одёргивая лёгкую курточку, норовящую приоткрыть аккуратное пузико и также беспрестанно кхекая, он потребовал явить общественности съездовские документы. Но толстую папку с документами Матвеев оставил в номере гостиницы «Ярославская» и признаваться в этом, тем более Нифилёву, уже успевшему откреститься от своих десятилетий партийного прошлого и заделаться убеждённым и верным монархистом, никоим образом и не собирался.

Бесценная же вяха (так полюбилось ему это ёмкое слово) проектов резолюций и обращений к русскому народу и славянскому миру под названием «Документы Русского национального Собора», была оставлена по причине сильной головной боли на следующее утро после их посиделок в гостиничном номере, из которого Павел, проснувшийся раньше спавшего беспробудным сном Руслана, - на финише пьянки молдаванин бормотал: «Одна мафия борется с другой… А у нас скоро прольётся кровь… Мне надо защищать мою русскую жену…. Моих детей от этих головорезов… я буду драться…», - после контрастного душа отправился на Киевский вокзал, а оттуда электричкой до писательского посёлка Переделкино.

Там его, точнее портативную югославскую печатную машинку, которую Павел вёз с оказией, дожидался Нойер Виктор Фёдорович (Фридрихович, было указано на титульном листе докторской диссертации, Нойер небрежно так похвалялся этой бумажной вяхой в последовавшем на весь день застолье) – известный в Старокаменске литературный критик и шукшиновед. 

А в Переделкино   взбалмошный пьяница Нойер – немец, абсолютно нетипичный, - жил уже третий год, глубинно разрабатывая на государственные деньги тему шукшинских «чудиков».

Собутыльники

Устоявшуюся было, пусть и куцую ещё историей, жизнь окружной крестьянской газеты «Землепашцы» нарушил не кто иной, как главный редактор Анатолий Борисович Барсуков. Выйдя в начале августа из отпуска Анатолий Борисович прямиком отправился к Николаю Георгиевичу Остапчуку.

Секретарша в приёмной, видя чрезмерную, какую-то ненормальную взбудораженность посетителя, пыталась препятствовать Барсукову. Но тот был неудержим. Через двойную дверь секретарше хорошо слышалось:

Барсуков: Доколэ, Мыкола Гэоргыч?
Остапчук: Что случилось? Что случилось, дорогой?
Барсуков: Доколе, спрашивается коллективу редакции терпеть унижения нищетой?! Отсутствием автомобиля! Отсутствием перспектив для работников получения бесплатного жилья!  И, нота бене! Невозможностью главному редактору поехать в командировку! Хотя бы в Москву… или на Кубань… или в Канаду! Да! В Канаду! Для обмена опытом! Так сказать…
Пауза. Долгая пауза.
Остапчук: Пошёл вон! Придурок!!!

Барсуков выскочил из начальственного кабинета, как ошпаренный.

Не заходя к своим газетчикам, помчался по маршруту в народе известному, как: «куда глаза глядят».

Куда они глядели, стало известно на третий день, утром, когда в редакцию «Землепашцев» позвонили и вежливый, но твёрдый голос спросил у взявшего трубку Матвеева:

- Это редакция? Газета «Землепоец»?

- Землепашец, - не совсем верно уточнил Матвеев.

- Не важно. Газета, да? Вас из медвытрезвителя Ленинского района беспокоят. Тут у нас один кадр буйный… поначалу, буйный… утверждает, что он ваш главный редактор.

- А фамилию называет свою? – спросил Матвеев.

- Да. Барсуков.

Вызволять из плена главного редактора отправился, вышедший с больничного Миша Конев.

Поскольку семья Барсукова вместе с «начштабом» тёщей Галиной Сергеевной продолжала отдыхать в отпуске на даче, а в квартире одинокой, как предупредил Мишу Барсуков, за ним будут гоняться черти, а он этого категорически не хочет, Анатолия Борисовича Конев привёз к самым, что ни на есть родным людям, - коллегам.

За эти три дня во внешности главного редактора произошли существенные изменения.

А именно: появились неизвестного происхождения царапины на лице; левое ухо было значительно крупнее правого и в цветовом отношении выглядело сине-бордовым; мефистофельская бородка стала походить на донельзя исхлёстанный веничек; не хватало также и двух передних верхних зубов.

Были утеряны (глухое роптание в адрес работников медвытрезвителя, закончившееся уркаганским цвиганьем слюны сквозь зубную пробоину): очки, «дипломат» и инкрустированная золотом авторучка, схваченная в пылу полемики со стола Николая Георгиевича Остапчука.

- Вот до этого момента я всё, исключительно всё помню, - решительно и заранее опроверг потенциальные обвинения в амнезии Анатолий Борисович.

Он сидел во главе своего редакторского стола в пропылённом костюме, под которым угадывалась рубашка, поменявшая цвет с белого на хаки, с разорванным воротом.

По бокам стола сидели верные соратники. Николай Иванович Пензин, Миша Конев, Витюша Третьяков и Матвеев.

Как жить дальше, думали.

Думалось, однако, плохо.

Матвеев догадывался, что почётная миссия будет, как всегда, возложена на него, на самого молодого. Бегал к бабушкам, торгующим водкой у входа в ближайший магазин. Бегал трижды. Одна из бабушек искренне стала называть Павла «родным внучеком».

Потом главный редактор незаметно для всех сполз под стол, и оттуда раздались не желающие сдаваться жизненным невзгодам оптимистично настроенные рулады барсуковского храпа.

- Сколько его помню, сколько мы с ним пили – всегда так. Верен Толян своим привычкам, - констатировал Пензин.

Развязавший, а потому самый радостный из всех, Миша Конев вспомнил, хлопнув себя по лбу: 

- Ёлы-палы! Сегодня же Всероссийский крестьянский сход! Я лично приглашён на освещение пикетирования окружной администрации посланцами из сёл округа, - эту сложную фразу Миша выговорил одним махом. Чётко выговорил, по-военному, словно он, приглашался не освещать, а руководить пикетчиками, вооружить их бутылками с «коктейлем Молотова» и повести на штурм здания окружной администрации.

Четвёрка отважных защитников обманутого новой властью крестьянства немедленно устремилась к центру Старокаменска.

Время было обеденное, потому перед работой по освещению пикета, было единодушно решено зайти в пельменную.

Взяв две порции со сметаной и четыре по сто пятьдесят, покушали и повторили ещё по соточке.

Между тостами кто-то из отважных пытался корчить из себя самого трезвого и напоминал с пьяной настойчивостью: всё по последней, нам ещё работать!

В пельменной начался, а потом на воздухе, под одной из елей, что росли напротив здания окружной администрации, продолжился спор о судьбах российского крестьянства.

Под ёлку набилось масса народу, в том числе и, охотно (день был жарким), кое-кто из пикетирующих.

Матвеев заплетающимся языком брал интервью, Конев пытался петь, Витюша искал фотоаппарат, а Пензин Николай Иванович, рыскал мутно-жадным взглядом по фигурам сельчанок-пикетчиц.

После того как под вечнозелёной красавицей стало значительно многолюднее и шумливее, чем на пикете, туда под ёлочку заглянули милиционеры и вежливо попросили не нарушать порядок, подняться и разойтись.

Разошёлся не на шутку, однако, один сельчанин с краснокирпичным широкоскулым лицом. Тренированно накатив стакан водки, после интервью данного Матвееву, волосами которого и занюхал тёплую «Старокиевскую», он гукнул и забасил:

-Где справедливость?! Опричники! Крестьянин последние штаны донашивает!  Партаппарат! Село погибло! У моей жены ожирение третьей стадии, а она мне про мою стадию! Мол… скотина… А я сам знаю, какая у меня стадия! А почему это интересно литр солярки дороже литра крашеной газировки?!  -  несколько сумбурно излагал он свои мысли, прежде всего, милиционерам, закончив и вовсе неожиданно, видимо, вспомнив свои школьные годы. - Свободу Луису Корвалану!

Стражи порядка вели себя в высшей степени корректно и доброжелательно. Постоянно улыбались, видимо согласно приказу, лишь изредка в глазах их посверкивали искорки тщательно сдерживаемого охотничьего азарта.

Пикетирующие, в основном женщины, по виду конторские, с привычно настороженно-недоверчивыми бухгалтерскими взглядами, держали плакаты и лозунги, из содержания которых следовало, что терпение крестьян иссякло, а потому всем скоро будет плохо. К пикетирующим примкнуло несколько человек представляющих местное отделение «Трудовой России». Их лидер был настолько тщедушен, коротко и кривоног, настолько откровенно безумно взирали на всё его чёрные шмыгающие глазки, что невольно вызывал желание отойти от него и перекреститься.

Пикетирование продолжалось уже несколько часов под палящим августовским солнцем.

К народу выходил председатель окружного совета народных депутатов Глеб Глебыч Нестеров.

Общался с народом непринуждённо, заинтересованно.

Особенно внимательно Глеб Глебыч выслушивал те жалобы пикетирующих, которые были обращены по поводу окружной администрации и её главы Адфельтешта Владимира Николаевича.

В главы округа Адфельтешт был произведён за свою ярую, прямо-таки оголтелую приверженность к радикальным рыночным реформам из директоров полуразвалившегося совхоза. При этом он успел побыть и агрессивно-крикливым защитником социализма с человеческим лицом, а на волне лозунга «дорогу молодым коммунистическим кадрам!» некоторое время был пусть и инструкторишкой, но окружкома партии, правда, оттуда был изгнан за полную невменяемость. Но унывать было не в правилах Владимира Николаевича, на что его дед Николай Соломонович метко замечал: «Таки вылезет наш поцик в хорошую компанию». Слова деда оказались пророческими.

Главному редактору «Землепашцев» Анатолию Борисовичу Барсукову принадлежало авторство фразы, ставшей крылатой и опубликованной в одной из двух барсуковских передовиц, называемых, впрочем, уже редакторскими колонками. Фраза была такова: «Адфельтешт – фиг округ ешь».

Остапчук Николай Георгиевич улыбнувшись при прочтении, подумал, что шутки шутками, но, скорее всего, денег на газету больше не дадут, а он лоббировать интересы им же созданной газеты не будет. Без финансирования газета загнётся через месяц, а этому предполагаемому финалу, честно говоря, он в душе был несказанно рад: уж слишком, какой-то необузданной получалась эта газетёнка (именно так всегда называл про себя Николай Георгиевич «Землепашцев»). Чубайс, конечно, ещё тот цветок…, но нельзя же так его на газетных страницах размазывать. Как и, понимаешь, Бориса Николаевича, нельзя, как и внука детского писателя Гайдара нельзя… или внука можно?..

… Солнце жарило нещадно. Пикет стал сворачиваться по команде его организаторов, среди которых узнавались и косо всё делающие чиновники из окружного сельхозуправления.

Матвеев, попытав ещё несколько сельчан, к нему в этом нелёгком занятии присоединился и Миша Конев, захлопнул довольно блокнот:

- А сейчас, господа офицеры, можно и продолжить!

- Ура! И можно, и нужно!

Пензин с Витюшей Третьяковым нашлись опять под елью. Третьим был сельчанин, требовавший свободу Луису Корвалану. На этот раз он требовал от Витюши снимка с главным редактором главной окружной газеты и просто хорошим человеком Николаем Ивановичем.

- Колян! Дай я тебя обниму и поцелую! Снимай, Витёк! Встреча Брежнева и Хрюннекера!- сельчанин был политически подкован, помнил недавнюю историю и был необычайно, даже для сельчанина назойлив, но Витюшу было не пронять. В его «Зените» как раз вот, только что буквально закончилась плёнка.

От ели направились, мимо памятника Владимиру Ильичу Ленину, - рядом с вождём пролетарьята сельчанин опять требовал снимок для истории, а также для любимой жены Полюшки, - опять в пельменную.

Здесь обнаружили представителей Верх-Обского журналистского сообщества, в лице спецкора окружного радио Валеры Строева и собкора газеты «Железнодорожник Сибири» Ивана Фёдоровича Брюховецкого. Миша с Иваном Фёдоровичем, большим любителем застольных песен, спели начало «Морзянки».

Поёт морзянка за стеной весёлым дискантом,
Кругом снега, хоть сотни вёрст исколеси.
Четвёртый день пурга качается над Диксоном.
Но только ты об этом лучше песню расспроси…

Всех это настолько растрогало, что выпили ещё и ещё.

Спели также, по предложению Валеры Строева, начало «Подмосковных вечеров».

Обнимались.

Чувствовали себя спаянным и споенным журналистским братством.

Собирались продолжить ностальгировать, но тут их всех из пельменной попросили.

Отошли к фонтану «Космос», неработающему, потому как заменить сгнившие трубы было недосуг: перестройка, гласность, великая потребительская революция… 

Сельчанин, наконец-то узналось, что его зовут Санёк, дал пространное интервью сначала для радио (во время задушевной эфирной беседы Валерой Строевым, - классным мужиком и радиожурналюгой матёрым - вкупе с нахальным посланцем сельчан было проглочено, как минимум ещё по сто пятьдесят), потом сельчанин пространно высказал своё видение проблем и их решение на железнодорожном транспорте.

После цикла интервью Санёк требовал опять снимки, давя на фотокоровскую жалость, уже с помощью любимых детишек. Третьяков, самый трезвый, был непоколебим.

Здесь у фонтана, по всей видимости, и произошло разделение дружного, спаянного и споенного коллектива на две, а может и больше, части.

Жара не спадала, по этой причине, скорее всего, Матвеев не помнит, как они с Мишей Коневым очутились на старом городском базаре, уже полностью опустевшем.

И здесь-то (память нормализовалась) они с другом Мишаней спели. Обнаружилось, что у них одна любимая песня:

Как на тихий берег, как на тихий Терек,
Выгнали казаки сорок тысяч лошадей.
И покрылось поле, и покрылся берег
Сотнями порубанных, пострелянных людей.
Любо, братцы, любо, любо братцы жить.
С нашим атаманом не приходится тужить…

И так проникновенно пели их души, что любезные в этот день товарищи милиционеры, выслушав их, не стали приглашать в короткий путь до медвытрезвителя, из которого в начале этого лета Матвеев вызволял Николая Ивановича, а попросили певцов из народа продолжить концерт всё же в домашних условиях.

С середины августа Верх-Обской округ, как, впрочем, и всю Западную Сибирь обложили дожди. Начавшаяся уборка свернулась и в это затишье, как-то вдруг стало ясно всем крестьянам, что всё! Никому вы не нужны, кроме самих себя. К такому радикальному выводу Матвеева подтолкнула командировка в Петровский район, в советские времена один из самых богатых: две птицефабрики, крупнейший в округе животноводческий комплекс, зерновые хозяйства, в которые за опытом выращивания сильных сортов пшеницы съезжались со всей сибирской сторонушки, опрятные сёла, три народных коллектива художественной самодеятельности, трёхэтажная детская школа искусств, районный стадион «Юность», где не зазорно собрать и самых именитых спортсменов… Месяц назад, кстати, на этом стадионе Матвеев беседовал с главою района - молодым, сорока лет ещё нет, красивым блондином, в стильном летнем светлом костюме, мощным, уверенным в себе двухметровым гигантом, облик которого прямо намекал, что глава дружит со здоровым образом жизни и никакими вредными привычками не злоупотребляет.

Глава – звали его Алексей Константинович, фамилия Мохов, – бодро рассказывал об успехах района в это непростое реформаторское время, выказывая и речью, и всем как уверенность в себе самом, так и в своих земляках.

И вот новость. Алексей Константинович Мохов, в самый, что ни на есть ответственный для хлеборобов период, в уборочную страду подал в отставку. Объяснив причины этого поступка не только в приватных беседах, но и письменно в районной газете «Новое время».

Главное, что меня не устраивает, объяснял Мохов, так это отсутствие конкретных целей в нынешней работе и неверие моё, уважаемые земляки, в экономическую политику, проводимую «верхами». А потому, просил Алексей Константинович прощения-извинения, просил не понимать его решение, как уход от ответственности. Даже напоследок сообщил землякам Мохов, что подаётся в фермеры, благо, он молод, полон сил и к тому же инженер-механизатор по специальности. Так что не пропаду, читалось между строк.

Жители Петровского района отнеслись к поступку Мохова, ставшему на некоторое, но недолгое время, основным событием в их жизни, по-разному. Одни, из структур районной власти, расценили это как предательство, других более всего заинтересовали жизненные планы бывшего главы, и потому часть позлорадствовала, мол, ему-то можно в фермеры, часть одобрила. Наконец, были и такие, которых этот поступок и вовсе никак не обеспокоил: уходите, бегите хоть вы все скопом, зарплату бы за апрель-май получить…

Если взять только психологический момент, размышлял Матвеев, помечая в блокноте мысли для будущей статьи, то, в сущности, этот демарш Мохова показывает ещё и не лишний раз на неустойчивость времени, указывает насколько непредсказуемо развиваются события, и когда, разрушив до основания треклятую, ненавистную, прежде всего её бывшим самым рьяным пропагандистам систему, мы решительным образом оказались впереди планеты всей в создании хаоса и разбазаривания всего и вся. В том числе и в разбазаривании так называемых, «управленческих кадров». Было: «кадры решают всё», стало: «кадры не решают ничего».

«Хотя о чём это я? – Матвеев, ожидая уже немало времени в приёмной начальника районного сельхозуправления поёживаясь, посмотрел за окно – там не переставая, лил дождь, казалось не 20 августа на дворе, а кончается октябрь, - Время-то, как убеждают меня и подобных мне «консерваторов», не желающих идти в ногу с реформаторским временем, время-то весёлое, революционное, чего в нём только не бывает. Что ж уподобимся революционному стилю и скажем так: ну, бросил генерал (Мохов) свою армию (район, сорок тысяч населения, между прочим) в самый разгар сражения (уборочная), ну и… с ним! Да и пора забывать об армиях, коллективизме и прочей ерунде. У каждого, согласно последним постановлениям-указам, должен быть свой индивидуальный окоп с вывеской, упреждающей: «Человек человеку – волк». Вот сиди там и лапу соси свою. Нет лопаты, чтобы вырыть этот окоп? Возраст к семидесяти? Ну, это не аргументы, это сантименты…»

Поговорив, наконец, с начальником райсельхозуправления, который всё больше норовил сам выведать о новостях окружных, в частности о том, что же власть собирается делать с горюче-смазочными материалами? Работаем ведь с колёс, без запаса, нервотрёпка… Где, спрашиваете, Мохов? А, х… его знает… На связь не выходит, домашний телефон не отвечает…

Дождь – холодный, мелкий, сеющий сопровождал Матвеева и в дороге в совхоз «Гвардейский». В конторе центральной усадьбы совхоза было сумрачно, если не сказать, темно, и в этом сумраке неспешно вели разговоры терпеливицы-женщины, с утра, ожидавшие апрельскую, вроде бы как обещанную, пусть и частично, зарплату.

Крутились и возбуждённые мужики, выясняя жизненно важный вопрос: ехать ли в район, когда получат деньги или же поискать местные ресурсы?

Главный агроном – единственный из совхозного начальства оказавшийся на тот момент в конторе, -  ничего радостного Матвееву не поведал.

- Сенаж в этом году средний. С зерном, правда, получше: по 19 центнеров должно выйти. И больше бы собрали, точно говорю, но мало запчастей, жаток не хватает, мотовил, напрямую не можем, поэтому убирать. Техника старая, а новую купить не на что. Но, самое основное, - тут агроном, кряжистый, с выгоревшими белёсыми волосами мужик, нисколько не играя, тяжело вздохнул. – Самое основное, что мучает, - нет смысла в том, что с сельским хозяйством делают. Нет, не делают, причём тут дело? Вытворяют! Растащиловка ударными темпами! Железные колёса, бороны тащат, чего мелочиться? И что дальше будет – подумать страшно…

Агроном замолчал, потянулся к папиросной пачке, но на полпути руку отдёрнул, и словно решившись, с обидой выговорил Матвееву:

- Вот вы, наверняка, собираетесь о фермерах спросить? Как же без них? Так я скажу. К фермерам, по крайней мере, нашим я без восторга отношусь. Их у нас трое. Одному, он вроде из города приехал, мы весной помогли поле засеять, так он с той поры и не появлялся. Второй тоже засеялся, а с бурьяном никак справиться не может. Оттого может и в загулы уходит, как думаете? Ведь испокон веков так было: за счёт земли прокормиться можно, жить справно, но при условии труда и заботы о землице. А вот озолотиться за счёт её… Не знаю, не знаю…

- И что же дальше-то будет? – спросил, словно требуя всё же утешительный ответ, агронома Матвеев. Павлу нравилось, как искренне, без утайки делится наболевшим этот, немолодой уже человек.

- Что дальше… Закончим уборку. Не лить же дождям всю осень. Закончим. А потом распустим совхоз, «гвардейцы» возьмут землю в аренду… Заживём с музыкой… Честно, не знаю, что дальше…- он всё же закурил, потом показал огоньком «беломорины» на дату на настольном календаре: 20 августа. – Год пролетел…

Всю обратную дорогу до райцентра, где Матвеев намеревался заночевать, не шли из головы некрасовские строки:

В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России,-
Там вековая тишина...

Политики готовились к новым боям, не прекращая старых, а цены уже не пугали – стал привычным их галоп. Жена Матвеева, работавшая учителем в школе и получившая в сентябре наконец-то майскую зарплату, аж, около двух тысяч рублей, придя домой расплакалась: увидела понравившиеся ей в коммерческом отделе импортные зимние сапоги. Всего за одиннадцать тысяч. А десять тысяч рублей – стоимость завалящего китайского пуховика. Пуховик был нужен Матвееву, был необходим ему. Жена и дочка были на зиму одеты и обуты, а вот он вторую подряд зиму в осеннем пальтишке уже не проходил бы. Пуховик он всё же купил, добавив на покупку всю свою сентябрьскую зарплату, которая, как выяснится позже, оказалась последней выданной зарплатой в газете «Землепашцы».

Анатолий Борисович Барсуков после того памятного срыва был приведён, прежде всего заслуженным педагогом, тёщей Галиной Сергеевной, в надлежащий порядок: был куплен, пусть и не такой, как прежний накрученный, «дипломат», куплены очки, зажили царапины и стали вновь симметричными, одинакового цвета уши.

Однако добиться аудиенции у Остапчука Анатолию Борисовичу так и не удалось.

Барсуков сгоряча и понимая, что терять ему нечего, подсунул под остапчуковскую дверь листок с буквами немаленькими. На листке было написано: «Есть легионы сорванцов, у которых на языке «государство», а в мыслях – пирог с казённой начинкой». М. Е. Салтыков-Щедрин».

Ходил же к главе Агропромсоюза Знаменский. Говорят, пытался читать Остапчуку стихи Тараса Шевченко в переводе Николая Туроверова.  Но вернулся опечаленный. Денег на последний квартал года не выделено ни копейки.

Каким-то образом «Землепашцы» выходили в октябре и дважды, сдвоенными номерами в ноябре. В декабре им было объявлено, чтобы они искали работу – газета с нового года выходить не будет. Нет, не закрывается, осторожно им объяснили, приостанавливает свою деятельность, поэтому, без митингов, господа журналюги. Политика тут ни при чём, учтите.

Впрочем, о политике много среди них, «журналюг», и не говорилось.

Разве что, сорвётся на злобность иной раз  Миша Конев, требуя обязательного прочтения каждым жителем этой рабской страны солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», а Матвеев не сдержавшись, скажет, что подобную книгу имел право написать Варлам Шаламов, но не мутный этот Солженицын, который даже отчество себе исправил с Исаковича на Исаевич, а про своего деда – крупнейшего на юге тогдашней России помещика-землевладельца и слова не сказал даже после 1956 года, и ни одного снимка не явил в своих пухлых томах сочинений…

Тут они и схватятся в скором и жарком споре, но скоро же и остынут. А чаще и просто заснут. Потому как споры эти возникали по обыкновению в кандейке фотографа Витюши Третьякова за литровой бутылкой дешёвого спирта «Royal» - самого популярного мужского напитка в новой демократической стране Россиянии, образца   1992 года.

- А спирт – это сенокос, - со знанием дела говорил Витюша и трепал по загривку спящего тут же за столиком Пензина. – Пьёшь, пьёшь, вроде ничего… Потом – бац! И отключка.

Вот они и отключались.

Пробуждались, почти всегда одновременно, дрожащие – в кандейке без единого оконца всегда было холодно, мрачно, темно и пахло шваброй – пробуждались и тотчас начинали искать должный по идее остаться стратегический запас. Находили. Опохмелялись. Веселели.

И Матвеев слушал, как Пензин, Миша Конев да с Витюшей, конечно, обнявшись, поют «Песню журналистов»:

Человек над картою затих
И его по-дружески поймёшь,
Сердцем он уже давно в пути,
Новый день – куда ты приведёшь?
Там, где караван тревожит редкий,
Сердцем напоённые барханы,
Где проложат трассы семилетки,
Мы с тобой поедем утром рано.

- И припев, Витюша! Помнишь?

- А то!

Трое суток шагать, трое суток не спать,
Ради нескольких строчек в газете,
Если снова начать, я бы выбрал опять,
Бесконечные хлопоты эти…
- И дальше! Молодой, подпевай! Не знаешь? Эх!
- Куда им! Ну, дружно! Хором!
И о том, что дал рекорд шахтёр,
Что пилот забрался выше звёзд,
Раньше всех расскажет репортёр,
От забоя к небу строя мост,
Он с радистом ночью слушал вьюгу,
Вёрсты мерял в поле с агрономом,
Братом был товарищем и другом,
Людям накануне незнакомым…
Трое суток шагать, трое суток не спать,
Ради нескольких строчек в газете,
Если снова начать, я бы выбрал опять,
Бесконечныехлопотыэти…

Комментариев:

Вверх