| |
Тит ГОРСКИЙ (свящ. Иоанн Казадоев), член СП России (Ирландия)
Из нового
СОЧЕЛЬНИК
И снег, и покой. Такая кругом тишина,
Что даже луна в изумлении блекнет над садом.
В морозную тень сокрыта от глаз глубина
Окольных дорог, где холод вдыхают с надсадом.
Вся зримая весь – сплошной заповедный алтарь,
Чей хвойный предел сияет оттенками хрома.
И в этой связи немой собеседник – фонарь –
Участливо светит в окно, склонившись у дома.
Ещё один год, как шорох поникших ветвей,
Качнётся на миг и прошлым навечно застынет.
Его не вернуть, поспешно седлая коней,
Он глух и далёк, и к нам не причастен отныне.
Ещё один год, но это, пожалуй, впервой,
Когда человек ощутил, как безжалостно время...
А впрочем, пускай кружащийся снег и покой
Печально покроют его поседевшее темя.
И с этой тугой он выйдет один на крыльцо,
Небрежно накинув на плечи поношенный тельник,
И вдруг улыбнётся, и снегом умоет лицо,
С надеждой взирая, как в силу вступает Сочельник.
БЛАГОВЕЩЕНИЕ
Я полюбил тебя, многострадальный, –
Твои печально-одинокие глаза,
Фонарный свет и рокот привокзальный…
В часы, когда линяет в небе бирюза
И просыпаются забытые надежды,
Ты, облачаясь в неприметные одежды,
Бредёшь один в пустой холодный сквер
И ждёшь луны, так обречённо сер.
Как непросты и неисповедимы
Бесценных жизней параллельные пути!..
Вас любят ночь, и звёзды-пилигримы,
И Тот, Кто не согнёт надломленной трости.
И полнотой таких живых многообразий,
Перебирая струны незаметных связей,
Он навсегда преображает нас,
Запечатлев в един иконостас.
Апрельский вечер – друг моей печали
И собеседник кроткий ищущих сердец.
О сколько раз мы бережно качали
Над колыбелью музы северный венец!
И кто же знал, что в череде святых созвездий,
Ты прогремишь трубой бессмертных благовестий,
Когда в огне заоблачных светил
Служитель чуда к Деве нисходил.
ДЕНЬ СВЯТОГО ДУХА
Ясный и цветущий летний полдень,
Тёплый, как отцовская ладонь,
По которой нынче Дух Господень,
Тайнообразующий Огонь,
Пишет образа, сменив каноны,
Где черты Предвечного Лица
Будут вековечить не иконы,
А нерукотворные сердца.
Будет вековечить свет вечерний,
На воде зардевшийся багрец
И порезы на челе от терний,
Заплетённых в царственный венец.
А ещё – немая ширь простора,
Дождь в лесу и нежный детский смех,
Тишина под сводами собора,
Где врачуют боль и всякий грех.
И, дивясь явлённому размаху,
Скинув с сердца гнёт былых оков,
Чувствуя, как в душу, под рубаху,
Льётся перезвон колоколов,
Естество метнётся вдруг пичугой
Вслед за проходящим посолонь,
Чтоб в полях за крохотной лачугой
Целовать Отцовскую Ладонь!
***
Лишь вскину взор – и полыхнёт в груди.
Мгновение – и задушевно крикну:
«Какие Ты мне начертал пути?
Позволь подпеть Отеческому гимну!»
Холмы, холмы, горбатый горизонт,
Как жизнь моя – восходы и паденья.
Трещит по швам нерукотворный фронт
И близится момент преполовенья
Отмеренных рассветов и шагов
Средь эха угасающего стука.
С такой душой – каких ещё врагов?..
Ужель всё – пошлость и больная скука?
Ужель всё – тлен и разудалый грай
Бесплодных споров и ночных застолий?..
А всё ж играй, гармонь души, играй
На пыльных тропах русских богомолий!
И пусть мой век – желтеющая снить,
Но я успел вкусить сего раздолья,
И мне теперь вовеки не забыть
Разительных просторов Ставрополья!
ИРОНИКОН
Строк изломанные пальцы
Вам, потомки Робеспьера,
На расстроенных аккордах
Чёрных душ играть не станут.
Но как честные скитальцы,
По стопам миссионера,
В марширующих когортах,
Присягнут иному стану.
Флейта Гамлета разбита.
Муз давно продали в рабство.
И хотя наш брат в дозоре,
Нас играют как по нотам.
И усатый "Афродита",
Основав больное братство,
Пишет догмы на заборе
Просвещенным идиотам.
Не понятны обороты,
Когда речь - словесный вывих,
Но заморские эксперты
Прояснят нам папуасам!
Хоть седые полиглоты,
Чей прононс, как ветер в ивах,
Нагнетая про оферты,
Хлещут вето по мордасам.
О, "святая" заграница,
С головы до пяток в лоске!
Зацелованная в...прочем,
Есть у нас ещё акценты.
Ты, как скромная блудница,
Не выходишь на подмостки,
Но твой принцип прост и прочен:
Помощь только под проценты!
Хочешь знать в чём суть морали?
Время нас везде достанет,
Перетрёт и бросит в сито,
Оценив в сухом остатке -
Что там рученьки марали?
Кто, кого взахлёб осаннит?
И зачем ты нарочито
Извелась в дурном припадке?
Дни закатами сгорая
Гонят нас к воротам рая -
Рая с запахом сарая.
Мы уже дошли до края?
***
Терабиты и терабайты
Возведут миру новый храм.
И оформят там копирайты
Новый Каин и новых Хам.
«Путь дорожка ты, фронтовая» –
В генетический вбито код.
Только, кольцами дым пуская,
Всё безмолвствует наш народ.
Что ж ты бродишь, мужик, по кругу,
Не признав родовых икон?
Ведь супругу, а не подругу,
Выбирают себе в канон!
Чтобы в силу больной отместки
Внутрь страны не тянулся фронт.
Вот и дожили: на повестке –
Вымирающий генофонд.
Ах-ты-рнетная паутинка –
Оцифрованный монастырь.
«Homo homini est – скотинка» –
Здесь читают свою псалтирь!
Виртуальные исихасты
День и ночь неустанно бдят,
Чтоб факт-чекинги, копи-пасты
Просвещали родных ребят:
Чтобы радужно улыбались,
Чтобы чтили заморский слог.
А коль выкликнут: «Убер-аллес!»,
То – «блестящий» трудам итог!
И пока депутат в загуле
Заедает икрой беду,
Я в строфическом карауле
Буду громко дудеть в дуду!
Дура-дара, дура-дара,
Нет у Вани самовара.
«Пей, – кричат, – баварское,
Рожа пролетарская!»
Ду-руру, ду-руру,
Не несите вы муру.
С Волги до Амура
Наш народ – не шкура.
Дура-дор, дура-дор,
Вот такой вот коленкор.
Эй, брат, под зачало –
Начинай сначала!
***
Вечерний луг – под саваном тумана.
Приник ковыль к земле и, чуть дыша,
Та шепчет мне: «Откройся без обмана.
Чего ты ищешь, русская душа?
Чего томишься в тонком полумраке,
Когда вода зеркалит желтизну,
И, уподобясь раненной собаке,
Скулишь на побледневшую луну?
Что видишь ты – отеческое поле?..
Деревья – как проросшие кресты?..
Ах, ты скорбишь о неподвластной доле
И о шагах несбывшейся версты!
Ты огрубел под гнётом ожиданий,
Что, стало быть, отнюдь не мудрено,
Когда в порыве умственных скитаний
Взыскуют руки терпкое вино.
Но ободрись!.. «Покой нам только снится».
И не руби сей промысл с плеча!
Ты здесь – не завершённая страница,
А тлеющая русская свеча».
ГОРОД
Лампы фонарные гасят
Свет одиноких мерцаний.
Трогаясь и замирая,
Листьев пестрит хохлома.
Окнами иконостасят,
Просят у глаз подаяний
Чадам бетонного рая
В спальных районах дома.
Тоннами тонкой сусали
Стены покрыв в одночасье,
Лампочки жгут киловатты,
Ночь запирая на ключ.
И по крутой вертикали,
Видя немое согласье,
Жёлтые множа квадраты,
Тает серебряный луч.
Тени людей, силуэты –
Общники столпотворений –
Чают за чаем покоя,
Преображения душ.
Ищут простые ответы
Методом сопоставлений
Мысленного разнобоя,
Кутаясь в старенький плюш.
Сколько там подлинно-скромных,
Обществом полузабытых,
В боли своей одиноких,
Мiром сокрытых от глаз
Мучеников, преподобных
И осужденных за быт их...
Только достойные многих
Выспренных гимнов и фраз.
Город – Стоглавая Церковь
С тысячей тихих приделов,
С сонмом неведомых гласов,
Силой молитв и постов –
В век финансистов и клерков,
В век цифровых новоделов,
Скорбный удел опоясав,
Вновь пишет Образ Христов.
***
Так молчит в темноте лишь живое,
Так с полынной улыбкою рта,
Когда двое к Нему или трое
Направляют хромые уста,
Размыкаются высь и пространство –
Отголоски сгустившихся вод,
Извлекая из непостоянства
В постоянство грядущих свобод.
Уст хромых пред полуночный трепет –
Дрожь коленок слепого сверчка.
Их дыханием вечности треплет
В тонком свете ночного зрачка.
И колышет вселенская сила,
Пробуждая бесплотный массив,
То, что некогда совозносила,
Что утешила, совоскресив.
Крошат камень незрячие ноты.
В сердце – скрежет ползущей горы.
Так сквозь ветхозаветность субботы
Прорастают иные дары.
И пока заповеданный Голос
Не велит срезать чистое в сноп,
Спит под сердцем пробившийся колос,
Темнотой поцелованный в лоб.
***
Нагромождения –
Сложные конструкции мнения
Размеров хохота гомерического,
Прогноза нигилистического
В век цифровой проституции.
Ведь если даже облако уже не в штанах, то дело – швах.
Значит, принципы зыбче-зыбче.
Смотришь на евротворцев, а слышится: «Швидче! Швидче!»
Память историческая от фотографий,
Где на краю рва с дитятей. Как вы думаете, что ему говорила мати?
«Потерпи, радость моя!»
А кругом: Анталия, Сангрия и песок.
Эй, народ, хорошо, когда не тычут дулом в висок?..
Общественность, ты бесконечно больна, идёт война,
А у тебя – размалёванный фасад!
Что это – предательство или пошленький маскарад?
Может, просто дорога в ад,
Пестрящаяся новостной лентой интернета,
Как цветная завязочка на кончике мусорного пакета?
А, это просто опять облако плывёт без штанов!
То дело – к В.О.В. Три-точка-ноль.
«А какой у нас будет пароль?»
Пароль будет – Бог!
«А нам покажут Его в Тик-Ток?»
Увидишь сам, когда износишь пару солдатских сапог.
«Дуб – дерево. Роза – цветок... Россия – наше Отечество».
Но иное мнение имеет «просвещённое» человечество.
Ведь для кого-то это уже не точно.
«Да какая разница! Главное – тепло, сытно и беспозвоночно.
Чтоб, не ёжась, сквозь любую дыру».
А как же смерть?
«Так ведь и та красна на миру!
Монетизируем и превратим её в шоу.
Ты просто нажми на кнопку, и всё будет хо-ро-шоу!»
Вам было скучно и неблагополучно?
Пойдёт кучно, иосифообручно!
Когда – или верь, или в дверь, со штрих-кодом и вещами на выход.
Был простой гражданин – стал с глазами навыкат.
От такого постничества денно и нощно,
Всем всё стало нужнее, непременно и срочно.
Ведь извсех утюгов на серьёзных щах да в кружевных плащах
Сладко вещают потребителю: «Цыпа, цыпа!»
На лице – вселенская честность, а за душою-то – липа!
«Ну, хорошо, хорошо!.. А сам-то автор где во всей этой постыдной картине?»
Да как же – среди вас, вон с кружкой пива, посередине.
***
Расколотая ваза неба.
Разбросанный букет заката.
Здесь Храм стоит Бориса-Глеба.
Здесь брат оплакивает брата.
Здесь Ангел, взяв на караул,
Под скорбный стих шестого гласа
Смотрел, как в вечность тот шагнул,
Вставая в ряд иконостаса.
Какие честные глаза
У предстоящих нынче в Храме!
И слёз живая бирюза...
И свет в парящем фимиаме...
И смотрит ласково на мать
Сыновий образ в чёрной раме.
***
«Вот, мы оставили всё и последовали за Тобою;
что же будет нам?» (Мф. 9:27)
«А что же будет, что же будет нам?»
А будет всё обыденно и просто:
Скамейка за оградой у погоста
И в отдаленье – деревенский Храм.
«А что же будет, что же будет им?»
А будет всё, как их душа хотела, –
Опустят в землю высохшее тело,
Поморщат лоб и выдохнут за сим.
«А как же стало, как же стало так,
Что эта серость северного края
Одним казалась предначатком Рая,
Иным была, что беспросветный мрак?»
А стало так, а было оттого,
Что чувства пишут форму от избытка.
И для кого-то жертвенность – не пытка,
А заповеди вечной торжество.
А что же будет, что же будет нам?
СКВОЗЬ ПРОСВЕТЫ ОСЕННЕЙ ЛИСТВЫ
Сквозь просветы осенней листвы настенно бликуя,
Золотою гурьбой заиграли лучи фонаря,
Разбавляя в полуночный час забытьё и тоску. Я
С замиранием сердца смотрю на извод сентября.
Неизбежный виток пожелтевшей бытийной спирали.
Отчего ж безутешно жестокое сердце в груди?..
Зашвырнуть бы сей страждущий камень в погожие дали,
Но покойная ночь тихо светит луной: «Погоди!
Средь тревожных теней, заключённых в подобие танца,
Когда смутная грусть точит душу, как злая болезнь,
Спой на русский мотив под свирель листогона-ирландца
Не знакомую нам, но свою одинокую песнь.
Пусть прольётся она, как ручей по иссохшей лощине,
Там, где некогда тень пробавляла сон дикого льна,
Омывая росой всё томимое жаждой поныне,
Точно вестник стихий, где душа первозданно вольна».
И я тихо запел про надежду и скорую встречу.
Про широкую степь и стремнину у быстрой реки.
И о том, как однажды за всё я пред Богом отвечу.
И что, может, смолчав, Он обнимет всему вопреки.
И тогда, погодя, что-то тронулось в чёрном эфире,
Переменчивый дождь застучал по глухому стеклу.
И подумалось мне: «Хорошо, что любовь в этом мире –
Точно этот фонарь, разгоняющий вязкую мглу».
Человек, человек, сколько раз средь житейского гнёта
Ты с надеждой мечтал об иной, безмятежной, судьбе?
Но не надо иной!.. Знать бы только, что в точке излёта
Мой рассеянный свет станет бликом на чьей-то стене.
***
Зреет вечер подобием мака.
Избы курят дымы набекрень.
Вдоль забора плетётся собака,
Обгоняя ползущую тень.
И не грустно, а как-то тоскливо,
Машут в окна сутулые дни.
Закисает продрогшая нива,
И чернеют сырые плетни.
Что мне в этом забытом уделе,
В этой боли остывших полей?
Не унять её в пахотном теле,
Возливая вино и елей.
И пусть мёрзлость уж близко, при дверех,
Но, что некогда было теплом,
Трепыхается в сердце, как терех,
И тревожит усталым крылом.
Всё ж люблю вас пустые просторы,
Чернь дорог и глухие леса!..
Монотонность скрипучей рессоры
И умеренный ход колеса…
Рыжей медью звенящую осталь,
Жёлтый плуг усечённой луны…
Нет, душа, не напиться нам вдосталь
Вольным духом родной целины!
Нет, душа, не сыскать нам иного
За пределами русской глуши,
Что встречало б улыбкой святого
Тихий шепот болящей души!
Будь же ты преподобен и вечен,
Необъятно раскинутый вдаль
Над туманами вызревший вечер,
Облачённый в червлённую хмарь!
|
|
