Валентина ЕФИМОВСКАЯ (Санкт-Петербург)
Мало в наше время найдется книг, которым требуется переиздание, тем более третье. Книга известного петербургского прозаика, лауреата Премии Правительства Санкт-Петербурга, заслуженного строителя России, члена Союза писателей России Михаила Константиновича Зарубина (1946-2021) «Метаморфозы четвертой стены» относится к таким востребованным произведениям. Только ли потому, что она о театре? Только ли потому, что она об истории Санкт-Петербурга? Эта книга много шире привычных театроведческих рамок, можно сказать, что она о человеке в координатах бытия и небытия, о существовании в «преобразованном бытии», о стремлении к превосходящей реальности. В самом начале книги автор так поясняет это стремление. «Человеку присущ “инстинкт преображения”, который удовлетворяется в большей степени в театре. Но, кроме того, в театре происходит претворение желаемого в действительное, мечты в реальность, происходит углубление времени и расширение пространства. То есть жизнь может выходить за свои реальные границы» [2]. Автор разъясняет механизм этой возможности: «когда поднимается занавес, кажется, падает какая-то зловещая стена, намеренно отделяющая человека от настоящего прекрасного мира, где трудные вопросы облекаются в понятные слова, и в результате сценического действия решаются самые сложные проблемы, в театре, укрупняющем явления, проявляются бытийные взаимоотношения мира и человека, удовлетворяются эстетические потребности личности» [3]. Как мы понимаем в процессе чтения книги, осуществляются не только эстетические потребности, но проясняются многие другие, сущностные стороны жизни, необходимые для понимания ее смыслов. Не часто научные термины употребляет известный петербургский писатель в своем повествовании, его палитра – слова поэтичные, образы правдивые, мотивы задушевные. Иначе быть не может, ведь книга – о целительном действии театра и дружбе с актерами, о служении ему автора, о театре как неотъемлемом элементе городской истории и органики. Эта книга – о дружбе и любви, о верности и красоте. О минувшем Золотом веке ленинградского-петербургского театра. О том, чего уже нет и не будет. Эта книга – гимн и реквием. Главный ее герой – БДТ. Тридцать лет дружил с театром Михаил Зарубин, знал его историю, архитектуру, особенности зрительного зала, даже его акустику. Еще лет 15 назад, тем более, в 70-80-е годы прошлого века, эта аббревиатура вызывала радостное волнение в душах петербургских театралов и озабоченность о приобретении билетов, за которыми очередь занимали с ночи или доставали по неимоверно высокому знакомству. Нынче мало кто знает историю знаменитого в мировом масштабе Большого драматического театра им. А.М. Горького, находившегося более тридцати лет под руководством великого режиссера Георгия Александровича Товстоногова. Сегодня театр носит имя этого выдающегося деятеля, но кроме имени ничего не сберег. Ныне это святилище угасло, как и многие другие знаменитые исторические русские театры, оказавшиеся порабощенными дельцами от культуры. Сегодня театр в широком смысле слова стал инструментом для обогащения, искусством подделок и обмана, облекся в модные темы расчеловечения героя. Не поспоришь, что театр всегда был искусством иллюзорным, обманчивым, но явленым и существовавшим во имя раскрытия и исследования непреложной правды о человеке. Его миссия всегда была спасительной для общества. Театр был воплощенной правдой жизни. Таким был БДТ. Таким было и творчество Михаила Константиновича Зарубина.
Поэтому, наверное, и состоялась дружба писателя-строителя с Большим драматическим театром, с Кириллом Лавровым, с Андреем Толубеевым и всей в годы режиссерства Кирилла Лаврова труппой театра. Дружба – понятие многосмысловое, имеющее для каждого человека свои оттенки. Дружба в жизни Михаила Зарубина – понятие эталонное, можно сказать, античное, отправляющее к «Никомаховой этике» Аристотеля. Дружба не для пользы, не для тщеславия, а для счастья. Как там сказано, без истинной дружбы человек не может достичь истинного счастья. Это была дружба равенства, взаимного уважения и симпатии. Одной из особенностей дружбы является совместное творчество. Кажется, какое совместное творчество могло объединять Народного артиста СССР, режиссера Кирилла Лаврова и Заслуженного строителя, писателя Михаила Зарубина? Об этом первая глава – «Кирилл Лавров». А вся часть называется «Времени тонкая нить». Смысл времени Михаил Зарубин определяет философски, в соответствии с пониманием Вл. Соловьева, чьи слова вынесены в эпиграф:
Смерть и Время царят на земле, — Пульсации времени слышатся и в названии книги. Понятие «метаморфозы» - подвижное, изменяющееся, как и «четвертая стена» в театре. Интригующее название так во вступлении поясняет автор книги. «Я помню, с каким замиранием сердца всегда ждал, когда же вознесется занавес — эта четвертая стена сцены, и артисты, казалось, только для меня, станут играть спектакль. “Четвертая стена” — термин сугубо театральный, это воображаемая стена между зрителем и актерами в традиционном трехстенном пространстве сцены. Его ввел Дидро, но более глубокую интерпретацию термин получил с появлением “театрального реализма”, когда слом “четвертой стены”, то есть воображаемой границы между зрителем и актером, ставился в задачу творческого коллектива, так как позволял зрителю погрузиться в происходящее на сцене, поверить в реальность постановки» [4]. Чтобы зритель смог поверить в реальность постановки, требуется много усилий – от артистов, режиссера и всех работников театра. Чтобы воспринимать ее современным глазом, нужно вместить в реальное время психологическое, субъективное восприятие времени героем и зрителем, в историческом спектакле туда же добавляется вымышленные формы времени. Это сложнейший процесс нелинейного характера. Не менее сложно действие его осознания, в полной мере удающееся автору книги, имевшему выработанный с юности собственный, непрофессиональный опыт театроведения, усиленный впоследствии самообразованием. Сибирский паренек, позже молодой специалист, инженер, очень любил театр и при любой возможности его посещал. Интересные его воспоминания создают исторический сюжет, в котором повествуется о известном Иркутском драматическом театре, о знаменитых ленинградских актерах, начинавших в нем свое служение. С юмором писатель рассказывает о своих зрительских подростковых эмоциях, радостных озарениях в процессе спектакля, которыми ему тут же хотелось громко поделиться с соседями по зрительному залу. Но время идет. И вот уже прославленный специалист строительного дела, градостроитель приглашен в Ленинград на ответственное предприятие на Кировский завод, позже он возглавил знаменитый 47-й строительный трест. В это время будущий писатель начинает понимать, что «четвертая стена» - понятие, характеризующее и другие сферы жизни. «Например, в деятельности городских и районных властей, отгораживающихся непроницаемой стеной от жителей, которые настаивают, чтобы этой стены, как “четвертой” в театре, не было. Или в действиях строителей-разрушителей города, которые, наоборот, оставляют не разрушенной “четвертую стену” фасада здания и за ней воровски уничтожают остальные три. Или, наоборот, они заменяют “четвертую стену” фасада новоделом и заставляют нас верить, что это по-прежнему историческое здание» [5]. В книге много исторических сюжетов: из истории Санкт-Петербурга и БДТ, из жизни великих его артистов. До личной встречи Михаил Зарубин знал Кирилла Лаврова по киноролям. Особенно запомнился фильм «Живые и мертвые», где, по сути, герой Лаврова Синцов прорывается из смерти в жизнь, отважно исполняя армейскую службу, выигрывает духовный бой, не хитря, не прячась за спинами сослуживцев. Михаил Зарубин, у которого отец отслужил всю Великую Отечественную войну, вернулся с фронта израненный и умер в год рождения сына, генетически понимает, что такое «честь имею». Поэтому для него Лавров – выдающийся артист и самый лучший его друг. Поэтому так подробно рассказывает о его судьбе, о его жене Валентине Александровне, о режиссерском и актерском поприще и о административных тяготах, выпавших на долю Лаврова в перестроечные годы. Друг, значит помощник в трудные минуты. А у театра после смерти Товстоногова такие минуты превратились в годы. И Михаил Зарубин помогал, взвалил на свои плечи несколько сложнейших проектов. Он спроектировал и буквально с ювелирной выверенностью выстроил учебный корпус в маленьком дворе театра, находящегося в старинной части города. Все, от проекта до отработки уникальной технологии формирования фундамента на жидких прибрежных грунтах Фонтанки, делал строительный Трест Михаила Зарубина. Эта работа была отмечена Почетным дипломом Законодательного собрания «За лучшее здание, построенное в Санкт-Петербурге» в его юбилейный 300-летия год, а проект вошел в историю города как уникально-новационный. А еще, как говорил Михаил Зарубин – это памятник Кириллу Юрьевичу Лаврову, идеологу начинания. Приведу большую цитату, потому что это интересная информация. «Очень много зданий старого города находятся в состоянии неустойчивого равновесия, как весы. Поэтому ни в коем случае нельзя, не проверив грунт, ломать здание: наш “студень” из-под рядом стоящего здания тут же перетечет в ослабленное место. Не нужно забывать, что это на самом деле плывун, жидкообразная масса, а не грунт в обычном понимании этого слова. Многие дома в городе стоят на деревянных лежнях, которые за двести-триста лет окаменели в грунтовых водах. Когда рядом начинают рыть котлован, уровень воды опускается, дерево, соприкасаясь с воздухом, начинает гнить, и фундамент соседнего дома “плывет”. Здания исторической застройки стоят стена к стене, поддерживая друг друга так, что нельзя снести один дом, не повредив стоящий рядом. Поэтому я уверен (да и любой, знающий грунтовую обстановку в городе строитель меня поддержит): в центре можно заниматься только реставрацией и реконструкцией старых зданий, а новые следует строить лишь за чертой исторического центра, на надежных грунтах. Те же грунты, что находятся в центре, при незначительном воздействии переходят из твердого состояния в сметанообразную или вязкую жидкость. Относительное благополучие старой застройки было обусловлено требованиями ограничения нагрузки, передаваемой от зданий грунтам: высота их по обязательным для всех строителей условиям не должна была превышать уровня карниза Зимнего дворца. И правило это неукоснительно исполнялось, но и при соблюдении этого условия печальной закономерностью для центра города стала деформация старой малоэтажной застройки» [6]. Но Трест эту нерешаемую задачу решил. Второй подарок от 47-го треста театру – многоквартирный дом для его артистов в Кировском районе. В книге эта не широко известная история рассказана в необходимых для понимания и восхищения деталях. У БДТ был Фонд со знаменитыми попечителями. Это Владимир Спиваков, Марис Янсонс, Юрий Темирканов, но по оценке Кирилла Лаврова – Зарубин был самый честный, ответственный, щедрый помощник. Щедрость писателя проявилась во многом и в том, что он не позволил своему другу уйти в небытие вместе с его эпохой, которую новое время старается обезличить. Лавров для автора и для читателя – живой, мудрый, блистательный. Именно блистательным хочется назвать образ Кирилла Лаврова в воспоминаниях Михаила Зарубина. Для создания такого образа писатель применяет неожиданное композиционное решение – развивает повествование не в хронологии, а начинает со смерти своего героя. Мертвым мы его не видим, но горько сопереживаем другу, страдающему от потери и впоследствии отважившемуся на преодоление реальности в возможностях художественного произведения. По методологии театрального принципа – всматривания, созерцания, писатель вовлекает читателя в процесс наблюдения за взаимоотношениями человека и макромира, человека и мира интимного, сокровенного, философского, творческого. Так поясняет этот процесс на основе философии Г.-Г. Гадамера историк и теоретик театра Н. Прозорова: « “Фильтрация” подлинного смысла какого-либо явления культуры возможна только при наличии временной дистанции, в которой немецкий философ видит “позитивную, продуктивную возможность понимания”, подчеркивая вместе стем, что подобная “фильтрация” есть “бесконечный процесс”» [7]. Бесконечным процессом Михаил Зарубин провозглашает жизнь, поднимая ее в развитии произведения над смертью, уводя в бесконечность, где по мысли святителя Григория Нисского «всегда есть начало дальнейшего», даже за пределами бытия. Но и смерть не дремлет. Ее дыхание писатель показывает опосредованно, как следствие безнравственных человеческих поступков, которым противостоял и Кирилл Юрьевич, боровшийся за сохранение подлинного облика города. Это было ему по силам, т.к. его принимали в высоких властных кабинетах города. И Зарубин познакомился с артистом в очереди на прием к заместителю председателя Плановой комиссии Ленсовета. Вспоминается предупреждение Лаврова Тресту в начале строительства корпуса во дворе БДТ: «внимательно, с самого начала, следить, как отражаются строительные работы на близлежащих зданиях. Немедленно останавливаться, как только будет замечена опасность» [8]. И от себя автор дополняет: «Задача власти и всех горожан — спасти каждый дом, проводя гуманную реставрацию. Но таких примеров, к сожалению, мало. Архитекторы хвалят Новую Голландию, но ведь и там снесли всё, что формально не считалось памятником, в том числе лабораторию Дмитрия Менделеева и опытный бассейн, а в нем испытывались модели первых российских судов. Скоро внутри Новой Голландии по неумолимому проекту появятся грандиозные новые здания, не связанные ни исторически, ни архитектурно с уникальным старинным ансамблем, и на их стеклобетонном фоне померкнет, потеряется изысканная по красоте арка Валлен-Деламота» [9]. В пространстве города пронзительно, реверберируя, звучит тема живых и мертвых. Но мертвые – не только разрушенные и изуродованные здания, а безжалостные, бездушные люди, допускающие надругательство над городом, за который до слез беспокоился выдающийся наш современник Михаил Зарубин. У него город везде прекрасный, живой, в повести много пейзажных зарисовок, философских размышлений, исторических деталей. Коренной сибиряк Михаил Зарубин чувствовал с природой связь неизбывную, находил дивные природные виды даже в урбанистической картине. Они с Лавровым любили в редкие свободные минуты погулять вдоль каналов, обменяться мнениями, восхититься жизнью. Остановиться – чтобы услышать движение мысли и чувства. «Светило солнце, осеннее, уже негреющее. Опершись о поручень балкона, молча смотрели на Фонтанку. Лавров закурил. Ничто меня не волнует в природе так, как гамма осенних красок. Невозможно выразить словами красоту сочетаний желтого с зеленым, красным, бурым, синим, оранжевым и далее по всему спектру, какие встречаются только в эти месяцы “природы увяданья”. Желтый осенний лист медленно кружится в воздухе, ему доступны все стороны света, он больше не связан тяжестью родственных уз с деревом-родителем. Он свободен. По сути, и мы ведь живем и умираем по тому же физическому закону. Человеческая жизнь, как тихое облако, плывущее, пока ветер и небо позволяют ему плыть. Но и сочное яблоко, и полный жара костер, и далекая звезда, и пышный цветок — все они, умирая, оставляют след. Тонкую полоску света. Чуткой человеческой душе дано увидеть этот свет, порадоваться ему, запомнить мгновение красоты. Мы с Лавровым продолжали молча смотреть на окружающий нас прекрасный мир Петербурга, зачарованно наблюдали, как по Фонтанке идут экскурсионные катера и теплоходы, заполняя воздушное пространство своими механическими шумами и тревожащей воображение музыкой, доносящейся из динамиков. Радовала мысль, что завтра подобной радостной музыкой новой жизни наполнятся и новые помещения нашего нового театрального комплекса» [10]. Даже в тени смерти, например, рассказывая об открытии памятника Кириллу Лаврову на Богословском кладбище, Михаил Зарубин показывает живым своего друга. «Я пришел на открытие памятника Лавровым — Кириллу Юрьевичу и Валентине Александровне — и увидел символичный массивный православный крест из мрамора. Говорят, сам Лавров хотел такой. Религиозность свою он никогда не показывал, но жил по-христиански. На церемонию собрались самые близкие — дочь, сын, внучка. Пришли представители театра. Друзья. Все, кто хотел, сказали добрые слова и стали расходиться. День был ненастный, с затяжным питерским дождем. Я, стоя поодаль, смотрел на мокрый мрамор креста холодного оттенка низкого питерского неба и вспоминал живую, солнечную, незабываемую улыбку Лаврова. Вспоминал наше с ним общее…» [11]. Заканчивается глава о Лаврове не прошедшим временем, а настоящим. Мудрые и понимающие друг друга друзья Кирилл Лавров и Михаил Зарубин идут по дорожке вдоль Оредежа. Идут сегодня, сейчас, не тогда, а ныне. «Он обнял меня, по своему обыкновению, за плечи, и мы пошли вдоль реки... Солнечной лентой она петляла в высоких древних своих лесистых берегах, укрепленных цепкими корнями вековых сосен. Много досталось и на их века невзгод, одних войн не счесть. Но охраняемы и ныне те берега святыми церквами, украшены современными златокупольными дворцами и белокаменными усадьбами, возродившимся из небытия. Подумалось, что из космоса эта сияющая река, наверное, кажется тонкой вьющейся паутинкой, такой, какой мне и представляется серебристая ниточка времени. Да, именно река всегда олицетворяла и путь человеческой жизни, и течение времени. Но глядя на неиссякаемые, чистые, по-молодому стремительные воды Оредежа, которые видели и помнят многих известных и неизвестных людей России, меня охватило не ощущение безысходной грусти по ушедшим временам, но чувство радостной веры в то, что имена и дела людей, любивших Россию и служивших ей, не исчезают в веках. Что время — вовсе не тонкая, рвущаяся нить, но непрерывный, мощный, жизнетворный поток, если этому времени служат такие люди, как Кирилл Юрьевич Лавров» [12]. Эта тонкая, но крепкая, как параллельный ей луч света, сопровождающий каждую человеческую жизнь, нить не может прерваться ни под какой тяжестью бытия. Светом пронизано повествование о выдающемся театральном- и кино- актере, Народном артисте РСФСР Андрее Юрьевиче Толубееве, сыне знаменитого артиста Александринского театра Юрия Толубеева. Это романтичная, легкая глава книги называется «Прогулки с Андреем Толубеевым». Андрей долго искал свое призвание: по зову ума – хотел быть покорителем морских или небесных глубин, окончил Военно-медицинскую академию, успешно служил на подводной лодке. Но по зову души, доверившись своей «паутинке времени», стал знаменитым артистом, прославившим сцену БДТ, где был успешен особенно в классических ролях, составляющих поныне славу русской сцены. Об Андрее Толубееве, с которым у автора было консонансное созвучие исполненных любви к миру, непримиримых к неправде и несправедливости душ, Михаил Зарубин пишет в красках любования его личностью. Этому чувству есть такое объяснение. «Выхожу после окончания спектакля на Фонтанку. Уже темно. Опираюсь на ограду реки. Долго смотрю на темную воду, забавляющуюся качанием на волнах зыбких отражений сопровождающих ее путь фонарей. Молчаливое общение с рекой — мой ритуал. После спектакля хочется как можно дольше сохранить в душе возникшие переживания, поразмышлять над неожиданными ситуациями и поставленными в спектакле вопросами, поделитьсяс кем-то понимающим своими впечатлениями. Кажется, рекаменя понимает, а главное, соглашается. Удивляюсь, как же многоуму и сердцу дает мой самый любимый в Петербурге-Ленинградетеатр — Большой драматический имени Георгия АлександровичаТовстоногова! Именно этому театру я признаюсь в любви. Именно ему кланяюсь до земли» [13]. Это признание в любви театру содержит признание в любви его артистам, без которых театр немыслим. Профессии артиста, ее радостям и тяготам, обретениям и потерям, Михаил Зарубин посвящает в главе об Андрее Юрьевиче небольшое театроведческое исследование, вспоминает историю становления «великого Гоги» (Товстоногова). Как в помянник записывает имена артистов, деятелей других театральных специальностей, вспоминает ныне здравствующих и умерших, но не ушедших, оставшихся в их достижениях. Андрея Толубеева он видит единственным, недосягаемым в творчестве артистом во время его служения БДТ. Писатель по своему опыту знает, что в жизненных ролях нет права на ошибку, но для выдающегося артиста и любая театральная роль должна играться так, как будто ее нельзя переиграть в следующем спектакле, только набело, только как в последний раз. Так играл Андрей Толубеев. Вспоминая его роли Бальзаминова, Арбенина, Нерона, Михаил Зарубин характеризует игру друга в поэтических образах: «Режиссер Питер Брук так ответил на вопрос “Что такое театр?”: “Это очень серьезное дело, и в тоже время удивительно легкое. Такое же легкое, как воздух, которым мы дышим”. Андрей Толубеев так играл всегда — играл, если можно сказать, “на уровне воздуха”, “на уровне дыхания”, передающегося зрителю… Андрей Толубеев был больше, чем артистом — он был человеком, умеющим любить и свою роль, и своих партнеров, и весь почти тысячный зрительный зал, щедро одаряя всех этой любовью и надеждой» [14]. Андрею Толубееву удавались классические, психологические роли, потому что в них происходило исследование человеческого духа и поведения в разных ситуациях и во взаимодействии с другими. Выяснялась степень расхождения того, что человек говорит и что думает и вершит. Андрею Юрьевичу были интересны персонажи противоречивые, конфликтные, с богатым внутренним миром, не обязательно положительные, но ищущие ответы на сложные жизненные вопросы. В исполнении Андрея Толубеева его герои, даже заблуждающиеся, были правдивыми. Мощи личности артисту хватало, чтобы на Общественном совете города смело, против власти, встать на защиту Санкт-Петербурга от Газпром-башни. И победить. «Спасти каждый дом» - требовал Андрей Юрьевич от властей придержащих. Михаил Зарубин по памяти цитирует своего друга: «Сегодня мы обсуждаем в самых разных аудиториях “петербургскую стратегию сохранения культурного наследия”. Если предложенный документ по этой проблеме будет принят, площадь охраняемой законом исторической зоны сократится в пять раз. Внешний облик исторического центра Санкт-Петербурга и его пригородов изменится до неузнаваемости. Зимний дворец будет соседствовать с суперсовременными небоскребами, Михайловский замок окружат здания в стиле хайтек. Для людей, которые любят Петербург, это трагедия. Для города — смерть» [15]. На этом поприще, не жалея здоровья, Андрей отчаянно сражался, спасая город от смерти, понимая, что без Божией помощи, только человеческими силами не обойтись. Он предупреждал, что Санкт-Петербург – часть нашей общей правды, о которой, как о Боге, забывать нельзя. Трудны были поиски Божественного присутствия для человека, выросшего в богоборческом обществе. Но это была одна из часто возникающих тем размышлений родственных душ актера и писателя. Андрей Толубеев доверительно признавался другу: «Молюсь перед каждым выходом на сцену, прошу Бога дать мне сил и разума. Молитвы неканонические, я их придумал сам. Но какая разница? Если бы спросили, кому именно я молюсь, ответил бы: какой-то не очень понятной мне самому Высшей силе, которая ведет меня по жизни, не дает оступиться. То, что такая сила есть — доказано наукой и моей жизнью...» [16]. После раннего ухода выдающегося артиста в 2008 году Михаил Зарубин ощущал его присутствие в оставленных киноролях, в написанных им книгах. Наблюдая теплый свет окон его квартиры, выходящих на Исаакиевскую площадь, видел в них образ друга. Этим светом исполнены воспоминания о любимом актере, друге, исконном петербуржце. Имя артиста БДТ Владимира Рецептера славилось в 60-70-е годы прошлого века. Особенно он запомнился театралам в роли Чацкого в нашумевшей товстоноговской постановке «Горе от ума» А.С. Грибоедова. Рецептер предложил свою трактовку образа, сблизив ее с образом самого Грибоедова. В наше время эта пьеса возобновлена в театре «Пушкинская школа», которым руководит ее основатель – поэт, режиссер Владимир Рецептер. В смутные 90-е он расстался с БДТ, так как его привлекла режиссура и Александр Сергеевич Пушкин. Сегодня он один из немногих, если не единственный режиссер, оставшийся верным классическому репертуару и классической постановочной традиции. То есть Правде. Таких, почитающих правду людей посылала судьба навстречу Михаилу Зарубину. Или, наоборот, – он был послан им. Глава «Посвящение Владимиру Рецептеру» отличается от предыдущих и в художественной аранжировке, и в сюжетной линии. Она о ныне здравствующем человеке, интересном автору своим знанием литературы, искусства, творческими поисками. Всем сердцем и строительными возможностями Михаил Зарубин всегда старался помочь другу. В контексте этих, отчасти производственных отношений, писатель раскрывает образ выдающегося режиссера, заботливо пестующего молодых артистов своего уникального театра. Поучительны воспоминания о репетиционной работе Владимира Рецептера с молодыми артистами. «Не экономь себя! Зритель всё видит и не простит тебе душевной экономии. Представь, если исполнитель какого-нибудь фортепианного концерта сыграл бы первую часть в нужном темпе, вторую медленнее положенного, а на третьей прилег на клавиатуру рояля отдохнуть, — иронично сказал Рецептер. — Я понимаю, что ты попеременно исполняешь несколько ролей, но не смазывай их, не рисуй одной краской, создай палитру чувств, используй гамму переживаний. Ты же артист, ты должен! Понимаешь, должен! — это главное слово твоей профессии» [17]. И Михаил Зарубин был убежден, что должен – украсить любимый Санкт-Петербург новыми жилыми домами и оставить в истории живые образы легендарных своих друзей. Но и они сказали свое слово о выдающемся нашем современнике. Слова о Михаиле Зарубине Кирилла Лаврова, Василия Ланового, Вениамина Каплана, Темура Чхеидзе представлены в заключительной части книги, озаглавленной строкой из стихотворения Афанасия Фета «Из времени в вечность». Устремленные в вечность слова друзей звучат, однако, в настоящем времени, как будто все живы. Так оно и есть, ведь у Бога нет мертвых, у Бога все живы. Финальным аккордом стало слово Владимира Рецептера во славу Михаила Зарубина, произнесенное при отпевании его в Смольном соборе. «Мы шли сюда, в Смольный собор, чтобы сказать ему недосказанное. Может быть, еще недосказанное — самое главное. Михаил Зарубин — настоящий и большой человек. Его жизнь не завершена и длится. Вместе станем дописывать и “Повесть о настоящем человеке”, и “Роман о большом друге”. Дар дружбы — вот что ему подарил Господь, и этим даром, не гордясь, владел и распоряжался Михаил Константинович Зарубин, великий строитель, инженер человеческого жилья и рабочего места… Может быть, Миша не знал этого, но это знали мы: его личность, человеческий масштаб — вот что такое российский писатель. Он, в отличие от многих пустомель и трепачей, никогда не называл себя “патриотом”, но он был им до мозга костей и любил Россию, как светоч и мать».[18] Добавлю, и как свою семью. Михаил Зарубин телесно проиграл в сражении с Ковидом, но не со смертью. Своим творчеством он посрамил смерть, посмеялся над ней за себя и за своих друзей. И огромное духовное богатство оставил своим наследникам, детям и внукам. «Это о внуках в первую очередь я думаю, когда с душевной болью рассказываю в своих воспоминаниях о разрушениях исторического Санкт-Петербурга, который так хочется оставить всем будущим поколениям в неприкосновенной величественной красоте. Это для них я хотел сохранить портреты великих, к сожалению, уже ушедших моих друзей — Кирилла Лаврова и Андрея Толубеева, — у таких людей есть чему поучиться нам всем. Это во имя потомков я старался весь свой век на строительном и общественном поприщах, надеясь, что никогда не возникнет разобщающая “четвертая стена” между наследниками моей жизни и городом, в котором им посчастливилось родиться, и которому они, как и я, надеюсь, будут служить верой и правдой» [19]. И наследники продолжают дело Михаила Зарубина, бережно сохраняют его творческое наследие, редактируют и издают неопубликованные материалы. И эта книга, посвященная многим людям – героям драмы человеческой жизни, заставляет вспомнить высказывание российского филолога М.Н. Эпштейна: «Драматический герой находится на перекрестке двух модусов существования: в себе и для других» [20]. Действительно, в реальных взаимоотношениях люди выступают и как субъекты, и как объекты во взаимоотношениях с другими личностями. «Какая радость видеть их, какое счастье жить вместе с ними. Какая боль — вспоминать тех, кого уже нет» [21] - восклицает автор. Михаилу Зарубину удалось понять и отразить духовную сторону реального бытия в возможностях художественной реальности, превосходящей время. Литература:
6. Там же. С.37.
|
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
Подобно культу, театр является местом подлинного 
