1.

Не только Россия, а и Европа, и "наше всё" США сегодня обходятся без элит.

То, что выполняет роль элит властных, научных, творческих и даже финансовых - это либо продукт информационных фабрик, либо, как "элиты" финансовые, не является органичной и живою частью человеческого сообщества. Например, многие поколения олигархов из рода Медичи тоже ради прибыли шли на любые преступления. Но почти всё, что восхищает нас в Флоренции ХIII-XVIII века, что Флоренции дает право быть национальной сокровищницей Италии – связано с именем Медичи. Это прежде всего галерея Уффици, хранящая несметное количеством шедевров, принадлежавшая династии, а в XVIII веке последней представительнице правящего рода Анной Марией Луизой Медичи подаренная городу. Это капелла Медичи в церк. св. Аннунциаты архитектора Микелоццо ди Бартоломео, капелла Медичи церкви Сан-Лоренцо, созданная Микеланджело, Палаццо Веккьо (де ла Сеньория), Палаццо Питти архитектора Брунеллески, вилла Пратолино, вилла и сады в Поджо-а-Кайано под Прато, Палаццо Медичи-Рикарди архитектора Микелоццо ди Бартоломео, Палаццо Медичи-Риккарди…

На деньги рода Медичи создавали свои шедевры скульптор и живописец Вероккьо, художники Микеланджело, Беноццо Гоццоли, Боттичелли, Бенвенуто Челлини, Аньоло Бронзино, Лука Джордано, Джорджо Вазари, Фра Филиппо Липпи, Фра Беато Анджелико, Понтормо, Рафаэль, Тициан…

Роль национальной элиты исполняло в истории России и русское дворянство, и русское купечество. Например, известна благотворительную деятельность Федора Михайловича Ртищева, сподвижника царя Алексея Михайловича, строившего монастыри, храмы, училища и приюты. Или, например, купец первой гильдии Петр Данилович Ларин (1735-1773 гг.) пожертвовал сумму денег на строительство в своем родном селе Любуши Рязанской губернии «народного училища», а также крестьянского банка и церкви. И была у него мечта учить крестьянских и купеческих детей «грамоте российской, читать и писать по правилам грамматики; чистоте языка и слога; вере и страху Божию; арифметике и некоторым частям высших геометрических наук, для лучшего знания сей для промыслу нужной науки, служащей к счислению и поверию своих дел имущества; познанию русской торговли; и откуда и как оную производить удобнее: познанию того, как вести купеческие по бухгалтерии книги и счета».

Да почти в каждом русском городишке от толстосумов остались в виде памятников архитектуры не только их частные дома, а и великолепные храмы, школы, больницы.

Я, например, горжусь тем, что после Полтавской битвы Петр Великий прискакал на ночлег в мой родной город Рыльск, и наше рыльское купечество на встрече с Императором  преподнесло ему в дар средства на строительство русского флота.

Было даже соперничество между именитыми купеческими родами по принципу «кто больше для народа сделает» или из тщеславия («Богатство обязывает» – говаривал, например, старший брат Владимира Рябушинского Павел, наставляя младших). Я уже не говорю о том, что сам Владимир Рябушинский главную задачу благотворительности видел, например, в сохранении твердой веры отцов и дедов.

Купечеству (по крайней мере, не меньше, чем Императорскому дому) обязана и мировая слава русского искусства.

И уж каким скупердяем слыл Петр Иванович Щукин! И гостей он потчевал у себя дома из потрескавшихся чашек, и в ресторанах торговался из-за каждой бутылки вина. А в 1905 году он безвозмездно передал в дар Историческому музею в Москве 300 тысяч экспонатов из своей коллекции оружия, икон, часов, орденов, ювелирные украшений, табакерок, фарфора, фаянса, редких книг, старинных рукописей, рисунков, гравюр и прочих памятники русской истории и культуры.

А были еще династии меценатов Постниковых, Новиковых, Солдатенковых, Морозовых, Бахрушиных, Прохоровых…

Что касается властных элит, то теперь они появляются в России, Европе и США не по заслугам, а по найму или по результатам политической игры, и меняются, как конторские клерки, не оставляя после себя ни памяти от их политического ума (последними, кого до сих пор восхищенно цитируем, наверно, были Черчилль и Сталин), ни, тем более, подвигов во имя отечества (а когда-то Альдо Моро был даже убит спецслужбами США за патриотизм), ни даже того подобающего властной элите внутреннего величия и человеческого достоинства, какое было у генерала де Голля.

Почти сто лет назад английский писатель Олдоса Хаксли в своей статье "Передовые отрады" не без печали размышлял:

"Было время, когда развлечения требовали от людей определенных умственных усилий. Например, в XVII веке члены королевских семей и их приближенные получали истинное наслаждение, слушая речи эрудированных проповедников (скажем, доктора Донна) и диспуты на теологические и метафизические темы. Частью развлекательной программы, предложенной пфальцграфу Фредерику по случаю его женитьбы на дочери Якова I, была научная дискуссия, уж не помню на какую философскую тему, между хранителем королевской печати лордом Уильямсом и группой кембриджских логиков. Представьте себе, что скажет нынешний властитель, если университетские ученые предложат ему развлечься подобным образом!
Лица королевской крови были не одиноки в своей любви к интеллектуальным удовольствиям. В Елизаветинскую эпоху любая леди и любой джентльмен среднего культурного уровня могли при необходимости поучаствовать в исполнении мадригала или мотета. Те, кому знакома невероятная сложность и утонченность музыки XVI века, поймут, что это значит".

Так ведь и Ярослав Мудрый был книгочеем, и Владимир Мономах прославился "Поучениями…", и Иван Грозный оставил после себя тексты, которые входят в список памятников не только истории, а и литературы, и еще мы его знаем как автора исполняемых в храмах стихир на Сретение Владимирской иконы Божией Матери, на преставление Петра митрополита Московского и всея Руси, а так же канона Архангелу Михаилу.

И мне Леонид Леонов рассказывал, как цепные псы от литературы уже приготовили в "Известиях" на него разгромный "подвал", как Горький Сталину позвонил, как Сталин Леонова прочел и в результате в "Известиях" вышла о Леонове статья хвалебная.

Да, это плохо, когда судьба писателя может зависеть от одного человека, но у Сталина был вкус к художественному слову. И если ныне писатели могут порадоваться, что их не сажают, как при Сталине, но Сталин приглашал на свои ночные застолья писателей не ниже Горького, Серафимовича или Леонова, а наша нынешняя власть за писателей принимает только современные модификации Демьяна Бедного (Дмитрий Быков, например) и прочую шелупонь. А это для литературы ох как оскорбительно и унизительно. Ну, чтобы разбавить гламур, Распутина однажды Путину кто-то присоветовал пригласить на встречу. Только не верится мне, что у Распутина Путин смог дочитать до конца хотя бы одну страницу.

Иначе бы в нашу современную творческую элиту входил, например, житель поселочка Кореновск Николай Зиновьев, за книгами которого любители поэзии охотятся по всей стране и о существовании которого Путин даже и не подозревает. А сколько их таких по всей России?

В оправдание Путина должен сообщить, что он не исключение среди "национальных лидеров" стран и народов нашей постхристианской или, может быть, все еще христианской цивилизации. Иначе бы Европа и США продолжали поставлять нам свои литературу и искусство, а медийными фабриками произведенные их уродливые заменители.

Увы, рыба гниет с головы. Каковы властные элиты, таковы и элиты чиновничьи, финансовые, творческие, военные, научные. Ломоносов в гении от науки приплелся аж из Холмогор только потому, что Петру Великому нужен был такой человек позарез. Не знающие поражений Суворов и Ушаков появились в России только потому, что и Екатерина осталась в истории России как Великая. И Есенин после публикации первых стихотворений был привечен и приласкан Царской семьей. И если вершинами мировой литературы были Шолохов и Леонов, если "Василия Теркина" Твардовского вся страна знала чуть ли не наизусть, то ведь и Сталин как читатель был этим писателям равен.

Не может золотой крест увенчивать трухлявенькую церковку, не может величавая колокольня Кремля, величаемая Иваном Великим, быть увенчана ржавым жестяным крестом. Не знали бы мы и шедевров итальянского Возрождения, если бы художественный вкус итальянских толстосумов был не выше, чем у нашего министра культуры Мединского...

Не в том смысле, что человек, принадлежащий к властной элите, должен быть и лучший швец, и жнец, и на дуде дудец, а том смысле, что должно быть понятно, почему он повыше каждого будет. Вот некий македонский царек Александр, с точки зрения греков – варвар, козопас, горец. А греки ему подчинились и в количестве 70 тысяч воинов разбили миллионную армию Дария. Но и это не всё. Когда все устали бесконечно идти и идти на Восток, когда войско на виду у очередных городских стен взбунтовалось и решило повернуть назад, то Александр схватил лестницу и сам вскарабкался на крепостную стену и прыгнул на головы врагов. От стыда его боевые товарищи оказались рядом с ним через один краткий миг. И сами не поняли, как город взяли.

Античный мир, благородно элинизированный в том числе и Александром, стал разлагаться, когда древнейшие римские аристократические роды, привыкшие знать, что есть с серебра неприлично людям их чести и достоинства, что их личное богатсво долно служить Риму, а не их тщеславию, позавидовали Карфагену, где чем человек богаче, тем меньше у него перед согражданами обязанностей. И получилось, что Карфаген они разрушили, перепахали и солью посыпали, чтобы никогда он не возродился, но карфагенский тлетворный дух в свои души посеяли. И кончилось тем, что Римом стали управлять Нероны, вошедшие даже и в историю как абсолютные подонки и ничтожества. А на обломках разложившегося и павшего Рима одному из германских вождей удалось создать новую империю стать Карлом Великим только потому, что у Рима в наследство он взял высокие смыслы, а не право помыкать своими подданными лишь в свое удовольствие.

Властные элиты современных государств - это даже не то же самое, что и властные элиты бабуинов, вся жизнь которых вроде бы тоже посвящена лишь утверждению своей власти, но которые угрозы для любого члена всей стаи принимают в первую очередь на себя.

И ведь не одному мне кажется так. Например, легендарного Леху Валенсу я не люблю хотя бы потому, что и он не испытывает любви к моей России. Но не сомневаюсь я в том, что национальным лидером Польши в один из ответственейших периодов её истории он был по праву. И в этой связи весьма любопытной является беседа с ним корреспондента CNN Полы Ньютон.

ПОЛА НЬЮТОН: Вы говорите, что Америка – уже не та сверхдержава, что была раньше. Каких действий, какого поведения вы бы от нее хотели?

ЛЕХ ВАЛЕНСА: В те времена было добро – Запад – и зло – Советский Союз. Как только где-то случалось что-то плохое, всегда можно было рассчитывать на Соединенные Штаты. Всякий, кто оказался в беде, всегда мог обратиться к США.

Сегодня – из-за того что США вовлечены во столько разных войн – мы этого лишились. Сегодня США лидируют в военном и экономическом отношении, но не так, как раньше. Они не являются политически нравственным лидером. У мира в данный момент нет политически нравственного лидера.

Однако же и сами США стали отдавать себе отчет в том, что в роли мирового гегемона на нравственный авторитет им рассчитывать уже не приходится. И перестали на этот авторитет рассчитывать даже во внутренней политике. По крайней мере, после евромайдана в Киеве, случившегося опять-таки лишь потому, что и у Януковича не бало нравственного повода быть во власти, Обама подписал закон, дающий ему право применять армию для подавления выступлений собственных граждан.

2.

Когда Сталин умер, мне было три года. Поэтому о Сталине я впервые узнал, когда стал слушать радио, а отец стал уже и у меня спрашивать: "А кто у нас теперь Сталиным?" "Да Хрущев же!" - бойко отвечал я.

И ни один наш государственный лидер не вызывал у меня уважения как человек. Хрущев мне казался похожим, особенно глазами, на злую и ополоумевшую старуху. К тому же и указы  его до нашего села доходили те, которые всех повергали лишь в недоумение. Например, было велено с заколотых свиней снимать шкуру и сдавать государству. "Да мало ли чего он сдуру ляпнет!", – возмутились наши селяне и продолжали заколотых свиней смалить душистой соломой, и сало снимать с золотичтою шкуркою, "как оно и положено". Брежнев больше запомнился старческой немощью. Андропов казался мне играющим втемную. Черненко мне просто было жалко, да и сам он не успел оправиться от растерянности. Горбачевым я, как и все, обманулся. И Ельциным обманулся, когда возглавил он московский горком КПСС, но не презирал его потом, как Горбачева. Мне просто было так стыдно видеть одинаково властное и обессмысленное ельцинское лицо, что когда показывали его по телевизору, то я невольно отворачивался. И почти мистический ужас я испытал, когда довелось пару раз увидеть Ельцина вблизи. Но ничему мои мимолетные очарования Горбачевым и Ельциным меня не научили. Когда появился Путин, я в газете "Время", издаваемой самым последовательным оппозиционером Сергеем Бабуриным почти сразу же опубликовал статью под весьма красноречивым названием "Путин примеряет сталинскую шинель". И затем много чего опубликовал антипутинского и пропутинского…

Но Бог миловал, довелось мне пожить под властью лидера хоть всего лишь сельского масштаба, но – настоящего и запомнившегся мне на всю жизнь.

Это был наш сельский фельдшер Платон Карпыч.

Женщины передники и платки поправляли, мужчины выпрямлялись и затихали, парни уже жениховского возраста, обжигая пальцы, бычковали свои папиросы и воровато прятали их в карманы, девчата переставали хихикать и заливались краской смущения, мы, малышня, немели то ли от восторга, то ли от робости, когда он шел по улице. И каждый не смел пошевелиться, пока он не поздоровается и не пройдет мимо. А он, словно бы догадываясь, сколь значительною фигурою для нас всех является, приостанавливался, снимал свой льняной картуз с высокою тульей, доставал из кармана платок, промокал им свой лоб и, справившись, как мне казалось, с очень уж величественной одышкою, со всеми, мужчинами, включая малышню мужского рода, здоровался за руку, а перед женской стороной картуз, приподнявши картуз, склонял свою лысую, в белейшем серебре, голову.

И даже в жару он не расставался с хлопчатым, уже вроде как приржавевшим пиджаком и таким же галстуком. И был не то чтобы толстым, но грузноватым, и, как мне казалось, именно поэтому голос у него был сдавленным, сиплым.

"А я иду Варвару проведать, – сообщал он подобострастно созерцающим его картуз, галстук и очки селянам. – Поясницу ей прихватило так, что велел я ей самой ко мне не приходить, сам проверю, как она там".

И шел далее. А мы смотрели ему вслед.

Иногда у него было время остановиться и вступить в общую беседу.

Допустим, вечно в памяти ничего не сохраняющая тетка Оксюта могла осведомиться, когда можно солить огурцы, чтобы они получились хрусткими. А тетка Одарка, осмелев, заодно спрашивала, в какой день закладывать бочку, чтобы огурцы получились "все ж таки немного помягче", поскольку от хрустких у ней "оскомина". И Платон Карпыч начинал, загибая пальцы, вычислять: "Значит, луна сейчас на ущербе, завтра в последней четверти будет, и ты прибавляй еще две четверти, чтобы луна народилась… А в каждой четверти сколько дней? Вот ты и умножь на два…"

Ах, знал бы, что забуду, записал бы всю науку его себе в тетрадь самым аккуратным почерком. Ведь и действительно свойства солений зависели от фазы луны при их заготовке!

Если вопросов не было, то начинал он свои поучения. Например о том, что нельзя наедаться с утра и на весь день, что нужно в поле брать еды, и перекусывать понемножку, чтобы иммунитет не сбивать и чтобы перед сном на пищу не набрасываться, потому как во сне человек должен отдыхать, а не пищу переваривать.

<...>

И вот же, у древних греков был золотой век Перикла, а в моем селе Сухиновка Глушковского района Курской области был такой же блистательный век Платона Карпича (уважения ради, все отчества у нас произносись в их, скажем так, элегическом звучании: Иваныч, Григорич, Василич, Игнатич и т.п.)

И если теперь уже каждый, кто, как я, трудится, щелкая по клавиатуре своего персонального компьютера, а не, например, строителем или продавцом в магазине, относит себя к «русской интеллигенции», то у нас таких самозванцев презрительно называли «интелего» (да даже и в Британской энциклопедии словарная глава "интеллектуал" имеет специальный раздел «русский интеллигент», поясняющий, что если в западном традиционном употреблении «интеллектуал», это понятие  профессиональное, то «русский интеллигент», это явление «нравственное»).

И вот мне довелось сколько-то лет прожить в своей Сухиновке именно в те времена, когда её старейшиной, вождем, князем, царем и императором (даже соседние села и деревни охотнейше подчинялись ему!) был истинный русский интеллигент Платон Карпич.

Фамилии этого воистину великого человека я не помню (да и никто никогда не называл его по фамилии), также ничего я не знаю и о его происхождении. Могу лишь предположить, что он, подобно всем «народникам», получил перед первой мировой войной образование фельдшера и «ушел в народ», т.е. в нашу Сухиновку. Где  выпало ему поселиться в половине большого кирпичного дома, земством воздвигнутого, а вторая половина этого весьма значительного по нашим сельским представлениям здания служила ему, как это у нас называлось, «хвельшерскимпунхтом». И ни революция, ни гражданская война ничего не изменили в его жизни. Хотя, на моей памяти он уже жил один-одинешенек, и выглядел смирненько доживающим свой век старичком.

А близко я с ним познакомился после средины 50-х годов. И случилось это после того, как я однажды уселся к брату на багажник велосипеда, а брат велосипед разогнал, и я, удерживаясь на ухабах, нечаянно попал ногой в колесо. В результате, Платон Карпич – в своем старинном полотняном костюме и в галстуке конца века девятнадцатого – принял меня из рук моей матери с надрезанной спицами пяткой.

Поскольку спицы у велосипеда были ржавыми, Платон Карпич три дня и три ночи не отходил от меня, в его просторной кровати утонувшего, стерег от «антонового огня». Из лекарств же я помню только самогон-первач, настоянный на березовых бруньках, которым рана моя обильнейше промывалась. Видимо, в лечении  применялось также и что-то более медицинское, но в памяти у меня остались только эти очень уж жгучие бруньки. А вернул меня Платон Карпич моей матери воистину по-цезаревски: «Вручаю! Бери! Храни!». И на всю свою жизнь запомнились ей эти три слова по случаю моего спасения от «антонового огня» выстроившимися в торжественнейшую шеренгу.

Однако, Платон Карпич покорил сердца всех наших селян не столько даром  целителя, сколько «ко всем великой приязнью и мудростью своего рассудка». Уж если он шел по улице, то мужчины, в случайном кружке своем гомонящие, сразу же выпрямлялись, как струны, а женщины глядели на него с чистосердечнейшим восхищением. То есть, в своем непременном костюме – застиранном и то ли льняном, то ли из иного легкого полотна, а также в старинном галстуке и со своей опрятно «куцевотой» бородкой, – он всем нам казался сошедшим небес Саваофом.

Даже председатель нашего колхоза, привыкший в выражениях не стесняться, при появлении Платона Карпича либо досадливо затаивался, либо вдруг в отчаянье восклицал: «А пусть же вам сам Платон Карпич скажет!» И Платон Карпич, ветхенький, простенький, лишенный всяких честолюбий, либо что-то смущенно пробормотывал, ссылаясь даже и на никому в нашей Сухиновке неизвестного Канта в том смысле, что «истина пробивает себе дорогу через любые эмпирические препятствия», либо вдруг открывал одну из очередных, одному ему ведомых великих житейских тайн: «Любезнейшие мои, это не председатели придумали, что люди не лошади, которых надо всякий раз понукать, что каждый себя уважающий человек должен сам понимать, когда и зачем ему надо поспешать…»

Невольнейше ощущая, что селяне его уму доверяются безрассудно, Платон Карпич, будучи человеком самым ответственным, скопил в себе знания, касающиеся абсолютно всех обстоятельств нашей местной жизни. Даже на вопрос какой-нибудь молодой хозяйки о том, в какой из ближайших дней можно квасить капусту, чтобы получилась она особо сочной и хрусткой, он тут же вычислял этот день по фазам луны. А бывало, что и гневался он на нас. Например, однажды обнаружив, что некоторые хозяйки начали травить на яблонях гусеничные гнезда дустом, он в тот же день по каждому кутку прошелся, и собирающимся вокруг него толпам очень уж беспокойным голосом, сотрясающим весь его изветшавший организм, приказал в борьбе с вредителями яблоневые стволы с самой ранней весны обрабатывать раствором из древесной золы и дегтярного мыла, а затем для стволов изготовлять пояса из свежих листьев чистотела и до конца июня как можно чаще менять их на новые. «Да вы себе еще и в борщ посыпьте этого дусту!» – с несвойственной ему савонароловой беспощадностью обличил Платон Карпич наших селян. А ими этот его гнев воспринимался не только как его неусыпная забота, а и как его вышняя к ним любовь.

И все за величайшее счастье почитали возможность преподнести нашему властителю какую-нибудь свою верноподданейшую дань. Когда, например, в нашем саду созревали вишни, моя мать наполняла ими решето и приказывала мне отнести его Платону Карпичу. А он вишни с благодарностью принимал, но решето возвращал наполненным сливами на том основании, что слив такого сорта в нашем домашнем саду не имеется. А когда зимой я доставлял ему свежатину от зарезанного и осмаленного кабана, то домой возвращался с коровьим маслицем – по той простой причине, что от своей недавно отелившейся коровы мы пока еще получали только молозиво, и по маслицу должны были соскучиться.

Наша Сухиновка была в ту пору единственной во всём мире страной, властитель которой её богатства распределял меж своими подданными даже с учетом той их нужды, о которой каждый из них не успевал подумать.

И никто не мог догадаться, что Платон Карпич не нуждается в столь великих количества наших солений да варений, в наших самодельных и воистину вкуснейших колбасах, в наших пирогах и с капустой, и с грибами, и с пропитанной медом фасолью, в наших студнях, в наших варениках и оладьях, что избыток преподношений доставляет ему, может быть, больше хлопот, чем радости.

Потому что всякая истинная любовь, как и всякое иное чувство, высоким восторгом окрыляющее душу, умеет подчиняться не столько рассудку, сколько само себе. А поколения, прошедшие сквозь все земные испытания, включая свирепейший голод и лишения военной поры, но благодарности за эти муки в должной мере не получившие и затем вдруг испытавшие наслаждение от возможности проявить собственную покорнейшую благодарность к человеку, всегда и ко всем выказывающему свое деятельное сострадание, – только в этой своей ответной благодарности и видят долгожданное достижение своего личного, своего  наивысшего счастья. 

Однажды, совершая свои ежегодные «хвельшерские» обходы, Платон Карпич к нам зашел, а мать, воспользовавшись случаем, высказала ему так же и вот эту тревогу: «Вот только наш Коля что-то пишет и пишет тайное, от всех нас написанное прячет, и на велосипеде он не катается, как все хлопцы, а улетает незнамо куда». Платон Карпич, внимательно в меня вгляделся (тогда-то я уже на всю жизнь запомнил его лицо – почти как у Чехова, с такими же внимательными глазами, в таких же очках, только более мелкое), и изложил ей свою рекомендацию: «Летает он пусть до тех пор, пока не налетается. А вы, Матрена Григоровна, не беспокойтесь за него, потому как каждый отрок – это не больше, чем отрок, и за ум он возьмется лишь в свой черед».

И когда я сразу после школы стал работать литсотрудником в рыльской районной газете, то мать это восприняла как сбывшееся пророчество Платона Карпича, к тому времени уже почившего, – пророчество о том, что я «налетаюсь» да и «в свой черед за ум возьмусь». А когда я вдруг эту свою первую очень уж почетную по нашим сельским меркам работу бросил и стал летать уже по всей стране, нигде особо не задерживаясь, то мать отцу, обеспокоенному непрекращающимся «ветром в моей голове», упрямо продолжала твердить: «Пусть же он налетается».

Столь непобедимым было её доверие и к мудрости нашего Платона Карпича, и к его величайшей ответственности за каждого доверившегося ему человека.

Комментариев:

Вверх

Вверх