«Село Ингалы в Большереченском районе Омской области вошло в федеральный реестр как историческое поселение – это первый такой статус, присвоенный населенному пункту в регионе…»
https://sibirnews.ru/news. 2025 г.

Теория Большого взрыва. Привязка ко времени. Точка на карте

Согласно гипотезе советского математика Александра Фридмана, Вселенная наша возникла посредством Большого взрыва из некой сингулярности или, проще говоря, из точки – сгустка вещества огромной плотности и энергии. За считанные доли секунды, точка превратилась в плазму – некую смесь из осколков элементарных частиц. Расширяясь и конденсируясь, частицы эти становились материей, из которой спустя миллиарды лет появились звёзды, а потом и всё сопутствующее, включая нас – человеков. Соответственно, можно предположить, что и наши с вами Мiры в этой Вселенной возникают и расширяются по аналогичной схеме, и для каждого из них существует некая своя сингулярность – точка отсчёта.

С недавнего времени пришло ясное осознание: память – субстанция дискретная, и ткань её выткана из коротких временных нитей-вспышек, соединяющих мгновенно некие точки прошлого и – настоящее. И, чем дальше от времени сегодняшнего воссоздаваемый памятью отрезок времени, тем импульсы эти, как правило, ярче и контрастнее. Они невольно проецируются нашим сознанием на настоящее – в формате «так было – так есть» – и понимаешь, чем больше в твоём сознании расширяются границы Мiра, тем меньше в нём изначальных мира и света остаётся. Или, цитируя Ивана Шмелёва («Лето Господне» – «Великий пост» – «Чистый понедельник»): «…пропала радость».

…Появился я в Мiр, по воле Божьей, в Международный День защиты детей – 1 июня 1961 года в городе Омске. Уже дата рождения в коей-то мере определила всё моё дальнейшее мировосприятие. Мiр и мир изначально ещё совсем не делились в моём сознании, потому как читалось одинаково «миру – мир» и «мир во всём мире».

Как раз в то время, в начале 1960-х, оба моих родителя с усердием «грызли гранит науки» в двух разных омских вузах: папа – в медицинском грыз, а мама – в сельскохозяйственном. И дабы не отвлекал я их от этого важного занятия своим постоянным присутствием, на расширенном семейном совете было решено отправить меня за полторы сотни километров от Омска – на родину родителей в Большереченский район в село Ингалы на попечение к бабушке Тане и деду Ивану.

Чтобы читатель более точно смог представил место моей «ссылки», позволю себе немного исторических отступлений. Как свидетельствуют воспоминания очевидцев, само поселение основано было ещё аж в 1610-м, о чём и сегодня свидетельствует придорожная стела на въезде в населённый пункт. Хотя, по некоторым источникам и раньше – ещё в самом начале 1600-х – жили на этом месте несколько семей переселенцев из Центральной России.

Что могу сказать совершенно точно, само название Ингалы (Ингала) обозначено ещё на картах Семёна Ремезова. Почему знаю?.. В 2011 году Общественный фонд «Возрождение Тобольска», с которым сотрудничаю более 25 лет, издал уникальное факсимильное издание одного из наиболее значительных памятников русской картографии – «Хорографическую книгу Сибири» (1697–1711), составленную Ремезовым, – по сути первого географического атласа Зауральских земель. Единственный уцелевший подлинник этого издания хранится в Гуфтоновской библиотеке Гарвардского университета. И Фонд, спустя 300 лет со дня составления атласа, совершил воистину великое деяние – вернул это уникальнейшее издание на родину. Таким образом, труды Ремезова стали доступными широкому кругу специалистов, учёных и просто любителей истории. А для меня лично Ингалы – это ещё и начало Мiра, его центральная точка из которой он постоянно расширяется, как наша Вселенная…

Главный тракт. Зима в Ингалах. Дядя-сапог и пирожки с клубникой

Знаковым событием для развития Ингалов в 1763 году стало прохождение через деревню Московско-Сибирского тракта, призванного связать земли Московские с дальними азиатскими окраинами Государства Российского. Как писано о том в различных энциклопедиях: «к концу XVIII века Сибирский тракт из Москвы шёл через Муром, Арзамас, Козьмодемьянск, Казань… Екатеринбург, Тюмень, Тобольск, Рыбино… Тару, Каинск, Колывань, Томск…» А оттуда путешественники и люди торговые могли реками углубиться дальше в Азию.

Именно наличие тракта и подвигло ингалинцев к тому, что многие из них стали промышлять извозом либо обустраивали постоялые дворы: «Через село непрерывным потоком, особенно зимой, шли обозы на лошадях – из России везли промышленные товары, обратно из Томска шли обозы с пушниной, китайским чаем, сельхоз сырьём… Многие ингалинские жители переваливали грузы на свои возы и везли их далеко на запад и на восток. Довольно часто, через село, на небольших подводах, на лучших лошадях, быстрой ездой, с усиленной охраной везли в Россию сибирское золото…»

Для меня, как и для многих поколений ингалинцев, этот тракт был и остаётся главным, потому как – первый, потому как – начало пути… Читаешь эти воспоминания жителей, и вот уже всплывает из подсознания – «степь да степь кругом…», и далее – «в той степи глухой…» – эхом откликается.

…Зима в Ингалах, и впрямь, долгая и снежная. Как заладит метель, так не на один день. Порой и целую неделю мести может. Да так, что иногда под самую крышу дома в сугробы врастают.

Особый праздник случался для меня зимой, ближе к Новому году, когда мои родители на каникулы приезжали в Ингалы. А к ним обязательно дядя-сапог в гости заходил. Сейчас уже как-то ни фамилии, ни имени его не вспомню, а вот дядя-сапог в памяти осталось. Потому как, всегда он в кирзачах приходил, даже когда в горницу заходил, кирзачи не снимал, подошвы обшаркивал о скребок в сенках, сами сапоги тряпкой протирал:

– Снимешь, потом портянки мотать замучаешься… – Ворчал, подмигивал мне и озорно добавлял. – И-эх! Хорошо тому живётся, у кого одна нога: сапогов не надо пару, и портяночка – одна.

Как мне представлялось тогда, может даже и спал дядя-сапог в сапогах… Словом, я его так и называл – дядя-сапог.

Обычно без подарков он не приходил: что-то взрослым – из внутреннего кармана… а мне – целую трёхлитровую банку сгущёнки, ингалинской с местного молзавода. Вку-усная!

Только и есть её нужно по-особому. Бабушка Таня её в вазочку для варенья нальёт, зачерпнёшь её оттуда ложкой и смотришь, как сгущёнка обратно с ложки в вазу струйками стекает. Стечёт, только тогда тот тонкий слой, что на ложке остаётся, слизываешь. Вкуснее так, да и удовольствие на дольше растянуть можно. Конечно, бывало, и на кусок хлеба мне сгущёнку бабушка намазываа, да с чаем из душицы давала… Но это только если хлеб свежий, обязательно бабы-Танин, тёплый, из печки. А так, вообще, лучше с ложечки…

Ещё про дядю-сапога помню то, как они с папой в аккурат под Новый год петли заячьи проверяли, что загодя в березняке поставили. И принесли – о радость мне! – живого зайца-беляка. Отец соорудил в закутке за печкой загородку, и заяц какое-то время – достаточно долго – жил там за печкой.

Мне позволялось кидать ему морковку и смотреть, как он её вкусно хрумкает. Куда заяц потом делся – не помню, однако, как мне папа говорил, они его с дядей-сапогом обратно в лес отпустили. Отцу я верил.

…Там же, вверху над закутком над печкой были прибиты полки, где бабушка на зиму клубнику сушила. Зимой на печке лежишь, клубничный запах носом потягиваешь, что дед папироску…

А то ещё, зачерпнёшь в горсточку немного сушёной ягоды и грызёшь её как семечки, а баба Таня ворчит:

– Серёжа, опять клубнику, грызёшь!? Гляди, на пироги не останется…

Зря она, конечно: клубники за печкой много, за лето набрали. На пирожки-то уж точно хватит.

Мне интересно смотреть, как бабушка их готовит. Отмеряет для начинки ягоду, обычным стаканом. Высыпает в небольшую кастрюльку, заливает кипятком, добавляет сахара. Держит на слабом огне пока вода не выкипит. Ягода набухает, клубничный запах по всему дому расходится…

Тесто она замешивает на глаз: мука, дрожжи, тёплое молоко, масло, яйца, сахар… Вроде, всё. Даёт подняться, обминает, даёт поднялось ещё раз…

Когда и тесто, и начинка готовы, можно и пироги лепить. Бабушка подпыляет мукой большую разделочную доску, раскатывает и разрезает на ней тесто на длинные колбаски, катает из них руками небольшие колобки, после раскатывает их скалкой в лепёшки. В серединку каждой начинку накладывает, по краям разрезы делает, слепляет «ушки» так, чтобы посередине пирожка и с двух краёв оставались дырочки.

– Это чтоб ягода дышала… – Объясняет.

Позволяет мне защипнуть пару пирожков, а потом они на противне, вместе с бабушкиными, отправляются в разогретую печку. Пироги у нас с бабушкой – румянные, вку-усные! А со свежим парным молоком от нашей Зорьки – вообще объедение!

Поешь, потом – по другую сторону печи тоже сверху под самым потолком полати есть, залезть на них сплошное удовольствие – лежишь на полатях, кутаешься в дедов тулуп, за окном вьюга, а дома тепло, уютно, удобно…

К слову, название села, якобы пошло в обиход среди местного населения как раз от татарского «ингалы» – удобное. Когда здесь тракт прошёл, обнаружилось, что расположены Ингалы на одинаковом расстоянии – прямо посередине – от городов Омска и Тары, а также от райцентров Большеречье и Саргатское… Конечно, такое расположение – на торговом пути, на полпути от крупных населённых пунктов – способствовало быстрому развитию села. К тому же, раньше, раз в год – в Петров день в Ингалах собиралась большая ярмарка, целых три дня торги да веселье продолжались. Окрестные жители везли на продажу продукты, скот пригоняли, а купцы с разных концов России – из Томска, из Тары и даже из самого Нижнего Новгорода – разные промышленные товары, необходимые в крестьянском подворье.

Позже появились в Ингалах и доморощенные купцы, люди предприимчивые. «К примеру, Климов, так тот по весне скупал у местных большие партии скота, откармливал на выпасах, а осенью забивал и отправлял в Омск. Широкую торговлю вёл и купец Басков, кроме того, содержал он собственные дома в Омске, Томске, Тобольске и других городах, получая большие доходы от сдачи под квартиры. Также брал арендную плату за собственные земельные участки.

Богат был и Ефим Чередов, и земли у него было много, и трудились на него до 20 постоянных и до 70 сезонных работников». Такое было село!

Хотя, собственно, статуса села, как такового, Ингалы были удостоены лишь 300 лет спустя с момента образования, то бишь в 1910 году… Впрочем, церковь, согласно сохранившимся воспоминаниям, построена здесь даже позже на два года – лишь в 1912 – «на средства прихожан и пожертвования, из коих большая часть – 4000 рублей поступило от местного купца Алексея Михайловича Быкова…»  К тому времени – «в Ингалах уже насчитывалось 176 дворов. В селе было 5 ветряных мельниц, две ручных маслобойни и один кустарный завод по выработке масла…»

Озеро Оленькуль. Свет с пузырьками. Как дядька Валера меня плавать учил

Прежде всего, лично у меня Ингалы ассоциируют с моим открытием Мiра, потому как именно там, в Ингалах, впервые окунулся я в волшебный нисходящий свет, который был явлен мне совершенно необычным образом – сквозь прозрачную поверхность воды Оленькуль-озера.

Случается такое, открываешь глаза, а над тобой – бескрайнее водное зеркало, щедро растворившее в себе льющееся сверху всезаполняющее солнце. А ниже, прямо под этой поверхностью, перед самыми твоими глазами, устремились вниз проскочившие сквозь неё тоненькие солнечные лучики, промеж которых поднимаются вверх струйки мельчайших пузырьков воздуха. И – небольшая, но важная деталь, – один-одинёшенек берёзовый лист словно случайно застыл на поверхности зеркала, будто прилип к ней. И кажется, солнечные лучи-иголки прошивают его зелень насквозь и проходят дальше, протыкая воздушные пузырьки, но не лопая, а просто безболезненно проходя сквозь них.

Это чудное ощущение света, щедро льющееся на тебя откуда-то сверху, вперемешку с воздушными пузырьками – оно до сих пор вызывает в моей душе невольное чувство ребячьего восторга от полной гармонии того Мiра, в котором ещё по-настоящему есть главное – и свет, и мир…

Озеро Оленькуль, находилось недалеко за селом, за трактом. А рядом с ним лес берёзовый, тоже, как озеро, весь светом наполненный, но травянистый. Оттого-то и дно в Оленькуле – песчано-травянистое. Особо ясно это ощущается, когда ты только-только в воду заходишь и тоненькие стебельки травы щекотливо покалывают твои босые стопы…

Мне ещё, наверное, не более четырёх было, на Оленькуль меня потащил мой дядька Валера – младший мамин брат. Ему и самому-то лет четырнадцать едва исполнилось. Они, со своим другом-сверстником Санькой – фамилию Санькину плохо помню, но в голове вертится, что-то вроде Карючин – собрались и пошли купаться. Ну и меня с собой прихватили. У кого из них первым эта мысль дурацкая возникла – плавать меня учить – не вспомню.

Вообще-то он, дядька мой – Валера, с детства сорвиголова был, вечно в какие-то истории попадал. Вот, как-то с тем же Саньком баловались они: стащили у деда Ивана коробку спичек, зажигали их да в бочку пустую железную кидали по очереди: Валера – Санька – Валера... А бочка та – из-под керосина – во дворе за сараем стояла. Не с первой спички, правда, но сильно из неё пыхнуло. Видать, пары скопились. Как раз в Валерину очередь случилось. Хорошо хоть лицо увернуть успел, однако волосы на голове сильно подпалило.

Потом – я хорошо запомнил тот момент – дед своим станком брил Валеру налысо и ворчал, густо удобряя стариковское ворчание незлой, но чересчур ненормативной лексикой:

– Ишь ведь… тож, удумали… ладно хыть дровяник не спалили… Дурачье, тудыт твою…

Вот и в день схождения на меня света с пузырьками на Оленькуль-озере, Валера держал меня перед собой на вытянутых руках чтобы тело моё было расположено параллельно поверхности воды и увлечённо направлял на правах старшего:

– Серёжка, ты руками греби по сторонам как вёслами на лодке, а ногами вверх-вниз, вверх-вниз!..

Я старался, грёб изо всех сил руками, и ногами помогал, как Валера говорил… Но он держал крепко, и тело моё оставалось на месте.

– А теперь, давай, к Саньку! – Скомандовал резко он, и опустил руки вниз… Тут-то и окунулся я с головой в солнечные воды Оленькуля. Да ещё при этом как-то лицом вверх умудрился перекувыркнуться!.. Не то, чтобы испугаться, даже воды оленькульской хлебнуть не успел. Открыл глаза, и всё великолепие солнечного зеркала озера сразу накрыло с головой.

А вот Валера и Санёк, похоже, сильно перепугались, впрочем, опомнились быстро, вытащили меня на траву рядом с Оленькулем, зажали плотно с двух сторон, наверное, согреть старались, точно боялись вдруг опять в Оленькуль занырну.

– Да не холодно мне. – Отмахивался от них я. – Не зажимайте так... Больно ж!..

– Ты только это, деду сильно ничего не рассказывай… – Валера прижимал меня к себе ещё сильнее. – Прознает дед если, ух, и влетит нам!..

Зря он вообще про это: и не собирался я деду ничего рассказывать, даже мысли не было. В конце концов, когда ещё в своей жизни окунусь я в такую красоту, когда сразу столько растворённого воздушного света на меня снизойдёт!..

Грузди из березняка. Процесс засолки. Морс, бабушкин и из чайной

Как я упомянул, вокруг Оленькуль-озера лес в основном берёзовый, а трава меж тех берёз зелёная, сочно-осочная. Потянешь такую травинку на себя, того и гляди – палец порежешь, острые у неё края. Но если порежешь, – сразу подорожником залепить лучше. Он быстро кровь остановит. Я пробовал, помогает.

А в траве той осочной, березняковой – грузди белые попрятались, кругляшки такие – ровненькие что дедовы «рюмашки», и как на подбор ни одного гнилого или червивого! Народ ингалинский грузди вёдрами из березняка по лету таскал на засол.

Мы тоже с дедом и бабушкой ходили. Когда грибы брали, бабушка наставляла:

– Ты не спеши, внимательно гляди. Вон вишь бугорок, копни его палкой легонько…

Послушался бабушку, копнул. А там под травой – белая шляпка. Груздь. Срезал его аккуратно ножом ровно как бабушка учила.

– Теперича, коль присел, сразу не вставай. Оглядись зорчее…

Огляделся. Вон ещё бугорок – левее, а там дальше за ним – ещё… Ну точно воспоминания: нахлынут, вспомнишь что-то одно, а за него, глядишь, тут же другие цепляются: озеро – свет – грузди…

– Грузди они ребяты, дружные. Стайками ходят, по одиночке не любят. – Это уже дед про своё. – Один груздок нашёл, через него к другому пришёл…

Вот так – помаленьку-понемногу – ведра два с горками набрали.

Солил народец деревенский грузди – в дубовых кадушках. Можно и в других, конечно, но важно чтобы не из хвойных пород те кадушки сделаны были. Иначе весь вкус груздей испортишь.

Перед засолкой дед кадушку обычно загодя замачивал и выдерживал с неделю, чтоб она воду перестала пропускать. Потом бабушка мыла её тщательно и просушивала на солнышке.

Грузди мы все вместе перебирали, оставляли только ровные, без видимых повреждений. Мыли грибы в оцинкованной ванне, которая в предбаннике стояла, в ней же и вымачивали, заливая холодной слегка подсоленной водой. Выдерживали с неделю, часто меняя воду, чтоб не заплесневела. Бабушка слегка пробовала её на вкус, говорила:

– Ну вот, однако, хватит. Теперь и в кадушку ребятушкам пора…

Ещё раз промывали грузди холодной водой, укладывали в кадушку. Сначала на дно – пряности: чеснока зубчики нарезанные, листья смородины, хрена, несколько горошков душистого перца, семенные зонтики укропа, а солили обязательно крупной солью. Следом аккуратно, шляпками вниз – слой груздочков прокладывали, потом – снова пряности, снова грузди – и так на сколь грибов хватало…

Собственно засолкой и укладкой занималась в основном бабушка Таня, но вершил дело обязательно дед Иван. Сверху накрывал он всё уложенное специально изготовленной крышкой, сколоченной из досточек, аккуратно выпиленной чуть меньше диаметра кадки. На неё сверху клал заранее приготовленный тяжёлый булыжник.

– Ну вот, гнётом ребятушек придавил, теперича к праздникам, как пить дать, на стол приспеют…

И приспевали – появлялись на столе к октябрьским, к Новому году – упругие, сочные, ароматные, со сметанкой. Глянешь на тарелку с груздями – заглядение, а попробуешь с картошкой отваренной – язык проглотишь!

– Хороши! – Обыкновенно с причмокиванием приговаривал дед, закусывая груздочком опрокинутую рюмку первачка.

А я, что та обезьянка, всё в точности за дедом повторял, с той разницей, – мне бабушка наливала клюквенного морса, впрочем, в самую настоящую рюмашку, «как у деда».

– А, скажи-ка, внучок, хорош ли груздок? – Довольный подмигивал дед.

Что оставалось – согласно кивать ему, потому как – чего возражать-то коль и впрямь хорош. 

О морсе клюквенном, бабушкином – отдельный сказ. Готовила она его по-своему, не так как в ингалинской чайной. Перебранную клюкву промывала в дуршлаге, разминала деревянной толкушей. Миску с отжатым соком отставляла в сторону, а отжатую клюкву заливала водой. Добавляла в неё сахара, ставила на печь. Как только закипало, добавляла в кастрюлю сок, давала немного покипеть и цедила всё это через марлю. После остужала морс в сенках, чтоб холодненький был. Для вкуса добавляла в него мяты, иногда – немного мёда…

Впрочем, и в питие клюквенного морса в чайной тоже были свои прелести. Находилась чайная та на самом краю у съезда с тракта в деревню, и в определённые обеденные часы была она неким оживлённым центром села. Здесь, на пятачке перед чайной, всегда останавливались проезжающие по тракту водители, чтобы перекусить в дороге. Готовили в чайной на совесть, хотя по-простому: сытно и вкусно.

Сюда же частенько наезжали и ингалинские механизаторы на своей сельхозтехнике, особенно во время посевной. Приезжал, всегда в одно и то же время, отец Саньки-кажется-Карючина на стареньком грузовичке. В кузове вдоль бортов у него были прикреплены скамейки для пассажиров, он привозил на обед работниц с ингалинского молочного завода.

Сюда часто увязывался и я, за своим дядькой Валерой и Саньком, когда родители их за хлебом посылали. Была в чайной своя небольшая пекарня, потому хлеб здесь продавали всегда горячий, с вкусной, аппетитно-хрустящей корочкой. Обычно родители давали ребятам денег и говорили:

– На сдачу можете морса попить.

В обеденное время в чайной было особо шумно и накурено, курили здесь прямо за столиками – никто не запрещал, даже пепельницы специально на столиках стояли. И дым в чайной тоже стоял столбом. Иногда вдруг откуда-то подленько напахивало самогоном, выдавая чьё-то правонарушение. Это кто-то из мужиков тайком из-под полы доставал бутылку, разливал под столиком по стаканам пахучий первак, и все за столиком быстренько причащались «для аппетиту». Делалось это как бы «тайно, чтобы никто не видел», оно, конечно, может быть, никто и не видел, потому как – никто не смотрел, но запах первака утаить сложно. Впрочем, дела до этого в чайной особо никому не было…

Для меня же самый главный интерес в посещении чайной состоял в том, чтобы попить морса. Конечно, не такого вкусного как у бабушки, однако вся прелесть пития здесь и состояла в том, что, во-первых, не дома, а в чайной; и, во-вторых, ты сидишь полноправным посетителем за отдельным столиком, с Валерой и Саньком, отламываешь прямо от булки кусок тёплого хлеба и аппетитно запиваешь его морсом из стакана…

Моряков бывших не бывает. Зачем рюхать на озере. Жаренные караси

Есть – в Ингалах и ещё одно озеро, которое, как и деревня Ингалы зовётся. Оно прямо на огороды нескольких домов по улице Советской заходит – у дедовского дома, у как-бы-карючинского, да ещё у дома соседей слева, где мой лучший деревенский друг Борька проживал.

Озеро это – куда как больше Оленькуля. А вокруг него вдоль всей границы воды – заросли камыша. Из-за этого камыша, по ещё одной версии краеведов, и село, и озеро Ингалами назвали, потому как «Ингель» по-казахски – камыш.

Хотя и по-другому рассказывают, якобы раньше, ещё до поселения русских, на месте Ингалов на берегу озера татарский аул стоял. А хозяином его был, некий Ангелка. От него, будто, и пошло – Ингалы. А курганы в степи за озером – это, якобы, татарские могильники. Был слух, что некоторые из местных даже копали там. Так, в сохранившихся воспоминаниях упомянуты некие ингалинцы – братья Басовы, которые «копали курган и нашли слиток золота, разбогатели с того, имели две водяных мельницы на реке около села Ингалы…» Правда – нет ли, но от деда я тоже эту историю слышал.

Прямо с дедова огорода в Ингалы-озеро устроены были небольшие мостки, к ним дед лодку пришвартовывал. Именно пришвартовывал: потому как дед мой Иван Гладков – опытный моряк был. По молодости он на флоте служил, сначала на крейсере «Аскольд», потом на «Жемчуге» – ещё в Русско-японскую 1904-1905 годов. Он тоже в этих сражениях участвовал. А когда, уже после конфликта «Аскольд» с «Жемчугом» несли вахту в составе Сибирской флотилии, дед на «Жемчуге» за моря-океаны ходил, а бабушка Таня терпеливо ждала его во Владивостоке на берегу. Уже после дедовой службы, они на родину в Ингалы вернулись…

К началу 1960-х в Ингалах на пару с бабушкой занимались они хозяйством и огородом, да помогали внучке – моей маме – меня воспитывать.

Видимо в память о дедовой флотской славной молодости, отец как-то соорудил мне во дворе за сараем из старого курятника настоящий парусник. Кур дед с бабушкой уже давно не держали и курятник пустовал. А по форме своей продолговатый, узкий сарайчик чуть более метра высотой – он и вправду напоминал фрегат. Отец установил посередине курятника мачту с реей, на которой мне разрешалось развёртывать настоящий парус из старой простыни и поднимать флаг, сшитый из куска старой наволочки. Так что дедовскую морскую славу, я изо всех своих ребяческих сил старался не уронить.

А помогал мне в этом мой лучший ингалинский друг Борька, который был моим всегдашним напарником во всех затеях. С ним мы ловили в озере больших чёрных жуков-плавунцов, прямо с дедовых мостков на озере. Только высунется жук из ряски, мы быстренько его банкой зачерпнём. Интересно наблюдать, как он там в банке ныряет. Потом выпускали: поначалу, чтоб далеко не бегать, приловчились в бочку, что у сарая для сбора дождевой воды стояла.

– Ишь чё удумали! Это ж вода для полива, а они туда всякую гадость запускают!.. – Ворчал дед, поймав нас с поличным.

Пришлось нам с Борькой жуков обратно в озеро отпускать.

…Лодка у деда смолённая была, основательная, как он сам с гордостью говорил:

– Ты глянь только, крейсер – не шлюпка какая-нибудь!

Рыбачить дед часто брал с собой Валеру. Случалось и меня, но реже. А перед тем, как сети проверять, заходил в сарай за вёслами и за рюхалкой. Рюхалка – это такая специальная приспособа: на один конец полутораметрового шеста насажен конус из жести сантиметров сорок высотой, вниз утолщённым раструбом. Когда этот конус в воду резко опускаешь, а потом резко вынимаешь, он издаёт громкий звук, что-то вроде «хрю». Потому и «хрюкалка» или «рюхалка». Это необходимо было, чтоб разбудить и поднять ленивого карася из тины. Нужно объехать по кругу всю сеть, и старательно «обрюхать». Караси пугаются, поднимаются из ила, панически мечутся туда-сюда… и попадаются в сетку.

Как-то спросил деда:

– Деда, а почему мы одну сетку ставим? Давай две! И рыбы больше наловим…

– Зачем нам больше-то, Серёж?.. Разве этой мало? Давай и соседям оставим… – Усмехнулся дед.

После очередной рыбалки дед, как всегда, отдаёт рыбу бабе Тане, и мы с ним идём в сарай, где в стойле стоит Зорька и недавно рождённый ею телёнок. Зовут его Апрелька, потому как – в апреле рожден. Дед вилами подкладывает Зорьке сена, протягивает мне кастрюльку с растолчённой отваренной картошкой, разбавленной немного Зорькиным молоком:

– На-ка, на ладошку возьми, да дай Апрельке.

Телёнок тёплым языком слизывает толчёнку с ладони, и мягкими влажными губами обсасывает мои пальцы.

– А-а!? Серёжа!.. Ишь, малец, думает, мол, пальцы – это Зорькино вымя. – По-доброму улыбается дед.

Чистит карасей бабушка аккуратно. Здесь важно не раздавить желчный пузырь, когда вынимаешь внутренности, если он лопнет, – желчь растечётся по полости, и мясо станет горьким. У самых крупных рыбин обязательно делает глубокие надрезы с обеих сторон вдоль хребта, чтобы рыба лучше прожарилась, а разогретое масло, проникая через эти надрезы внутрь, размягчило мелкие косточки. Очищенные тушки карасей бабушка густо обваливает в муке, выкладывает на сковороду с подсолнечным маслом…

Пока мы кормим Зорьку с Апрелькой, бабушка почистила рыбу, и караси уже аппетитно шкворчат на сковороде, а кошка Мурка за печкой с довольным мурлыканьем уплетает рыбьи внутренности, которые бабушка щедро положила ей в миску.

В процессе жарки бабушка несколько раз переворачивает карасей с боку на бок. Они получаются поджаристые, с вкусной хрустящей корочкой.

– Ну что, рыбаки, обедать! – Приглашает бабушка.

Садимся мы с дедом, с Валерой. Всё справедливо, дед всё утро сети на вёслах огребал, Валера усердно рюхал, ну и я с ними за компанию тоже в лодке сидел. Как сказал дед:

– А Серёжа за штурмана был.

На всякий случай бабушка предупреждает:

– Не частите… Спина у карася костистая. Проглотите косточку не дай Бог!..

А мы с Валерой – что тот кот Васька – слушаем её, да карасей уплетаем…

Всесибирский форум. Омский губернатор. Мiр из окна автобуса

Со временем Мiр стал шире, но света в нём не прибавилось... С того момента, как родители увезли меня по месту своего институтского распределения – на Алтай, в город Бийск – ни разу не довелось побывать в Ингалах. Теперь-то там уже и из родни никого не осталось. Дед Иван в Ингалах вечный покой обрёл, бабушку Таню и Валеру – в Бийске схоронили…

…В 2013-м судьба преподнесла мне неожиданный подарок – вновь соприкоснуться с воспоминаниями из детства, пусть чуть-чуть, самым краем зацепиться. А помогли в этом, сами того не ведая, два человека: возглавляющий тогда Бийское отделение Союза журналистов Александр Лукиных и тогдашний губернатор Омской области Виктор Назаров.

Тогда командировали меня от редакции газеты «Бийский рабочий» на Межрегиональный форум журналистского мастерства «Сибирь территория надежд» получить диплом, которого была удостоена редакция за сайт газеты. Честно говоря, ехать совсем не собирался, к сайту отношение имел, как говорится, постольку-поскольку, но Саша Лукиных пристал как банный лист к… чуть ниже поясницы, – поехали, да поехали.

Торжественная церемония награждения победителей и лауреатов прошла в зале Омской филармонии. На вручении наград наряду с жюри конкурса, состоявшего сплошь из известных журналистов – как председатель СЖ России Всеволод Богданов, президент ТРК «Регион-Тюмень» Анатолий Омельчук и других – присутствовал и Виктор Назаров, в то время бывший губернатором области.

Вездесущий Саша Лукиных поделился информацией:

– Ты знаешь, губернатор-то Назаров земляк твой, из Ингалов родом…

Про Ингалы это я Саше ещё в поезде рассказал, по пути в Омск, путь долгий, нужно о чём-то говорить…

– Не мой, родителей.

– Какая разница, ты ж сам рассказывал, что детство в Ингалах провёл.

Вечером, покопавшись в интернете, прочёл. Оказывается, Назаров моложе меня всего-то на год. До шести лет тоже в Ингалах жил, потом вместе с родителями переехал в село Могильно-Посельское, также Большереченского района… Школа, армия, юрфак ОмГУ, работа… А в 2012-м Президент России Дмитрий Медведев предложил кандидатуру Назарова на пост губернатора области…

Вспомнилось, что и меня родители увезли из Ингалов примерно в таком же возрасте. Подумалось, а ведь мы с губернатором в детстве наверняка по одним ингалинским улицам когда-то бегали. Конечно же, должны были встречаться. Всматривался в его лицо, когда он приветственное слово со сцены говорил. Надеялся, вот-вот сверкнёт какой-нибудь эпизод оттуда, из детства… Не сверкнул. Жаль.

Однако, как говорится, чему быть, того не миновать. На следующий день после части официальной, всю нашу журналистскую братию – всех победителей, лауреатов, и просто гостей – погрузили в автобус и повезли в единственный в Сибири сельский зоопарк (не подумайте плохого – на экскурсию) и в Омский государственный историко-культурный музей-заповедник «Старина Сибирская». И зоопарк, и музей находятся в райцентре Большеречье.

По дороге в райцентр, совсем неожиданно для меня, за окошком автобуса быстро промелькнула на обочине дороги стела «Село Ингалы…» Настолько быстро, что даже прочитать толком не успел… Конечно, экскурсия в Большеречье вроде немного притупила досаду на себя – и зоопарк, и музей впечатлили! – но всё равно где-то внутри свербело: как так, знал ведь, что мимо поедем, и – проглядел!

…На обратном пути вглядывался напряженно, во все глаза. Вот они промелькнули за окошком выстроившиеся вдоль тракта ингалинские домики, немного поодаль – метрах в трёхстах от тракта – сверкнул освещённый солнцем край озера, проплыла мимо окна знакомая уже стела «Село Ингалы. Образовано в 1610 году». Быстро. Но прочесть успел…

Зацепило, точно краешком осочины из оленькульского березняка по живому прошлось, острым – вроде, сразу боли не чувствуешь, но кровит сильно и долго. Сразу не остановишь…

…На дворе 2026. Село Ингалы в прошлом году занесено строкой в федеральный реестр объектов исторического наследия. В СМИ прочёл.

Рана будто вновь приоткрылась, закровоточила. Мысли разные… Что они сегодня – Ингалы? Не те, что из окна автобуса, а те откуда уехал ещё пацаном шестилетним? Осталось ли там хоть немного света, как в моём детстве? Того, который светит потом всю жизнь: Оленькуль-озеро, мой геройский дед Иван, спокойная и рассудительная бабушка Таня, новорожденный телёнок Апрелька… Так хочется, чтобы свет тот никогда не тускнел, чтобы радость – не пропадала…

Кровит. Впору бы лист подорожника к ране приложить, только под рукой нету: там он где-то, в Ингалах остался, на обочине Сибирского тракта…

Читайте также книгу Сергея Филатова "С КЕМ ПОЙТИ В РАЗВЕДКУ..."

Комментариев:

Вверх

Вверх