1

Шёл внеплановый школьный  педсовет.

В учительской перед усталыми педагогами стояла Верочка  Гришина, девятиклассница, неорганизованная, самонадеянная и беззастенчивая – так полагали учителя, кому она успела досадить и надоесть. «Покарать бы озорницу, чтобы неповадно ей было дурно вести себя, – размышляли обиженные Верочкой. – Взять и выгнать из школы перед выпускными экзаменами! Что толку песочить эту барышню на собраниях или жаловаться на неё матери? Гришина избалована и неисправима!..»

На улице шумела январская метелица. Время было вечернее, тёмное. В стёклах окон отражалась пара горящих потолочных светильников-груш. Некоторые учителя сидели в накинутых на плечи пальто. Все слушали преподавателя русского языка и литературы Мамонову. Директор Садовников, фронтовик, скрестил руки на груди и судейским взглядом смотрел из-за стола то на учительницу, то на Верочку.

– Чёрт знает, что такое! – сказал директор и подумал: «Нехорошо, что при ученице выругался чёртом».

Мамонова за четверть века похудела, почернела и подурнела на тяжкой учительской работе, которую исполняла очень добросовестно. Она давно расхотела быть красивой женщиной, привыкла резко жестикулировать, говорить сердито, горько и громко. Сейчас пожилая учительница, стоя возбуждённо рассказывала о том, как вчера по дороге из школы Вера Гришина подбежала сзади к физруку и сшибла с него шапку, а потом толкнула учителя в сугроб и присыпала ему снегом лицо. Вера поджимала губы, но не удерживалась и фыркала. Мамонова, её классная руководительница, от обиды заикалась и растерянно мигала за толстыми линзами.

– Гришина издевается надо мной! В грош меня не ставит! – воскликнула она и едва не села на колени учителю истории Званцеву, старому уже, с сивой бородой.

Физрук Нестеров – о нём шла речь – гладил то щёку, то подбородок. Ему не нравилось, что из-за него Верочку вызвали на педсовет. Он бы, конечно, на неё не пожаловался, но озорство ученицы видела Мамонова, которая была рада лишний раз представить всем, что за штучка Вера Гришина. Физрук исподлобья любовался Верочкой: какая стройная, гибкая, упругая фигура, какой здоровый цвет лица! Шея в белом кружеве, руки в кружевных манжетах. Форменное коричневое платье опрятно, наглажено; теплые сапожки почищены. Она вся в избытке молодых сил и похожа на готовую к взлёту прекрасную птицу…

«Хорошие данные для бега на пятьсот метров и прыжков в высоту» – подумал, между прочим, Нестеров, выпускник института имени Лесгафта.

Директор, моложавый, стриженный «ёжиком», сидел очень прямо  и продолжал держать руки  скрещёнными на груди. Переждав выступления учителей, он задал Верочке стандартный вопрос:

– Скажите, Гришина, как вы сама оцениваете свой поступок? Как вы, взрослая девушка, могли позволить себе такое?

Неожиданно Верочка вспыхнула и порывисто ответила:

– Я виновата! Простите! Больше не буду делать глупости! Обещаю! Пожалуйста, отпустите меня домой!

Поиграв складками лба, ещё не очень глубокими, директор произнёс:

– Хорошо, ступайте. Вы, собственно, больше не нужны.

Верочка быстро оделась, взяла из-под вешалки портфель и, ни на кого не глядя, простилась со всеми.

Худой и сутулый географ Коробов, подсасывая искусственные зубы, уставился на директора поверх очков.

– Напрасно отпустили Гришину, – проговорил он скрипучим голосом. – Пусть бы ещё постояла перед нами и покраснела.

– Зачем зря мучить умную гордую девушку? – ответила ему красивая женщина с энергичным усталым лицом, завуч школы. – Поставьте себя на её место. Она искренне покаялась.

– Интересно, – снова проскрипел географ, – что это: озорница чудесным образом  в минуту переродилась, или она неплохо сыграла роль? И я не могу представить себя на её месте, при всём моём желании, поскольку в молодых летах, перепоясанный пулемётными лентами, брал Зимний.

– Думаю, Вера тоже смогла бы сделать что-то трудное, необыкновенное, – сказала завуч. – Все наши ребята мечтают о подвигах.    

Кто-то предложил замять выходку ученицы, хватит того, что Гришину проработали на педсовете, но Мамонова потребовала исключить Верочку из школы.

– Полно вам, Таисия Ивановна, злобствовать! – проворчал массивный физик Коровин, бородатый и длинноволосый, как священнослужитель. Поберегите здоровье. Гришина лучшая наша выпускница, претендентка на золотую медаль. И вообще, исключение не мера.

Педагоги торопились домой, но вернулись к разговору, заспорили. Некоторые соглашались, что всё-таки стоило исключить девчонку на время, припугнуть, и они вспоминали проступки Веры за девять с половиной школьных лет. В первый же год  учёбы, как рассказывала учительница начальных классов, шалунья подобрала на улице, пронесла в школу и спрятала в парту котёнка. Он замяукал, с ним пришлось возиться, и урок наполовину пропал. Подросши, она выстрелила на уроке из самодельного пугача, который зарядили и дали ей мальчишки. Класс заволокло пороховым дымом, звук выстрела слышала вся школа, учительница едва не умерла со страху. Однажды Гришина так рассердилась на соседе по парте, что крепко ударила его по стриженному кумполу портфелем с книгами, в другой раз положила ему на сиденье кнопку. Учителю английского она сказала «ай лев ю», а когда тот посоветовал ей выйти замуж, ответила, что он глуп, как сивый мерин. И так далее, и так далее…

Старик-географ разошёлся и назвал Гришину отпетой хулиганкой. Но многие учителя вслед за физиком подчеркнули в Верочке главное: она лучшая выпускница, на редкость способная. Положительная характеристика Гришиной стала тут же расширяться: девушка проста, откровенна, помогает в учёбе одноклассникам, уважаема ими. А знаете ли, что вместе с общеобразовательной она заканчивает музыкальную школу, что дома у неё не серийный, а ею собранный коротковолновый радиоприёмник, что Гришина сама белит стены, красит полы, забивает гвозди? Она прыгнула с парашютом, метко стреляет в тире, а в конно-спортивном обществе хорошо ездит верхом. Интересы у неё разнообразные, больше мужские, чем женские, но Вера по-девичьи очаровательна. Выговор ей объявить, конечно, можно, на школьной линейке, но не больше.

– Нет, нет, нет! – решительно возразила завуч. – Никаких публичных выговоров! Надо отнестись к Гришиной деликатнее! Она толкнула Владимира Ивановича не просто так, не из обыкновенной шалости!..

Нестеров под её пристальным взглядом покраснел, ни к чему дёрнул себя за ухо и повертел головой. На лицах учителей показались улыбки озарения.

Директор сказал:

– Думаю, Вера не совершит больше дурных поступков. Это у неё был срыв. В последнее время она вела себя неплохо.

– Отлично, отлично вела! – пробасил физик, похожий на священника. – А разбираемый случай – импульсивное движение! Тут, друзья, первая любовь! Лю-бовь!

– Не преувеличивайте. – Географ, бравший в молодости Зимний дворец, снял с вешалки пальто и вытащил из рукава шарф. – Не любовь тут, а заурядное, сто раз описанное увлечение школьницы молодым учителем. К физруку у нас, вероятно, многие девчонки старших классов неравнодушны. Вон какой красавчик!.. Но только Гришиной стукнуло в голову напасть на него. Все бы так проявляли первое робкое чувство: подошёл, дал пинка и тем признался в любви!..

– Владимир Иванович, – обратился директор к физруку, – вы что-нибудь скажете?

Нестеров ответил, глядя  то в пол, то в потолок:  

– Ну, я, конечно, против наказания… И вообще, если бы Таисия Ивановна не увидела, как Вера меня толкнула, разговора бы не было.

2

Мела метель. Верочка быстро шла по городу. Встречный ветер запутывал её в своей тяжёлой ткани. В свете фонарей струился снегопад, похожий на косой дождь. Лицо Верочке обжигал морозный ветер, но её тело разгорячилось быстрым ходом и душевным волнением. Если бы девушка распахнула пальто, новое, приталенное, с нешироким песцовым воротником и песцовыми обшлагами, то ей не сделалось бы холодно. Песец на её пальто был со старой материнской шубы. Мать отдала его Верочке, когда та окончила девятый класс…

«Стыдно! Глупо! – думала она. – Ну почему я, такая большая, вдруг начинаю вести себя как маленькая!.. А лица у некоторых учителей были суровые! Конечно, учителя правы, что сердятся! Ещё бы им не сердиться на сумасбродную школьницу! А мне хочется, чтобы меня все любили, и сама хочу всех любить!»

Она не села в троллейбус, остановившийся рядом, и пошла дальше. Её  досада постепенно улеглась. От педсовета в памяти Верочки осталось лишь приятное, утешительное: то, что не все учителя порицали её, физрук же выглядел не возмущённым, а виноватым. «Терпеливый, беззлобный, – подумала она о нём. – И… такой хорошенький! Но если бы отпустил усы, стал бы похож на белогвардейского офицера».

Верочке было стыдно чуть-чуть, но и легко, и радостно. Весело блестя глазами и улыбаясь, она влетела к себе домой и, едва скинула пальто, как расцеловала мать, подхватила с дивана кота и прижала к себе. Кот мурлыкал, радовался Верочке, а она тёрлась о него разрумяненной на холоде щекой и приговаривала:

– Котя! Котя! Бедненький! Маленький! Соскучился без меня!

– Что так долго?   Где ты была? – спросила мать Валерия Петровна. – Я уже поела. Не дождалась тебя.

– А я голодная, как волк! – отвечала Верочка, вернув кота на диван. – Была на педсовете. Меня прорабатывали за нападение на учителя. Не  тревожься. Учитель остался жив. В тюрьму меня не посадят и из школы, надеюсь, не исключат.

– Благодарю за сюрприз! – сказала Валерия Петровна. – В школу мне надо идти, отстаивать хулиганистую дочку? Как тебя учителя терпят?

– Никуда, мамуля, идти не надо. Я потом объясню всё подробнее. А теперь устала и хочу есть.

Верочка села, привалилась к спинке дивана и расслабилась, а мать ушла в кухню и приготовила дочке поесть.

Она смотрела, как  Верочка с  аппетитом ест, опуская над тарелкой  и  приподнимая  каштановую головку. Мало сказать, что  Валерия Петровна любила своё единственное дитя – она в нём  души не чаяла. Она привыкла заботиться только о дочери. Иногда её пугала мысль о том, что, если бы, не дай Бог, с Верой что-то случилось, она, мать не смогла бы жить на свете. И другая мысль страшила Валерию Петровну, которая давно жаловалась врачу на сердце: что дочка будет делать, если вдруг останется одна? «Такая красавица и умница должна быть счастливой. Я для этого все силы приложу, – думала она. – Вера получит широкое образование, хорошую специальность, выйдет за достойного её серьёзного человека. Вот кому-то выпадет счастье… Только бы не обманул её и не унизил какой-нибудь пустозвон, не ранил бы ей душу. Она доверчивая, пылкая, решительная…»

На шалости Веры любящая мать глядела сквозь пальцы. Она отчитывала  дочку за школьные проказы, но радовалась, что Вера росла неугнетённой, раскованной, вольнолюбивой. Что касалось материальных благ, то они у семьи Гришиных были умеренные: жалование Валерии Петровны в городском совете профсоюзов и пенсия за умершего от фронтовых ран отца Веры (ей было пять лет, когда он умер). На сбережения мать с дочерью купили пианино. На нём Вера училась играть и за него после ужина вдруг присела.

Она заиграла «Сентиментальный вальс» Чайковского, раз-горячилась  и сделала звуки надрывными, несвойственными волшебному вальсу. Мать подошла к ней и остановилась сбоку.

– Что с тобой?

– Погаси электричество. Зажги свечи. – Вера кивнула на свечи в подсвечниках, украшавших старое пианино «Беккер».

– Ничего я тебе не зажгу. Перестань бить с размаху по клавишам, инструмент испортишь.

Вера захлопнула потускнелую крышку и посидела, надув губы. Сидя она обняла мать и приклонила к ней голову.

– Что происходит? – спросила Валерия Петровна, поглаживая дочь по макушке. – Я это не сейчас заметила. Ну-ка, отвечай! – Она приподняла голову Веры за подбородок. – Э! Да ты никак влюбилась без взаимности? Ничего, пройдёт. Это детское. Ты ещё влюбишься  десять раз, а на одиннадцатый по-настоящему. Тогда берегись!

Но её больное сердце встрепенулось.

Не отвечая, Вера поднялась с крутящейся табуретки и засмеялась. Она была переменчиво возбуждена до самой ночи, забавно описывала некоторые случаи в школе, потом сидела унылая, наконец, не приготовив уроки, легла спать.

3

На школьной спортплощадке земля совсем подсохла. В мягком  майском тепле быстро нарастала новая трава и укреплялась листва на деревьях за площадкой. У стены двухэтажной кирпичной школы, под пожарной лестницей дремал уличный лохматый кобель Шарик. Ребята его здесь подкармливали. По гаревой дорожке, топая, как молодые кобылки и жеребчики, бегали под руководством Нестерова ученики десятого класса, в котором училась Верочка. Физрука облегал эластичный спортивный костюм. На груди его болтался судейский свисток. Владимир Иванович выглядел чуть старше рослых мальчишек, бегал со всеми, сбоку, и покрикивал:

– Девочки, девочки, веселее! На носочках! Колени выше! Корпус держим прямо! Ребята, не спешите, не скучивайтесь!..

Дунув в свисток, он скомандовал:

– Пошли шагом! Вдох-выдох! Вдох-выдох!..

После разминки класс исполнял вольные упражнения, бегал стометровку «на время», прыгал в длину и высоту. Физрук часто посматривал на Верочку и, встречаясь с её взглядом, свой отводил. Всю зиму и до сих пор он хотел, но не решался побеседовать с ней по душам.

Из школы донёсся электрический звонок. Уроки кончились. Владимир Иванович отпустил учеников, пригладил спортивный чубчик и поискал глазами Веру. Она пришла «на физкультуру» в синем тренировочном костюме и сейчас вместе с другими ученицами направлялась в спортзал переодеваться. Вера проходила очень близко от физрука. Он пошёл с ней рядом и попросил её приотстать от остальных.

– Мне надо с вами поговорить, – сказал Владимир Иванович. – Жаль, что тогда всё так нескладно получилось. Скоро вы окончите школу, я не хочу, чтобы у вас осталась обида…

– Что вы! – Девушка опустила голову и улыбнулась. – Вы-то в чём виноваты? Это я… Простите меня, пожалуйста, не сердитесь.

Нестеров произнёс смелее:

– Учителю в его положении иногда бывает трудно общаться с учениками. Толкнули бы любого из своих товарищей, старшие покачали бы головами, да и только. А в сущности, ничего особенного, что вы толкнули меня.

Девушка промолчала.

Надоели вам, наверно, учителя хуже горькой редьки, – сказал он. – Вы, я думаю, никогда бы не захотели стать учителем.

– Почему?

– Мне кажется, из вас не вышел бы учитель. Инженер, учёный, доктор, причём хирург, вот что вам больше подходит.

– О профессии я ещё не думала, – сказала Вера. – Может быть, вы правы.

– Вера, послушайте…

– До свидания. – Она заторопилась. – Пожалуйста, не заходите в спортзал, пока мы не переоденемся…

Когда ребята и девчата разошлись по домам, Нестеров вернулся в спортзал, вспрыгнул на брусья у стены и сделал стойку на руках.

Задержавшись в стойке, он подумал о том, что любит Верочку, но никогда ей в любви своей не признается. Никогда!..

Вошла техничка тётя Настя, с ведром, щёткой, тряпкой, и остановилась у двери. Постояла, поглазела на физрука и крикнула:

– Ты никак там остамел? Долго ещё на руках будешь стоять? Слезай, а то грохнешься!

«Ну да, я перевёрнут вниз головой, – спохватился Владимир Иванович.

И спрыгнул.

4

Три года  они с Верочкой не виделись. Однажды осенью, идя в комитет физкультуры, Нестеров заметил её на улице, нагнал,  окликнул и поразился тому, как девушка изменилась, повзрослела.

– Вера! Верочка!.. Вы совсем взрослая! И похорошели так, что не могу выразить! Очень рад вас видеть! Просто очень!..

– Я тоже рада, – ответила она.

– Думал, вы уехали в Москву, – сказал Владимир Иванович, – в МГУ или в Бауманский институт. Вы достойны были лучших вузов. Золотая медалистка, большие способности!.. Маму не захотели оставлять и устроились в родном городе? Ну, наш политехнический считается прекрасным вузом. Вы, конечно, учитесь в нём? У вас были склонности к формулам и железкам.

– Нет, я поступила в педагогический, на физмат. Перешла на четвёртый курс.

– М – м… Почему в педагогический?

– А вы виноваты. Вообще-то я всегда любила возиться с детьми. Последний год в школе работала пионервожатой у третьеклашек. Вы этого не знали. А у себя во дворе соберу, бывало, маленьких и учу их читать, считать или просто что-нибудь им рассказываю.

– Никогда бы не поверил! Вы меня удивили!

– Я ещё, конечно, пораздумывала, на чём остановиться, – говорила Верочка, улыбаясь. – Но вы помогли мне, сам того не ведая. Вы задели моё самолюбие, когда сказали, что я не смогла бы стать учителем.

– Да я не в том смысле, в каком вы поняли!

– Ну, в том что вы мне тогда заявили, уязвляющая нотка всё равно слышалась… А однажды мы встретились на улице с Мамоновой. Помните её?

– Ещё бы! Она и теперь работает.

– Таисия Ивановна, когда узнала, что я в педагогическом, то заохала и говорит: «Верочка, голубушка, зачем вы? Хотите жизнь себе испортить? Ведь это проклятье, наказание, каторга! Вы быстро увянете!» Мне было очень жалко её, и стыдно перед ней и всеми учителями. Я просила прощения и думала: «Не жалею, что пошла в педагогический. Хочу быть учителем». Спасибо, вы меня надоумили. А насчёт моего  уязвления я пошутила.

– Мне тоже нравится работать в школе, – сказал Владимир Иванович, – хотя ребята иной раз на головах ходят. Замечательно, что в склонности к учительству мы с вами абсолютно сошлись…

Навстречу им машины вползали в крутую асфальтовую гору, а попутные катили вниз на тормозах. Над дорогой висели троллейбусные провода. С горы в направлении центра города виднелись несколько церквей, которых по всему старинному городу  сохранилось немало. Церкви скрашивали и одухотворяли скопления новых построек. Придорожные деревья зажелтели. Светило холодное солнце и крапал мелкий дождь. Смоченный город словно потяжелел. Верочка удивлялась тому, что Нестеров вышел на улицу без плаща, в тонком свитере и простоволосым. Сама она надела легкий прорезиненный плащ, голову покрыла шёлковой косынкой, изящные руки  обтянула кожаными перчатками…

 – А я недавно окончил заочную аспирантуру при институте Лесгафта, – скромно сообщил Владимир Иванович. – Диссертацию только не защитил. Пока не готова.

 – Поздравляю! – сказала Верочка. – Желаю успеха в защите диссертации! О чём она? Мне очень интересно!

– Долго рассказывать. Как-нибудь в другой раз. Вы извините, я должен спешить. Бегу в комитет физкультуры, потом на урок, не опоздать бы. Приходится расставаться. Такая досада!..

– Всего вам доброго! А я побегу на занятия в институт. Вот… – Она приподняла кожаную папку, застёгнутую на молнию.

– Вера… – начал физрук. – Не знаю, как всё это сказать… Я, конечно, понимаю, что старше вас… Фу, глупость…В общем, жаль, что мы не можем больше беседовать. Когда теперь увидимся? Мне бы хотелось видеть вас…

– А вы женитесь на мне, – произнесла девушка, невинно глядя серо-голубыми глазами. – Я ведь вас люблю.

5

Проект диссертации Нестерова одни рецензенты хвалили, вторые оспаривали, но общее мнение сводилось к тому, что материал ценный, и автор, без сомнения, удостоится степени кандидата наук, доведя свою работу до ума.

Он ещё студентом задумал это исследование, а за основу взял древнее мудрое рассуждение, вытекавшее из сути вещей: женщина – хранительница очага, мать, хозяйка; мужчина – добытчик, кормилец семьи, заступник. Девушка становится женщиной; юноша – будущий отец.  Все девушки должны быть прекрасны, милы, все юноши сильны и мужественны. Следовательно, ему специалисту по физической культуре, надо развивать у молодых людей их естественные физические особенности. Нестеров пять лет обдумывал, а теперь обсуждал с медиками, психологами и педагогами специальные занятия для школьников разных возрастов. Младших детей разработанные им упражнения сильно не нагружали. Они мало отличались от тех, что молодёжь должна выполнять по утрам. Для девушек же в комплект тренировок он  включил что-то от художественной гимнастики и классического танца, а для юношей – приёмы бокса, борьбы и акробатики. Узкие плечи можно раздать, кривоватые ноги выпрямить, пухлую талию сделать тонкой, плохую осанку хорошей, слабую волю твёрдой, робкую душу смелой, а хмурое лицо улыбчивым. В работе человека над собой залог его красоты, телесного и духовного здоровья. Так считал аспирант Нестеров, муж Верочки…

Каждое утро, в гимнастическом трико, по пояс голый, открыв на холодную улицу форточку, он делал физзарядку и оттачивал специальные движения, которые в двух словах описать нелегко;  боролся и боксировал «с тенью». После упорного труда он обливался лошадиным потом и шёл в ванную комнату под душ…

– Верочка! – крикнул однажды Владимир Иванович из супружеской спальни на другую половину. Там его жена с мамашей Валерией Петровной накрывали завтракать. – Подойди, пожалуйста, ко мне!

Тихую немноголюдную свадьбу студентка и физрук сыграли той же осенью, в доме невесты. Здесь они и жили счастливо уже  с полгода.

– Иду, милый!

И Верочка  поспешила к мужу.

– Возьми, любимая, фотоаппарат, – сказал он, – и сними некоторые мои упражнения. Это мне для диссертации. Завтра, послезавтра снимем остальные.

Так у них сразу повелось – называть друг друга ласково. Диссертацию мужа Верочка давно прочла, восхитилась ею и возгордилась мужем. Фотографируя сейчас его интересные развивающие телодвижения классным аппаратом «Зоркий», она повторяла:

– Какой ты умный! Какой талантливый!..

– Ну вот, – объявил Владимир Иванович в конце съёмки, – рукопись готова, иллюстраций достаточно. Сегодня у нас с тобой важный день: мы завершаем наш первый научный проект. Осталось найти машинистку, чтобы перепечатала текст, всё собрать, ещё раз прорецензировать и храбро защититься на экспертном совете при институте Лесгафта.

– Ура! – сказала Верочка. – Поздравляю! Машинистку искать не надо! Я сама тебе напечатаю лучше всякой машинистки! Чужая женщина так не постарается, как своя! Я много раз пользовалась пишущей машинкой мамы и научилась хорошо печатать. А по фотографиям выполню рисунки-схемы (я и рисую недурно), они скорее западут в память и помогут осмыслить твои упражнения. И зачем выставлять свой образ всем напоказ? Согласен?

– Согласен! Помощница ты моя! Вечером отметим торжество чаем с тортом!

И молодые расцеловались.

За столом они сидели бодрые, светлые; завтракали, поглядывали на часы и улыбались друг другу. Верочка не переставала удивляться и радоваться тому, что она замужняя женщина и не Гришина уже, а Нестерова. Владимир Иванович счастлив был женитьбой на Верочке и переездом из молодёжного общежития в уютную квартиру. Всю юность муж Верочки провёл в общежитиях: сначала при детдоме, как круглый сирота военной и послевоенной поры, дальше при институте Лесгафта, в последний раз в общежитии молодых специалистов в этом старинном городе, куда  «распределился» после института.

В глазах Валерии Петровны затаилась печаль, а бывало, поблескивала непрошеная слеза. Мамаша старалась быть приветливой тёщей, но до конца не смирилась с тем, что дочь вышла замуж внезапно, не окончив института, не посоветовавшись с матерью. Владимир Иванович, правда, оказался человеком вежливым, добрым, заботливым и внешне приятным, но… Простой учитель физкультуры! Сильный физически, но, вероятно, духовно не очень развитый. И, конечно, при такой заурядной профессии бесперспективный. Валерия-то Петровна надеялась, что её родная умница и красавица выберет достойную себя партию: начинающего дипломата, депутата Верховного Совета, молодого генерала… Зять очень удивил её, явившись с виолончелью, и мамаша немного утешилась, когда молодые сыграли дуэтом что-то из Баха и «Полёт шмеля» Римского-Корсакова.

«Где вы, Володя, научились играть на таком… громоздком и сложном инструменте?» – спросила тогда Валерия Петровна. «С малолетства увлёкся спортом и музыкой, – ответил он. – Когда жил в детском доме, пошёл учиться в музыкальную школу. Хотелось играть на аккордеоне. Но классы всех инструментов уже были набраны, оставался класс виолончели»…

Позавтракав, Верочка с мужем опять глянули на часы, вскочили из-за стола и шумно заговорили:

– Ой, ой, ой, нам пора!

Дочь чмокнула мать в щёку и прошептала:

– Мы тебя очень-очень любим! Не скучай без нас!

Зять прикоснулся губами к седому виску мамаши и тоже сказал ей тёплые слова:

– Спасибо за вкусный завтрак!

Верочка быстро надела заячью шубку, берет и обула меховые сапожки, а Владимир Иванович – демисезонное пальто, меховую ушанку и тёплые башмаки. Она поспешила в институт, а он в школу.

6

Весна пришла, как славный традиционный праздник. Форточки в квартире теперь не закрывались. Солнце светило каждый день, и у домочадцев подолгу бывало доброе настроение.

Владимир Иванович неизменно поднимался с постели в шесть часов. Верочка к этому времени оказывалась на ногах и ходила уже не в пресловутом домашнем халате, а в чистом наглаженном платьице и белом кухонном переднике. Пока муж исполнял свой утренний комплекс упражнений, жена с матерью пекли оладьи, творожники, варили кашу или жарили картошку, яичницу, заваривали чай…

Верочка сама чинила электроутюг, радиоприёмник, потекший кран, смазывала скрипящие дверные петли, приколачивала то, что требовалось приколотить – и всё без затруднений, походя, с охотой, песенкой и светлым лицом. Владимир Иванович конфузился, извинялся, что жена работает за него, но часто забывал про мужскую домашнюю работу. Валерия Петровна выбрала случай завязать с дочерью такой разговор:

– Ты опять ходишь с отвёрткой  и молотком? Разве Владимир Иванович не знает свои прямые семейные обязанности?

– Ах, мама! – ответила Верочка. – Я понимаю твои чувства! Ты ревнуешь дочь и думаешь, что в замужестве она не так внимательна к тебе, как прежде! Не сердись на Володю, и на дочку не обижайся! Зять ни в чём перед тобой не виноват! А для меня ты навсегда дорогой близкий человек! Но мы с ним одно целое! Как же мне ему не помочь?..

– Мне тебя жалко! – Валерия Петровна всхлипнула. Ты такая хрупкая! А у тебя своих дел полно: и в институте учишься, и еду готовишь, и бельё стираешь!..

– Может быть, я кажусь хрупкой, – сказала Вера, – но поверь, мамочка, я совсем не слабая. Я сильная, выносливая и помогаю Володе с удовольствием. Он не вырос по-мужски хозяйственным, мастеровитым. Володя был устроен иначе, чем большинство мальчишек. Он рассказывал об этом… Между прочим, заметила, что твой зять прекрасно моет полы и оконные стёкла, лепит пироги и пельмени, чистит картошку, режет лук, прокручивает мясо через мясорубку? Кухонные его навыки меня умиляют.

– В чём же он был устроен отлично от других мальчишек? – спросила Валерия Петровна.

– Ну, ты слышала: он увлекался музыкой и спортом. У него светлый, смелый ум. Мой муж талантливый творческий человек. Разве ты не поняла из наших разговоров, что Володя – учёный? Он подготовил интересную диссертацию и скоро поедет её защищать?

– Правда?

– Конечно! Скоро твой зять станет кандидатом наук, дипломированным учёным! Гордись им!

– Кандидатом каких же наук он станет, если работает физруком?

– Педагогических наук, мамочка! Педагогических! Физрук – такой же педагог, как преподаватели литературы, математики, физики, химии, истории… Он учит ребят укреплять здоровье, развивать свою физическую привлекательность, вырабатывать в себе трудоспособность, бодрость, жизнерадостность.

Валерия Петровна подумала, закатив глаза под лоб, и сказала:

– А ты?

– Что – я?

– Ты-то кем будешь при учёном муже?

– Я? Просто учителем математики и физики. – Верочка ласково улыбнулась матери. – Постараюсь учительствовать хорошо. А учёных в семье хватит одного.

– Но у тебя огромные способности! Тебе так много дано! Все твои учителя в школе об этом говорили! И институтские профессора говорят!

 – А ты, мамочка, думаешь, что детей могут учить малоспособные люди? Нет, обучением их и воспитанием должны заниматься люди очень способные. Кстати, и Володя, как защитит кандидатскую, не уйдёт из средней школы… Будет внедрять свои разработки. А он уже размышляет над учёным трактатом. По секрету скажу тебе название трактата: «Искусство поддерживать гармонию здоровья телесного и психического». Его мозг всегда в действии. Муж полон необыкновенных идей и умеет их выражать, обосновывать, так как много читает и хорошо пишет. Володя – настоящая творческая личность; а я заурядна в своих способностях. Таких, как я, умниц полно, он же индивидуален. Понимаешь?.. Моя роль: изо всех сил поддерживать талантливого мужа, беречь его, создавать ему условия для работы. Зачем лишний раз отвлекать его, например, просьбой ввернуть перегоревшую лампочку? Я   и сама вверну…

Валерия Петровна заново узнавала дочь. Она поражалась взрослости Верочки, её зрелым рассуждениям, готовности преданно служить мужу. Куда подевалась милая баловница?.. Мать Веры стала думать о зяте очень уважительно. «Как же я сама не заметила в нём ничего яркого? – спрашивала она себя. – Удивилась только, что физрук на виолончели играет».

Конечно, она видела, что Верочка и Владимир Иванович нежно любят друг друга. В этом смысле дочь вышла замуж «удачно». Матери нравилось, как красиво молодые проводили свободно  время. На радость ей они нередко играли какой-нибудь дуэт, звали мамашу в кино, в театр, на художественные выставки. Ноги Валерии Петровны были маловыносливые, и она не пускалась в дальние походы, но одобряла то, что зять с дочерью много ходили пешком, набирались сил…

 Делать по утрам зарядку Верочка ленилась, но зимой весело скользила за мужем по лыжне в лесопарке; когда же настало лето, она с наслаждением плавала в реке у железнодорожного моста – Нестеровы гоняли к нему на велосипедах. Они ходили вдвоём  на рыбалку, по грибы и в живописных местах далеко за городом  устраивали себе пикнички.

Однажды  сели на лесной опушке под берёзой, в виду своего города, раскинутого по холмам. Разложив на тряпице сухой паёк: помидоры и огурцы, крутые яйца, лук, хлеб, соль, – молодые начали перекусывать, запивая квасом прямо из бутылки. Их лица, разгорячённые долгой ходьбой  и солнечным жаром, приятно обдувал ветерок. Берёза  над  головами  похлёстывала листочками, её ветки покачивались, и светотень под деревом  сжималась и растягивалась. По луговой траве за опушкой пробегала мягкая волна. В траве вилась тропа к шоссе, к автобусной  остановке.

Поев, Верочка растянулась на траве, а голову в платочке положила  мужу на колени.

– Хочу сообщить тебе одну новость. Она  закрыла глаза и улыбнулась.

– Хорошую? – спросил Нестеров.

– Чудесную! Главную!

– Главную? Что же это за новость?  Жду с нетерпением!

Главная новость у молодых супругов во все века одинакова. Мужья  терпеливо дожидаются, когда жёны объявят им её.

– Ношу в себе, милый, нашего малютку, – сказала Верочка  и стала разглядывать птичьи пёрышки в небе.

 Муж убрал свои колени из-под её головы, вскочил с места и, как кошка, полез на берёзу. Добравшись до верха, он победно  вскинул  руки, и во весь голос прокричал:

– Ура!  Ура!  Ура!

Жена поднялась с земли, испугалась и отчитала мужа:

– Ты с ума сошёл! Ведь сорвёшься! Слезай сейчас же! Только осторожнее!

– Не слезу! – ответил он. – Взмахну крылами и полечу!

7

Ребёнок родился, лишь зацвела  новая весна, мальчик, четыре килограмма, двести  граммов.  Владимир  Иванович  съездил  в Ленинград, с блеском ответил на вопросы  экспертной комиссии и  стал кандидатом наук. Верочке, выпускнице  института  хотелось отпроситься у декана  и съездить с мужем, послушать защиту, но ребёнок (Мишей назвали) был ещё сосунком, и мать не могла на время оставить его с бабушкой.

В честь нового кандидата собрались  воскресным днём  гости, принесли шампанское и цветы. Все, кроме Верочки, выпили вина – ей, кормящей матери, было нельзя. Бабушка ушла из-за стола в другую комнату, к внуку. Гости завязали разговор вокруг  диссертации  и автора.

Слово взял физрук Иван Молчанов.

– Те, кто не смог сегодня прийти, передают  тебе, Володя, физкульт-привет: Нефёдов, Сорокин, Малинин!.. Мы тебя уважаем! Сообща жмём руку! Диссертация  твоя  лично мне  пришлась по душе. Главная её мысль ясна: женщина должна  быть женщиной, а мужчина  мужчиной. Я бобыль и ищу себе жену спортивную, как сам, но не взял бы, например, чемпионку мира по  штанге. Зачем мне её известность, мускулы, бычья сила? Хочу, чтобы любимая  была просто  женственной, стройной, нежной, ласковой  и, конечно, хозяйственной, хочу, чтобы  нуждалась  в моей  помощи и защите…

Нестеров  слушал, улыбался. Верочка сидела   рядом с ним и тоже улыбалась.

– У нас ребята любят, когда девчонка – свой парень, – сказал Валя Мельников, сокурсник Верочки, известный  в области  гимнаст. К лацкану его клетчатого пиджака был прикреплён  бронзовый  прямоугольник: знак мастера  спорта  СССР. – Наши девчонки не  отстают от парней. В походе они и вещмешки таскают, и дрова для  костра рубят, и на лодке  гребут.

– Тут ничего  особо мучительного нет, – опять заговорил Молчанов. – Необходимая работа – и всё. Лёгкая  или тяжёлая  в зависимости  от обстоятельств. Я о другом толкую.  Женщины не должны во всём подражать  мужчинам, ошарашивать  общество  умением поднимать штангу, играть в футбол, драться  на ринге. Противно  смотреть на  культивированных  мужичек. Некоторые из них хвастают ещё тем, что  умеют пить  курить  и матом ругаться.  А женоподобные мужики  ещё  противнее:  ручки-ножки  тонкие, плечики  узкие, мордашка  бабья, вечно жалуются  на что-то  истеричными  голосами  и поднимают не больше  килограмма.

– Я бы  призвал  всех  женщин  становиться домашними хозяйками, а  мужчин  единолично содержать свои семьи, – скромно высказался  физрук  Титов  Клим. – Много  бы от этого  прибавилось  обществу пользы.

Как все физруки, Молчанов с Титовым были  свежими, моложавыми, подтянутыми мужчинами. Работали  они физруками немало  лет, больше, чем Нестеров.                 

 – И то, что  с запада  идёт мода на женские  брюки, мне тоже  не нравится, – ворчливо  добавил Молчанов.

– Так ведь удобно, – сказал  студент-гимнаст, постриженный,  как малолетний мальчишка, очень  коротко, с зачёсом на лоб. – Вы консерватор.

– Может, и удобно, но пошло. Пусть я консерватор, но скажу  так: многое удобнее  того, что давно принято. В жару вон лучше ходить голым, чем одетым, однако все одеваются.

Пришли  с поздравлениями  ещё  Старостина Зина и  Никитская  Лида, сокурсницы Верочки, как Валентин  Мельников. Никитская, девушка озорная  и азартная, крикнула:

– Я за полное равенство  женщин  с  мужчинами!

– Не кричи! – сказала  Старостина. – Ребёнок в соседней комнате  спит!

– Полное  равенство  уже есть, – бросил ироничный Молчанов. – В Китае один мужчина  пацана  родил. В  газете об этом  писали.

– Не родил! Не родил! – быстро заговорила  Старостина, толстенькая и кудлатая, в отличие от изящной гладковолосой  Никитской. – К  его внутренним  органам, когда мальчик был в материнском чреве, каким-то чудом прирос  близнец.  Близнец не развился, а через  много лет выявился!

– Родил  да  и  всё, – сказал  Молчанов. – Что там…

Все посмеялись, но дальше  ударились в дискуссию о том, хорошо оно – равенство  общественного поведения мужчин и женщин или плохо.

Сторонники полного равенства – сокурсники Верочки – доказывали, что профессиональное равенство  необходимо  и возможно. Есть среди женщин не только шофёры, трактористы, электросварщики,  но  и политические деятели, академики, директора институтов, журналисты-международники, укротители тигров, морские капитаны,  знаменитые парашютисты, командиры авиалайнеров, даже женщина-космонавт. Наконец,  пусть не у нас, а за рубежом, женщины играют  в футбол, регби, борются, боксируют, поднимают штангу, нанимаются каскадёрами. А многие мужчины  неплохо варят, вяжут, вышивают, пеленают малышей, работают доярами, медбратьями, официантами, портными, косметологами, продавцами, исполняют женские роли в театре…

– Женщина должна быть женщиной, мужчина  мужчиной –  вот  и вся мудрость, данная природой, – нажимал на своё  физрук Молчанов.

– Это правда, – вторил ему Титов.

– Стоп! – сказал Нестеров  и вскинул руку. Гости умолкли.– Вы, друзья  мои, взялись обсуждать диссертацию, но  съехали на старую заболтанную тему, в разные времена повёрнутую так или иначе. Я-то написал не о разграничении  прав и обязанностей  между  женщинами   и мужчинами, а о том, что  общественные роли  мужчин и женщин должны смелее определяться их  физиологическими  особенностями. А специалисты  по физическому  воспитанию людей, заключил я своё размышление, призваны помогать людям  использовать  и совершенствовать их физиологические особенности.

– Прекрасную диссертацию мой муж написал! – сказала  Верочка. – Единственную в своём роде! Он  ещё немало  напишет! Лично я считаю, что женщина  прежде  обязана  стать хорошей женой  и матерью! Всё остальное для неё вторично!

– Вот это жена, так жена! Мне бы такую! – воскликнул физрук  Молчанов.

И все восхищённо посмотрел на Верочку.

– Счастливец ты, Володя! – сказал Молчанов. – Везунчик! По-дружески тебе завидую! И жена твой лучший друг и товарищ, и на работу ходишь, как на праздник, и диссертацию защитил, и сына родил. Все мы тебя с рождением  сына  тоже поздравляем!

– Я человек счастливый, – ответил Нестеров. – Извините, друзья, что говорю об этом, но вы прежде меня заговорили!

– А я ещё счастливее! – сказала Верочка. – Спасибо, дорогие,  за все поздравления!.. Хотите  нашего  сынка  посмотреть? Гляну  пойду, как он там. Должен  бы уже проснуться.

Она встала из-за стола и пошла в другую  комнату; но тут  же вернулась и поманила гостей.

Все последовали за ней, тихо вошли к младенцу и благоговейно  замерли. Миша очнулся от полуденного  сна  и пытался встать в своей глубокой кроватке, цепляясь за деревянную  решётку. Его пухлые ручки и ножки были перетянуты  складочками, щёки со сна  порозовели. Он засмеялся беззубым ртом, поприветствовал  незнакомых дядей и тётей. Бабушка то-то ворковала над ним сладким голосом.

Увидев компанию во главе  с дочерью и зятем, Валерия Петровна  умилённо  сказала  о внуке:

– Мы  хорошо  поспали. Сейчас оденемся и погуляем. А потом мама нас покормит своим молочком.

Верочка  под  мышки  вытащила ребёнка из кроватки и  покачала  вверх-вниз, слегка  подкидывая.           

– Прыгнули высоко-высоко! Улетели далеко-далеко! Ах, ты мой физкультурник! Весь в папу! – приговаривала она.

Миша радостно взвизгивал. От матери он потянулся к отцу.

Наглядевшись на ребёнка, гости поняли, что нужно дать хозяевам отдохнуть, и простились с ними.

8

Верочка окончила институт, несколько лет проработала  в школе и познала отрадные и  неутешительные  моменты  учительского  труда.

– Ах, лентяи! – жаловалась она как-то  раз мужу  на учеников. – Порой кажутся просто бестолковыми! Сколько я готовлюсь, внушаю им, изо всех сил  стараюсь, и всё вдруг оказывается зря! Не знаю, что с ними случается! Перестают учить! Спрашиваю  сегодня Толю Сенина, Лиду Степанову, Огнева, Чеснокова – никто прилично не ответил урок! Всем с досады поставила двойки! Завуч упрекает: много двоек!  А что я могу поставить?.. Как экзамены  будут сдавать? Ну их! Не хочу больше видеть!..

Речь шла о десятиклассниках, заленившихся  незадолго до экзаменов на аттестат зрелости. Верочка ходила по комнате и говорила. Муж слушал  и думал о том, что не раз за последние годы  жена так же страстно  нахваливала учеников, как теперь ругала. «Прелестные! Старательные! Молодцы!» – вот как она о них отзывалась. «Умненькие! Хитренькие! – рассказывала она. – Приходила комиссия гороно, сидела у меня на уроке. Я беспокоилась, а они работали  лучше, чем всегда». А недавно в классе, где Верочка была  классным руководителем, ребята  поздравили  её с днём рождения, и она их назвала мужу лапушками. «Захожу в класс, а лапушки мои  встают из-за парт такие светлые, чистые, принаряженные. Валя Белкина, староста, выходит с букетом тюльпанов и произносит: «Дорогая Вера Геннадьевна! Поздравляем!..»

– Что же ты их ругаешь! – спросил Владимир Иванович. – Помнишь, как совсем недавно яростно хвалила?

– Нет, они меня сильно огорчили, – ответила Вера. – Ничего не учат. Стали большие. Весна. Влюбляются. Им не до учёбы.

– Нам тоже.

Он взял её за плечи. В открытую форточку дул прохладный воздух, доносивший запах таяния снегов. Над окном ворковали голуби. Когда супруги собрались поцеловаться, прибежал сын и протиснулся между ними. Верочка отступила от мужа. Он наклонился над Мишей. Мальчик тоже наклонился, просунул кисти рук себе между ножек и ткнулся головой отцу в колени. Владимир Иванович рывком поднял сына за торчащие из-под попки ручки и  тот развернулся головой вниз, смеясь от удовольствия. Это упражнение у них с папой называлось «петлёй Нестерова». Они проделывали его не раз.

– Ставь ребёнка ноги, – сказала Верочка. – Не то ему кровь к голове прильёт.

– Ничего с ним не случится, – ответил Владимир Иванович. – Зато разовьёт гибкость тела, смелость и вестибулярный аппарат…

Накануне Дня Победы она устроилась в своей комнате на полу, откинув ковёр. Перед ней лежал чертёжный лист, прикнопленный к половицам, сбоку – коробочка с акварельными красками и стакан с водой. Смачивая кисточку в замутившейся воде, Верочка рисовала. Сын ползал на коленях возле матери и заглядывал ей под руку. Муж, занимаясь докторской диссертацией, выходил из-за письменного стола отдохнуть, приближался к жене и, встав над её плакатом, думал: «Какая талантливая!»

– Не подсматривайте! Не подсматривайте! – говорила Верочка.

Но муж и сын подсматривали, и Миша восторженно вскрикивал и хлопал в ладошки.                       

Верочка готовила домашний плакат, посвящённый Дню Победы, как нередко готовила плакаты к Новому году и к Первому мая, и к другим праздникам. Она смело фантазировала, махала кисточкой, и на бумаге рядом со взрослым солдатом довершался зелёной краской малолетний солдатик. Оба, отец и сын, вышли смешными. Папе пилотка не налезала на голову, а мальчишке она сползла глаза. Оба отдавали честь, тянулись изо всех сил и улыбались от уха до уха. Под рисунком Верочка размашисто написала  алой краской: «Слава советским воинам–победителям! Мужчины семьи Нестеровых готовы защищать Родину!»

– Это мамочка нарисовала! Мамочка моя! – радостно закричал Миша, вскочил на ноги и попрыгал на месте.

– Пусть сохнет! Не трогайте! – скомандовала она и пошла в ванную комнату мыть  кисточку, стакан и руки.

«Всё умеет, всё ей удаётся, – подумал Владимир Иванович. – Если за что-то взялась – исполнит безукоризненно. Клеит из картона макеты геометрических тел. Смастерила атомную решётку, установку по изучению законов оптики. Какие-то настенные таблицы и графики создала. Её наглядными пособиями по математике и физике пользуются коллеги. Моей жене требуется размах. Ей надо заниматься наукой».

– Настоящая плакатная художница! – сказал он, когда жена вернулась в супружескую комнату. – Здорово ты нас с Мишкой изобразила! И смешно, и величественно! Спасибо, дорогая!

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – закричал мальчик и попрыгал бойчее прежнего. – Дай мне!

Он потянулся к плакату. Верочка сказала:

– Подожди, сынок! На нём краска не высохла, может размазаться. Давай положим плакат на шкаф, там он быстрее высохнет. А потом повесим его на стену. Папа, помоги!

Муж аккуратно взял плакат за края и забросил его на платяной шкаф.

– Я ведь вас люблю  и  рисовала  с  любовью, – сказала ему Верочка и чмокнула мужа в щёку. Она повела Мишу за руку в другую комнату, говоря на ходу: – Пойдём к бабуле. Не будем папе  мешать…

Владимир Иванович опять сел за письменный стол у окна. Не оставляя преподавание в школе, он пятый год развивал научную тему, название которой Верочка некогда шепнула матери по секрету: «Искусство поддерживать гармонию здоровья телесного и психического». Рукопись пухла. Простую идею о том, что физическое и психическое развитие человека зависит одно от другого, следовало хорошенько осмыслить, обосновать, подкрепить фактами.

«Человек с хорошей осанкой и приветливым лицом – чаще всего добрый человек, спокойный, уверенный в себе, честный, искренний, отважный, великодушный, – писал Нестеров. – Тот же, кто движется несогласованной  уродливой  походкой, держит голову в плечах, рыскает глазами – субъект робкий, озлобленный, коварный, замкнутый, порочный. Посмотрим же, как разработанная мной спортивная система постепенно умаляет психические и физические недостатки ребёнка.

Юра К., из «неблагополучной» семьи. Курил, сквернословил, пробовал спиртное. Характером был недобр, недоверчив, подловат. Пьющие родители били мальчишку, унижали. Он их презирал, ненавидел. Состоял на учёте в милиции за хулиганство и мелкое воровство. Прежние физические данные: тело сухое, тощее, непропорциональное, плечи узкие, приподнятые, грудь впалая. Движения резкие, нервные. В четвёртом классе стал заниматься (под большим нажимом) по моей программе психо-физической гармонии. Занимается три года. Увлёкся лёгкой атлетикой. Бросил курить. Окреп. Стал  улыбаться. С товарищами в последние годы дружит. Вступил в комсомол. Сдал нормы ГТО. Нравится девчонкам. Не злобится на родителей.

Лариса  В. Работаю с ней второй год. Начальные характеристики: капризная дурнушка, плаксивая, кляузная. Нижняя губа отвисает. Привязалась ко мне. Доверяет тайны, рассказывает, как худо в их многодетной семье между отцом и матерью. Стала носить школьную форму (до того от неё отказывалась, одевалась неряшливо), пришила к платью белый воротничок. Меньше куксится, жалуется. Тщательно расчёсывает и заплетает волосы. Лицом становится милее и фигурой пригляднее…»

Тихо вошла жена. Он её услышал, отвлёкся от диссертации и заговорил:

– Когда, милая, займёшься наукой? Ты мне обещала. Теряешь время. Валерия Петровна ушла на пенсию. И с ребёнком нашим есть кому посидеть, и домашним хозяйством мамаша занимается охотно. Ты бы воспользовалась удачным стечением обстоятельств.

– В ближайшее время я, точно, в аспирантуру не поступлю, – ответила Верочка. – Видишь ли… Мне бы сперва хотелось, чтобы у  Миши были брат или сестра. Не знаю, как ты отнесёшься…

– Что, уже будет? – вскричал Владимир Иванович.

– Да! Ты ведь рад? Правда?.. А когда же ещё рожать? Надо, пока молодая! Учёба подождёт! Не сердись! Я кажусь тебе глупой, да? Но я так счастлива!

Он поднялся со стула, схватил жену в охапку и произнёс:

– А я-то как рад! Хочешь, пройдусь на руках в другую комнату и обратно?

9

… Постарела, расхворалась и умерла Валерия Петровна. Незадолго до кончины она не находила сил заниматься домашним хозяйством, двигалась с тяжёлой одышкой, держась за сердце,  и доживала свой не слишком долгий век под наблюдением врачей. Зятя она полюбила, возгордилась им перед друзьями и знакомыми. В речь её вошло: «Наш Володя» и «Мой зять Владимир Иванович». Дальше следовало перечисление его умственных, нравственных и профессиональных достоинств.

– Бедная! Хорошая моя! – причитала Верочка на похоронах матери, обливаясь слезами. – Как я теперь без тебя?

– Прекрасная была женщина! Земля ей пухом! – говорил Владимир Иванович и утешал жену, гладя её по голове: – Не плачь! По умершим не надо убиваться. Так считают верующие люди.

– Жалко бабушку, – вторили им  уже большие дети. – Заботилась о нас, беспокоилась, как бы не простудились, не остались голодными…

Ко времени её смерти Миша достиг шестнадцати лет, брату его, названному Колей, исполнилось одиннадцать. Владимир Иванович защитил докторскую диссертацию, но снова остался работать в средней школе.

По-прежнему он мыслил свежо, самобытно, писал интересные научные статьи, выходившие и за рубежом, много занимался со школьниками и твёрдо вставал с постели в шесть часов. Сыновей поднимал тоже в шесть.

– Раз-два-три-четыре!.. Раз-два-три-стой! – размеренно считал Владимир Иванович по утрам  в  большей  из  комнат.

Верочка готовя завтрак, на минуту выходила из кухни и с улыбкой глядела в притвор двери, как её «мужички», все по пояс голые, бодрые, складные, дружно выполняли заданные отцом упражнения. Сама она так и не приучилась к утренней гимнастике…

Сыновья Нестеровых любили круг семьи. Они беседовали с родителями о жизни, о событиях в стране, читали  с ними книжки из семейной библиотеки и слушали домашние музыкальные концерты. Теперь Нестеровы вчетвером гуляли по лесам и полям, купались в реке, ездили в загородном парке на лыжах, и, если младший сын уставал  на лыжне, отец протягивал ему лыжную палку и тащил мальчика на буксире.

Миша рос серьёзным, дисциплинированным, благоразумным. Он собирал по полям камни, коллекционировал их и думал поступать в геологоразведочный институт. Старший сын Нестеровых увлекался борьбой. В Коле серьёзности и благоразумия оказалось маловато, зато безрассудной смелости, проворства, охоты поиграть с огнём было хоть отбавляй. Спортом серьёзно он не увлёкся никаким, но по мелочи и бегал, и прыгал, и на лыжах ходил, и боксировал. Летом Коля лазал по деревьям и пожарным лестницам; а высшим его верхолазным успехом было восхождение на стрелу подъёмного крана, на самую её оконечность. Возле строящегося дома, когда работы на нём к вечеру завершились, он однажды   собрал мальчишек, и полез выполнять свой поднебесный номер. Толпу малолеток под стрелой крана и обезьянку на стреле заметил сторож объекта, он вызвал милицию. Когда Коля сошёл на землю, участковый милиционер схватил его за руку, отвёл к родителям и сказал:

– Он у вас цирковой артист, воздушный гимнаст, работает без сетки. Забрался на стрелу подъёмного крана. Присмотрите за ребёнком, иначе будем штрафовать.

– Хорошо. Спасибо. Учтём, – отвечали родители и сдерживали проявление бурных чувств. – Мы знаем неповторимые особенности его поведения и следим, чтобы сынок не слишком их показывал, а тут недосмотрели.

Но лишь милиционер ушёл, как Верочка кинулась к младшему сыну со словами:

– Зачем?.. Ну зачем тебя понесло на кран? Да ещё на стрелу! Неужели не сообразил, как это опасно? Думаешь ты, прежде чем что-то сделать?..

– Не знаю, зачем понесло, – хмурясь, ответил мальчик. – Захотелось полезть – и полез. Что-то меня поманило. Не было сил стерпеть.

– Ответ исчерпывающий и до конца понятный, – сказал Владимир Иванович. – «Захотелось полезть – и полез… Не было сил стерпеть». Несомненно, наш младший – прирождённый монтажник-высотник.

– Не, я не монтажник. Я космонавтом стану, когда вырасту. – Коля оживился и вскинул голову  с торчащими русыми вихрами.

Миша тоже стоял здесь над Колей. Он ему солидно заметил рождавшимся ломким баском:

– Космонавт должен уметь владеть собой, своими чувствами и мыслями. А ты, как тебе вздумается, так и поступаешь.

– Ты уже однажды падал с дерева! – выговаривал младшему сыну Владимир Иванович. (Было в мальчишеской жизни Коли с год назад такое опасное падение, когда на дереве под ним  обломился сучок.) – Мало тебе этого? Хорошо, отделался ушибами, а мог бы поломаться! Не смей больше лазать по верхам! Слышишь? Сам берегись и родителей не пугай смертельными трюками! Посмотри, как мама разволновалась! Дышит тревожно, со слезинками в глазах!

Вера потёрла глаза кулачком, схватила Колю и прижала к себе.

– Сынок! Пожалуйста, будь разумнее, осмотрительнее! Очень прошу тебя! Бери пример с Миши!..

Летним погожим днём к кирпичной четырёхэтажке, к подъезду, где проживали Нестеровы, подкатила полуторка. Усатый шофёр Гоша Ремизов привёз себе что-то из мебели, скрытое под упаковочным картоном. Коля с товарищами гонял во дворе футбольный мяч. Когда Ремизов выгрузился с помощью домочадцев и опять сел за руль, Коля подбежал к нему и крикнул:

– Дядя Гоша! Прокати!

– Ладно, иди в кабину! – ответил шофёр. Он был ближайшим соседом Нестеровых и относился к ним дружески.

– Не, я хочу наверху! – сказал мальчик. – Чтобы с ветерком!

– Ну, полезай!

Коля живо забрался в кузов, встал у кабины и помахал ребятам.

Полуторка начала разворачиваться и проехала задним ходом. В конце двора торчали два столбика, и меж ними была натянута бельевая верёвка. Кроме нескольких прищепок ничего на верёвке не висело. Кузов машины крутанулся под ней свободно, а стоявшего  Колю она зацепила и обожгла ему шею. Не успел мальчик опомниться, как верёвка выкинула его из кузова на землю.

У Нестеровых наступили каникулы, и вся семья была дома. Услыхав через открытую балконную дверь крики и причитания во дворе, Верочка обеспокоилась и вышла на балкон. Она увидела, что её ребёнок лежит на земле около заведённой машины, вскрикнула и побежала на улицу, а за ней, топая по ступенькам лестницы, бросились Владимир Иванович и Миша.

Возле Коли собрались несколько  детей и взрослых. Перепуганный шофёр что-то пытался им объяснить, но не мог толком связать слова. Челюсть его вздрагивала. Вера опустилась перед мальчиком на колени. Она осторожно ощупывала его и спрашивала глухим напряжённым голосом:

– Коленька! Сынок! Что случилось? Где болит?..

Он стонал, охал, всхлипывал.

Отец попробовал взять его на руки, но сын закричал от боли.

Кто-то успел позвонить в «Скорую помощь». Прибыла больничная машина. Санитары на носилках занесли в неё Колю. Врач разрешила сопроводить ребёнка в больницу, и машина быстро уехала.

Для Нестеровых настало унылое время.  Они думали о Коле, и всякие дела клеились у них не очень хорошо. Мать пропадала в больнице у сынишки, ухаживала за ним вместо санитарок и сама прибиралась в четырёхместной палате. Коля сломал голень правой ноги. Врачи сообщили родителям, что перелом «сложный». Они загипсовали мальчику ногу, проткнули под щиколоткой стальным стержнем, концы которого выступили из ноги, и подняли её на костоправный станок. К концам стержня был прицеплен тросик, дальше он проходил через блочок на деревянной стойке и опускался за изножие кровати. К тросику подвесили несколько гирек. Это лечение сломанной ноги называлось вытяжкой.

– Терпи, солдат! – сказал пожилой детский хирург и мигнул сквозь очки. – Тебе необходимо подержать ногу на этом станке, чтобы не сместились части сломанной кости, иначе будешь потом хромать. Постараемся как следует вылечить тебя. Забудешь про свой перелом и станешь опять бегать и прыгать, если сейчас правильно себя поведёшь.

– Спасибо, товарищ доктор, – с мокрыми глазами пролепетал Коля. – Я потерплю. Только не знаю, вытерплю ли…

Верочка ухаживала за сыном всё лето. Она насмотрелась на муки своего ребёнка и увидела ход его выздоровления. Постепенно Коля привык к  «вытяжке» и успокоился. По указанию врача медсёстры снимали одну за другой гирьки, подвешенные к тросику, и больной ноге становилось легче. Наконец Коля испытал блаженство освобождения от станка, а к осени доктор скомандовал снять с него гипс и отпустить пациентика Нестерова домой. Мальчик успел даже, опираясь на стариковскую палку, явиться первого сентября на занятия в шестой класс…

Верочка переменилась, заметил Владимир Иванович. В её взгляде мелькали тревога, печаль и виноватость. Иногда муж так читал выражение её глаз: «Я забыла после смерти матери, что возможно другое несчастие, и мало тревожилась  о здоровье  близких».

Но зимой она радостно сообщила мужу, что опять ждёт ребёнка. Нестеров ответил, что, безусловно, он тоже рад; однако не многовато ли: трое ребятишек для них с Верочкой, людей очень занятых, и не поздно ли его жене рожать?

– Что ты? – воскликнула она. – Рожать можно, пока рожается! А мне нет и сорока! Какое это счастье – дети! Они не могут быть в тягость! Нам бы ещё девочку! Ты очень настаивал, чтобы я пошла в аспирантуру, защитила диссертацию, но зачем это мне, скажи, если я всей душой, всем существом просто мать семейства и школьная учительница? Больше всего, Володенька, я люблю дом, семью. Обожаю заботиться о вас, моих дорогих, делать вам приятно. Ну, и охотно учу школьников физике и математике. А ты спокойно занимайся наукой.

Опять родился мальчик.

– Это Алёша Попович-Нестеров, – сказал Владимир Иванович. Он осторожно взял из рук Веры плотно спелёнутого младенца и спустился с женой и сыновьями по ступенькам роддома к своей машине. – Теперь у нас три богатыря. Полный комплект.

Так и назвали младшего – Алёшей.

10

– Мама и папа, не волнуйтесь за Лёху. Идите, куда собрались, делайте, что вам надо. Мы посидим с ним, – говорили Миша и Коля.

– Спасибо, мальчики, – отвечали родители. – Как бы мы обошлись без вас, таких замечательных помощников?

Нестеровы взяли для младенца неплохую приходящую няню – Лорой она звалась. Если ни Лоры, ни матери с отцом дома не было, о ребёнке заботились его старший и средний братья. Они таскали Алёшу на руках, возили на прогулку в коляске, подкармливали молоком из бутылочки с мерными делениями и соской; даже меняли ему пелёнки. Миша в десятом классе заработал первый спортивный разряд по вольной борьбе. Юношу рослого, плечистого и по-взрослому степенного незнакомые люди, когда он катил по улице коляску с малышом, нередко принимали за молодого папашу. Некоторые любопытные совали носы в коляску:

– Мальчик у вас или девочка?

– Сам не пойму, – отвечал Миша.

– Как так?

– А вот так. Загадка природы…

Несмотря на солидную внешность, он бывал озорным, весёлым. Иногда старший брат грубовато подшучивал над средним. Однажды он пообещал ему показать луну прямо сейчас, белым днём, в своей квартире; снял пиджак и велел глядеть изнутри пиджака в пустой рукав, который поднял и придержал сверху. Коля стал смотреть. Миша вылил в рукав  стакан воды и облил  Колю. Средний брат откашливался, вытирался полотенцем и злился, а потом хохотал вместе с Мишей. Другой Мишин аттракцион заключался в обманном приклеивании тарелки с водой к потолку, якобы по закону физики. Он подпёр тарелку подметальной щёткой с длинным черенком, попросил Колю подержать, а сам сел есть хлеб с мёдом. Тарелка не приклеивалась. Коля устал держать. Миша пожалел его, сам попробовал опустить тарелку, но уронил на себя и облился водой. Опять смеялись вместе.

Были и другие аттракционы. Про каждый братья забавно рассказывали отцу с матерью.

– В кого они у нас такие, не пойму, – говорил Владимир Иванович жене. – Мы с тобой, конечно, тоже не буки, а люди вполне жизнерадостные, однако всё же не комедианты. Но в том, что оба по нашим стопам не пойдут, можем быть уверенными. Одна надежда – на младшего.

– Но это и хорошо! – отвечала Верочка. – Пусть идут своей дорогой! И прекрасно, что они такие весёлые и дружные! Нам очень повезло с детьми. Они старательно учатся, заботятся друг о друге и нам с тобой помогают. Рады, что мы их попусту не одёргиваем, чувствуют себя свободно и растут простодушными, добрыми и весёлыми…

От старшего иногда попахивало табаком и вином. Мать беспокоилась, как бы Миша не закурил по-настоящему и не набаловался выпивать с какими-то неизвестными ей его дружками; но она не решалась вызвать повзрослевшего сына на откровенный разговор и мужу ничего не говорила, чтобы он тоже не разволновался. Владимир Иванович сам всё увидел и сказал сыну без свидетелей:

– Если нашёл себе весёлую денежную компанию и якшаешься с ней, куришь и выпиваешь, то это, прежде всего, глупо, так как попусту проводишь время. Во-вторых, в праздной жизни утрачиваешь спортивную форму. В-третьих, связавшись с золотой молодёжью, идёшь у неё на поводу и теряешь чувство собственного достоинства. В-четвёртых, подаёшь скверный пример Коле. В-пятых, в хмельной компашке легко оступиться и обрести дурную репутацию, после которой хорошую можно не вернуть. Мало?..

Миша с повинной головой и краской в лице выслушал отца. 

– По настоящему-то я не курю и не выпиваю; но попробовать было интересно, – ответил он. – Я, папа, всё понял и обещаю больше весёлую жизнь не вести, не пить и не курить. Изо всех сил буду готовиться к поступлению в институт.

– Вот это по-мужски! – сказал Владимир Иванович. – А то уж я думал подстеречь вас где-нибудь и расправиться с вашей шатией-братией.

– А как бы ты расправился? Кулаками?

– Для начала попробовал бы с архаровцами потолковать о моральном облике советского молодого человека. Если бы не помогло, сообщил бы в школу, в комсомольскую организацию о том, какой эти ребята ведут дурной образ жизни, пока их не видят отцы, матери и учителя. А стали бы оскорблять, полезли драться, то и помахал бы кулаками. Теперь работу по воспитанию сомнительных приятелей поручаю тебе.

– Я, конечно, с ними поговорю. Но кулаками-то, папа – непедагогично.

– Когда надо – педагогично. Если тебя оскорбляют и бьют, нужно давать сдачи.

– Ну, папа!..

Миша сдержал слово. (Он потом и взрослым мужчиной не пил спиртное  и не курил.)  Верочка сказала мужу:           

– Ничего! С кем не бывает! Он всё же ещё мальчишка, а мальчишкам хочется показать себя друг другу крутыми и бывалыми! Хорошо, что ты не ругал его и не позорил, а то он мог замкнуться.

11

– Твой вид, дорогая, мне в последнее время очень не нравится. – Владимир Иванович рассматривал её лицо, разгадывал его выражение. – Приходишь из школы унылая. Осунулась, побледнела, но о том, что переживаешь, молчишь. Что с тобой?

– Ничего особенного, – ответила Верочка. – Кое-какие неприятности по работе. Зачем о них рассказывать? Надо – о приятностях.

– Нет, расскажи!

– Ну, хорошо. Всё очень просто. У нас другая завуч. Прежняя, Ольга Тимофеевна ушла на пенсию. Новая, Белкина – женщина совсем молодая, но удивительно самоуверенная и резкая. Поработала в Конго, в школе при советском посольстве и, наверно, решила, что теперь она важная птица. С ней избегает сталкиваться и директор. Работник она, конечно, толковый, знающий, но говорит с учителями как командир с солдатами: «Представьте планы уроков!» – «Зайдите и объясните!» – «Плохо работаете! Я вас научу!» Так и ждёшь услышать от неё: «Ать, два!» – «Лечь!» – «Встать!» – «Смирно!» – «Бегом!» Надменной бывает, бестактной. Ираида Павловна, старая учительница как-то раз мне жалуется: «Вы знаете, Белкина смотрит в учительской мои планы уроков и полупрезрительно говорит: «Скверные планы. Даже с грамматическими ошибками». Разве нельзя было сказать мне об этом одной?

– Белкина тоже преподаёт физику с математикой, – продолжала Верочка, – и вот начала заходить ко мне в физический кабинет, как хозяйка. То прибор возьмёт без спроса, то отрезок провода, то изоленту. Я ей говорю: «Пожалуйста, не берите ничего без спроса, не растаскивайте имущество кабинета».

– Прямо так и выразилась: «не растаскивайте»? – спросил Владимир Иванович.

– Нет, я, кажется, сказала: «не расхищайте».

– Ну, это похлеще!

– Да. А потом добавила: «Лучше отдайте мне второй ключ от кабинета. Когда вам что-то потребуется, я выдам. Кабинет я во многом сама создавала и за него отвечаю. Вы оставляете в нём беспорядок и разорение. И надо записывать в журнал то, что берёте». Ей, конечно, мои замечания не понравились.

– Ещё бы! Но ты молодчина!

– Привлекательная она, – шептала Верочка уже ночью в постели, положив голову на плечо мужа. – Ей бы под красоту лица побольше улыбаться, и не только крашеными губами, но и подведёнными гла- зами. Я уже видела, что Белкина за штучка, поэтому была готова заговорить с ней неприязненно, как я тебе передала. После этого разговора завуч едва не каждый день сидит на моих уроках. Она вообще любит без предупреждения являться к учителям и сидеть в классе, нервировать преподавателя и учеников. Стала говорить, что всё у меня в работе нехорошо: методики преподавания не знаю, о достижениях науки ребятам не рассказываю, знания мои ученики проявляют посредственные. Говорю: «Пожалуйста, не приходите больше. Вы у меня много раз бывали и теперь только мешаете». Отвечает: «Имею право бывать, сколько мне угодно и когда угодно».

– Неужели её нельзя поставить на место? – сказал Владимир Иванович. – Не верю!

– Однажды я сказала Белкиной всё, что о ней думаю, и предупредила, что уйду с урока, если она опять придёт.

– И что?

– Белкина пришла, я ушла; а в следующий раз она пожаловала, как ни в чём не бывало.

– А в местный комитет ты обращалась?

– Никуда не обращалась. Жаловаться не умею. Да и бесполезно:  местком и партком поддерживают директора, а он, как я тебе говорила, не хочет связываться с Белкиной. Слышала я, как две учительницы перешёптывались: «Завучиха  наша – осведомитель КГБ, и потому она ничего не боится». Может быть такое?

– Вполне. Ох, не нравится мне всё это! У тебя уже нервная потребность говорить о своём завуче. Постарайся меньше думать о ней и её злые выпады принимать хладнокровно. Тогда она отступится. А теперь спи!..

Выбрав время, Нестеров тайком от жены отправился к ней в школу. Он встретился с Белкиной и сказал:

– Я муж учительницы Веры Геннадьевны. Что между вами происходит? Зачем вы её преследуете?

Завуч не без кокетства глянула на подошедшего к ней интересного мужчину; но лишь он неприветливо заговорил, она вскинула подбритые брови и глянула холодно, враждебно.

– Преследую? Это для меня новость! Другое дело, строго требую! К вашей супруге я отношусь так же взыскательно, как к другим учителям.

– Значит, ко всем недобро относитесь. Пожалуйста, не трогайте мою жену и ни у кого из учителей не сидите в печёнках. Всего вам хорошего.

«Высокомерный тон, презрительный взгляд, миловидность деревянная, – подумал Владимир Иванович. – Своеобразная женщина. Всего лет тридцать, а она вот такая. Видно, что неглупа…»

Он ещё заглянул в кабинет к директору, своему давнему знакомому. Директора на месте не оказалось, и муж Верочки пошёл домой, а спускаясь по лестнице, встретил учительницу Савинову, тоже ему хорошо знакомую. Савинова была дама пожилая, интеллигентная. О таких говорят: «старого» или «благородного воспитания». Она сказала Нестерову:

– Напрасно Верочка не хочет смириться. Ей, кстати, всегда больше всех надо. Ищет правду, а её бывает нелегко отыскать. С начальством трудно бороться, нужно потратить много сил, а ваша жена, вы заметили, не очень здорова?

– То, что Вера Геннадьевна в последнее время ослабла здоровьем, я, конечно, вижу, – ответил он. – За руку отведу её к врачу, сама не пойдёт. А в чём должно выражаться её смирение?

– Ну, вести себя с завучем ей надо разумнее, дипломатичнее, хитрее. А что вы думали? Благоразумию тоже надо учиться.

– Наверно, вы правы. Но мою жену не исправишь. В ней от природы заложены пылкая честность, смелость, чувство достоинства и душевная ранимость. И почему, чтобы вернуть себе покой, она должна выдерживать какие-то условия, в данном случае, по-моему, унизительные? Она сейчас на уроке. Пожалуйста, не говорите ей, что я приходил…

Пошёл Владимир Иванович и в городской отдел народного образования. Там хорошо знали доктора педагогических наук Нестерова, работавшего физруком в средней школе, гордились им и слышали, что он думает баллотироваться в члены-корреспонденты Академии педагогических наук. Завгороно Чичваркин, седой, сухопарый, сдержанный мужчина, выслушал то, что рассказал Нестеров, и коротко ответил:

– Хорошо, проверим Белкину.

Неделю спустя Верочка, улыбаясь, молодо блестя глазами, сообщила мужу.

– Представляешь, у нас была комиссия гороно! Расспрашивала учителей о поведении Белкиной, беседовала с ней самой.

– Ну, и что? – спросил муж.

– Ей объявлен выговор, директору поставлено на вид! Чудеса! Можно вздохнуть свободно и работать в полную силу, не опасаясь, что Белкина тебя резко одёрнет, заденет твоё самолюбие!.. Кто-то решился её наказать. А что ты так смотришь: с ленинским прищуром и с усмешкой? Постой! Уж не ты ли здесь замешался, разрядил обстановку своим высоким авторитетом? Ты, да? Ты ведь, говори! Ах, проказник! И ничего мне не сказал!

– Неужели ты думала, что я оставлю тебя на поругание недругам? – сказал Владимир Иванович. – В хорошей морской песне поётся: «Моряки своих подруг не забывают…» Ну, так и физруки не забывают своих подруг, «как отчизну милую свою».

– Но прихожу в учительскую, а Белкина сидит одна, заплаканная.– Верочка посерьёзнела и задумалась. –  Посмотрела на меня и отвернулась. От того, что её наказали, я чувствовала не просто моральное удовлетворение, а злорадство, но тут его с меня как рукой сняло. Очень стало жалко завуча. Может, думаю, горе у неё какое: кто-то умер или любимый муж к другой ушёл. Хотела подойти, обнять, но не решилась. Ну почему за достижение справедливости нужно иногда платить угрызениями совести?..

Нестеров отвёл жену к участковому врачу. Врач была молодая, с распущенной косой; но популярная у больных. Она обследовала Верочку и сказала, что у неё рабочее переутомление, расстройство нервов, но страшного ничего пока нет. Верочка получила кое-какие рецепты и совет, как следует ей отдохнуть. И в летние каникулы, дождавшись Мишу, студента Московского геологоразведочного института, Нестеровы всей семьёй улетели к Чёрному морю на Кавказ, сняли домик на окраине абхазского городка, стали бродить по горам и купаться в море.

Ослепительное солнце, горы в облаках, пышные цветы на клумбах и газонах; за городком мандариновые плантации, в предгорьях абрикосовые рощи; абхазские стройные женщины в длинных тёмных платьях, мужчины в войлочных четырёхклинных шапочках; море, то смиренное, гладкое, голубое, то взволнованное, тёмное, шумное – всё было необычно здесь для жителей средней полосы, и всему они радовались.

Верочка быстро набиралась сил, светлела лицом, веселела. На расстоянии она стройностью и красотой не слишком разнилась от загоравших на малолюдном  песчаном пляже девушек, и неудивительно, что, когда Верочка однажды зашла в море, за ней увязался один из молодых абхазцев, которые пришли и собрались купаться. Он кричал, смеясь:

– Дэвушка! Дэвушка! Подожди, что тэбэ скажу!

Она хорошо плавала, быстро оставила его позади и вышла на берег.

Весёлый смуглый абхазец, малого роста, лысый и волосатый, подскочил к Верочке; но перед ним возник парнище с мускулистым телом, выпуклой грудью.

– Дядя, отстань от мамы, – сказал он.– Мама устала.

За парнищей примчался шустрый юнец и заговорил, вертя круглой головой:

– Вы что тут?

За ними быстро подполз от воды на коленках голый белобрысый карапуз, и вся троица заговорила вокруг Верочки:

– Мама! Мама! Мама!

Наконец появился крепкий моложавый мужчина, с усами,  местами побелевшими. В упор глядя на абхазца, Владимир Иванович дёрнул усом.

– Простите, чем мог быть вам полезен?

Волокита отступил, скаля в улыбке зубы, извиняясь, кланяясь, и вернулся к приятелям.

12

Коля отпер дверь своим ключом и тихо вошёл с улицы. Он долго раздевался в прихожей. Мать вышла к нему и молча встала возле сына. Брат его завершал геологоразведочный институт, а Коля перешёл в десятый класс. Однажды он отчего-то повеселел, оживился и, такой оживлённый много времени проводил  с какими-то приятелями. Но вдруг таинственно замкнулся, помрачнел. Верочка спрашивала, о чём сын думает, поигрывая желваками на скулах, не случилось ли чего, не влюбился ли без взаимности. Коля отвечал, что всё у него в порядке, пусть мама не беспокоится. В последнее же время, матери казалось, он сам хотел поговорить с ней наедине, но не решался. Дурное предчувствие кралось за Верочкой.

Он снял тёплые ботинки, влажные поверху от растаявшего снега, обул тапочки и произнёс:

– Мне нужно что-то тебе сказать. Папа где?

– Отец у себя в кабинете, – сказала Вера. – А мне пора собираться в детский сад за Алёшей, так что говори скорее.

– Пойдём на кухню. – Он повёл мать за собой. – Ты только не волнуйся…

– Да что случилось?

– Сейчас скажу. Постарайся взять себя в руки. Приготовься к самому худшему. Меня, наверно, будут судить. Понимаешь? Отдадут под суд! Я тебе сейчас объясню…

Вера похолодела, опустилась на табуретку и, глядя, как сын топчется на месте, озирается и мнёт кисти рук, ждала, что он скажет дальше.

– Я, мама, попал в скверную историю. Тараскин Юра, знаешь его, он приходил к нам, собирает старые иконы. Он познакомил меня со студентами, которые тоже собирают иконы. Ну, и я увлёкся: помогал Тараскину и студентам искать потемневшие образа. Спрашивал у знакомых и случайных людей. Те неверующие, у кого остались какие-нибудь иконы от бабушек и дедушек, продавали их охотно и задёшево. А приятели мои всё, что сами находили и на что я им указывал, скупали по дешёвке, но не для себя, а, как я быстро узнал, для перепродажи втридорога. Оказывается, у дельцов перепродажа икон теперь самая денежная коммерция. Студенты и Юрка куда-то их увозили и там толкали. Я, конечно, понимаю, что покупать задёшево, а продавать втридорога, значит, спекулировать, нарушать закон. Но искать иконы мне было интересно, поиски захватывали, казались приключенческой игрой. И студенты нравились: бородатые, энергичные, рассуждают  об искусстве…  

– Очень хорошее занятие: спекулятивный промысел! – тихо сказала Верочка, не глядя на сына. – Как раз для молодых людей! «Энергичные! Рассуждают об искусстве!..» Наверно, и тебе кое-что перепадало от их наживы?

– Да, – ответил Коля. – Они мне немного платили. Хватало на карманные расходы, а если бы подкопил, хватило бы и на собственную коллекцию, только я ею не загорелся. Каюсь в том, что помогал спекулянтам, но, повторяю, для меня погоня за иконами была игрой. Откуда я знал, что студенты эти и Тараскин – ко всему и воры? Читала, наверно, статью про ограбление сельских церквей и частных коллекций икон в нашей области? Так вот, мои приятели оказались замешаны в этих грабежах. Милиция установила похитителей. Студентов арестовали.  Тараскина допрашивали. Скоро пришлют повестку и мне, как члену банды. Я себя не оправдываю – не маленький. Но я не подлец! Не грабил! Не спекулировал! Ты веришь?

– Папе ничего пока не говори, – сказала мать…

Папа открыл в кухню дверь, застеклённую шероховатым стеклом, и спросил, оглядывая жену и сына:

– Что это вы уединились и закрылись?

– Ломали голову, как оклеить кухню расписной клеёнкой, – сказала жена, что пришло ей на ум. – Это сейчас в оформлении квартиры модно.

Перед Владимиром Ивановичем с его проницательностью и логикой трудно было хитрить.

– Затаились, чтобы поговорить об украшении жилища? И именно теперь, когда Николай к ночи и неизвестно откуда явился домой? Выражения ваших лиц вполне соответствует бытовому размышлению. Ну, мой совет по дизайну кухни вам, конечно, не потребовался. Так что случилось? Почему глядите кто в пол, кто в потолок?

Вера рассказала. Отец побледнел, метнул в Колю гневный взгляд и выругался:

– Дрянь! Шушера! Никогда не думал, что сын наш вырастет жуликом и спекулянтом!

– Он не жулик и не спекулянт! – сказала мать. – Пожалуйста, не кричи! Ты же слышал: Коля не перепродавал иконы, только разыскивал, а про их похищение читал в газете! Он запутался! Ему надо помочь!

– Помочь? Сходить, куда надо, похлопотать за недоросля? И не подумаю! Пусть понесёт наказание, какое заслужил!

– Его не осудят! – опять сказала Вера, покраснев от волнения. – Он ни в чём не виноват! Взбалмошный, увлекающийся, доверчивый и временами очень наивный – это да! Но не преступный! Я уверена: его оправдают!

– Дрянь! – повторил Владимир Иванович. – Видеть тебя не могу! Ступай прочь! И не попадайся мне на глаза!

Коля, опустив взлохмаченную голову и сгорбившись, поторопился уйти из кухни.

– Не пойму, что он такое! – заговорил Владимир Иванович, разведя руками и мотнув головой, – Миша вырос человеком ясным, с определённым направлением чувств и мыслей, с выраженными способностями и твёрдой целью. А Николай – то вдруг благостный, даже как бы малость юродивый, то сорви-голова, то фантазёр с авантюрным уклоном! А в общем – разболтанный! Чем собирается после школы заняться – неизвестно! Оканчивает десятый класс, но про своё будущее не заикается! Раньше хоть говорил: стану космонавтом! Правда, все мальчишки так говорят…

– Он найдёт себе дело по душе и способностям, – сказала Вера. – Я в этом убеждена…   

Пришла повестка. Следователи допросили Колю, но уголовщины за ним не увидели, и Тараскин и студенты, признаваясь под давлением улик в преступных делах, не стали впутывать в них невиновного парня, честь им, мазурикам, за это. Коля был на суде свидетелем: что знал, то и выкладывал, стыдясь собравшегося в зале народа. Родители волновались за него, а Верочка переживала и за сына, и за четвёрку молодых преступников, которые томились за деревянной загородкой. Она думала про Юру Тараскина, школьного товарища Коли: «Видом приятный, глаза умные, культурный, вежливый. Из хорошей семьи. Чего ему не хватало? Как он мог докатиться до спекуляции и воровства?» Студенты получили тюремные сроки,  Тараскина, как несовершеннолетнего, к тому же выпускника десятого класса, суд наказал сроком условным, а Коля вышел сухим из воды.

– Ну вот, кончилось! – говорил он, стоя дома перед матерью и отцом, облегчённо и глуповато посмеиваясь. – Словно заново родился!

– Пусть это тебе на всю жизнь станет уроком! – Вера смахнула платочком слёзы.

Владимир Иванович глядел сурово.

– Ты чудом отделался! – сказал он сыну. – Но ходил по лезвию бритвы! Не понимаю, почему дружки не замарали тебя на дознании! Обычно шайка изо всех сил марает желторотых братков, тех, кто не до конца потерял совесть. И за содействие шайке в спекулятивных делах ты мог быть арестован. Как Тараскин, схлопотал бы судимость, пусть с условным сроком наказания. Прекрасная была бы строка в биографии! Ты думаешь: сошло с рук – и ладно? А огласка, позор, тяжёлый осадок на душе? Знакомые нас с мамой спрашивают: «Как ваш сын мог связаться с проходимцами? Такой был мальчик!» А в школе, думаю, все на тебя смотрят уже недоверчиво, подозрительно; наверно, шепчутся по углам. Репутация твоя подмочена, и стыд, какой на семью свалился, всем нам ещё надо пережить!

– Простите, мама с папой – забормотал Коля. – Вы меня ещё любите?

– Любить-то любим, да вот никак не воспитаем.

– Я постараюсь воспитаться! Спасибо, что любите!..

Может быть, из-за этой истории с Колей, из-за долгой тревоги и отчаяния у Верочки к весне неожиданно открылась какая-то болезнь. Она терпела приступы острой боли, не шла на работу и с посеревшим лицом, провалившимися глазами лежала в постели. Дважды Владимир Иванович вызывал «скорую помощь». Верочка температурила и, сдерживая стоны, кусала губы; но участковая врач, прощупывая её и прослушивая, не подозревала серьёзной болезни.

– Возможно, это у вас симптомы новой формы гриппа, – говорила она, выписывая лекарства.

В следующий раз её увезла машина «Скорой помощи». Владимир Иванович успел собрать жене мыло, зубную щётку, бельё и сел с детьми в машину. Рядом с близкими Верочки сидели два медицинских брата. Врач ехала с шофёром. Верочка лежала на носилках и тихо спрашивала по дороге:

– Как вы справитесь без меня?

– Пустяки! – отвечал муж, бодрясь. – Справимся!

– Надо ведь и Лёшу в детский сад водить, и еду готовить, и в квартире наводить порядок, и свою работу тебе продолжать.

– Всё, что надо, сделаем! У меня два помощника! Не беспокойся! И тебя успеем навестить! А ты спокойно лечись и быстрее возвращайся домой!

– Хорошие мои! Поцелуйте меня! Дайте ваши руки!

Машина доехала до больницы. Медбратья унесли Верочку в  «приёмный покой», а оттуда в палату. Больничные доктора сказали  Владимиру Ивановичу, что они ещё посоветуются, но, похоже, что его жене срочно нужна полостная операция – протяни женщина ещё немного дома в постели, и она могла уже не встать никогда.

13

Весна была в разгаре. У уличных тополей и берёзок опушались серёжки. Коля приближался к экзаменам на аттестат зрелости. Миша готовился к защите диплома и к направлению на работу. Родные сообщили ему о болезни матери, но из-за серьёзной преддипломной занятости он не смог приехать, повидать мать в больнице и в письме очень жалел об этом.

После операции к Верочке пустили только мужа. Жена лежала под капельницей, но скоро от неё освободилась. Он взял её тонкую руку, подержал и погладил пальцы, посмотрел в заострившееся лицо. Палата была двухместная. Она сейчас проветривалась через фрамугу. Соседка Веры, старушка с гребнем в седеньких волосах сидела на кровати перед тумбочкой и с хлебом и солью ела крутое яичко.

Вера, улыбаясь, говорила мужу:

– Теперь хорошо. Скоро поправлюсь. Ни кашку есть, ни воды пить дня три нельзя, можно только смачивать губы ваткой. Боюсь посмотреться в зеркальце: наверно, так изменилась, подурнела! А ты тоже похудел. Сильно устал без меня, да?

– Сильно не сильно, – ответил он, – но дел прибавилось. Обретать прежний вид станем вместе. Ты, конечно, смотришься не как здоровая, но нисколько не подурнела, всё равно очень красива. Некоторые бледность и худощавость придают твоему лицу аристократичность.

– Правда?

– Абсолютная! В общем, долечивайся. Как свистнешь, мы все ринемся в больницу и увезём тебя домой.

– Постараюсь свистнуть поскорее…

Через десять дней Верочка выписалась из больницы, перевязанная бинтами. Остерегаясь крепко прижимать к себе мужа и Колю с Лёшей, она их всё-таки обнимала и целовала, обласкивая  словами:

– Как я соскучилась! Как вас всех люблю!

Есть ей пока приходилось осторожно. Она любила солёное, но его сейчас было нельзя, и Верочка лишь надкусывала маринованный огурец, помидор или гриб из своих припасов и, закатывая глаза, восклицала:

– Боже, вкусно-то как! Заберите у меня эту прелесть, не то всю съем!

Набираясь сил, она восстанавливала в доме настоящий порядок. Без хозяйки он сделался аляповатым. Хотя и без неё пол протирался мокрой тряпкой или подметался влажной щёткой, а вещи стояли и лежали на своих местах, но заправленные постели горбились и морщинились, комнатные цветы, не всегда политые, вяли, окна пылились, ковры и половики сбивались. В кухне и ванной комнате тоже было чем Верочке заняться…

Приехал Миша, очень возмужалый, уже брившийся. Он был весел, бодр, но после экзаменационной сессии и защиты диплома осунулся, как после тяжёлого похода. Диплом он защитил на «отлично» и охотно «распределился» на север.

– Буду искать золото, никель, олово, – рассказывал он за праздничным столом. Верочка смогла приготовить полный хороший обед и красиво его подать. – Как приеду в свою контору, сразу попрошусь в экспедицию.

– Счастливый! – сказал Коля. – Азартная у тебя будет работа! Приключенческая! Много интересного повидаешь и сделаешь!

– Так давай тоже в геологоразведочный! И здоров, и энергичен, и умён! Вполне подходишь!

Старший брат сел ближе к среднему и обнял его одной рукой. К ним потянулся младший, Алёша. Старшие отодвинули стулья подальше от стола. Алёша пробрался, встал перед братьями и, подчёркивая «р», крикнул, как научили взрослые братья:

– Мы Нестеровы! Три богатыря!

Родители смотрели, переглядывались, радовались.

– В институт я уже поступить не успею, – ответил  старшему брату Коля. – Надо было заранее подать документы. Да я пока не особенно в институт стремлюсь. А искать всю жизнь руды, нефть, газ не хочу.

– Чего же хочешь?

– Толком не знаю.

– Как же так? Неужели до сих пор никаким делом не заинтересовался настолько, чтобы потянуло овладеть им и всю жизнь заниматься для души и заработка?

– Кое-чем увлёкся, но тут всё не очень просто… В детстве помнишь, наверно, я говорил: «Стану космонавтом»? Не стану я им, конечно. Нет призвания. Знаешь, только пойми меня правильно, я не то, что не хочу обучиться определённому делу, но готов попробовать сразу все дела, которым надо и не надо обучаться. И в шахте хотелось бы поработать, и на корабле поплавать, и самолётом поуправлять,  и в далёкую экспедицию сходить, даже на плоту спуститься по Нилу или Амазонке. Понимаю: глупо это звучит… А до призыва в армию потружусь разнорабочим на стройке. Дальше посмотрю.

– Звучит твоё рассуждение, конечно, странновато, – сказал Миша. – Но долго тебе до армии придётся работать на стройке, пару лет, не меньше. Досадная потеря времени.

– Нет, не потеря. И служба в армии не потеря. Я хочу послужить. А тебя когда призовут?

– Я уже служил на военной кафедре в институте. Вместе с дипломом получил младшего лейтенанта запаса.

– Коля мечтатель и авантюрист, – сказал Владимир Иванович. – Такие, как он, субъекты либо никем никогда не становятся и живут, как придётся, либо развивают в себе особенные способности, например, поэтические. Твой брат пристрастился к художественной литературе. А недавно мы с мамой узнали, что он не первый год тайно и упорно пишет стихи. Это открытие для нас неожиданное. Пока он свои творения никому не читает, но, по-моему, скрытность до поры до времени, в художественном творчестве – очень хороший признак.

– Я одно Колино стихотворение случайно прочла, – сказала Верочка. – Очень понравилось. Не сердись, сынок. Так на душу легло, что запомнила. Можно продекламирую?..

Кладбище обугленного леса.
Под ногами выжженная прель…
Ты каким же чудом, интересно,
Уцелела крохотная ель?

Малосильна, как слепой котёнок.
Чахлый кустик, веник на корню.
А гляди-ка, набралась силёнок
Не сгореть, не уступить огню!

Я ласкаю маленькую ветку
И случайно вспоминаю тут,
Что мою девчонку Виолетту
Веточкою ласково зовут…

– Хватит, мама! Не надо! – хмуро прервал Коля мать. – Это не стихи, а детский лепет!

– А мне тоже понравилось. – Владимир Иванович разглядывал Колю с особым пристальным интересом.– Не знаю, как насчёт техники, но берёт за душу. Похоже на любовную лирику. Узнать бы, что за Виолетту ты здесь воспел, на каком пепелище с ней познакомился.

– Не ехидствуй, папа! Сам знаю, что стихи никудышные! Если и годятся, то для семейного пользования! Нам есть о чём поговорить и без моих стихов! А Виолетту я придумал. Она – художественный образ.

– Ты молодец! – раздалась и Мишина похвала. – У тебя нежная, чувствительная, возвышенная душа! Я и не знал! Твои стихи Алёше Поповичу очень понравились. Правда, Лёха?

– Да, – серьёзно ответил мальчик и кивнул. – Понравилось про ёлку, котёнка и огонь.

– То-то, брат Николай, ты стал так хорошо говорить! – сказал Миша. – Слова быстро находишь и складываешь! А ты, оказывается, много читаешь и стихи пишешь!

– Ну, хватит, хватит, хватит про мои стихи! – вспылил Коля и двинул стулом. – Не то встану и уйду!

– Нервный какой-то, накалённый! – Миша скинул руку с его плеча. – Того гляди, обожжёт!..

Романтика геологоразведочных странствий манила старшего брата. Не утерпев, он пренебрёг остатками положенного отпуска и уехал в свою «контору», а на прощание спел близким смешную студенческую песню:

Если ты не сдал в аспирантуру,
Собирай свой тощий чемодан,
Поцелуй мамашу, обними папашу
И бери билет на Магадан…

14

Осенью Верочка смогла вернуться в школу, а к зиме настолько окрепла, что встала на лыжи и каталась с мужем и детьми в загородном парке. Лёшу отец и Коля тащили по очереди за лыжную палку, а с горки мальчик смело съезжал сам, падал и смеялся.

– А ты ничего, молодцом! – сходя для отдыха с лыжни, говорил Владимир Иванович жене. На прогулках она разрумянилась, как девчонка. Её ресницы и локоны, торчавшие из-под вязаной шапочки, индевели. – Поправилась совсем, даже, мне кажется, пополнела.

– Неужели? До безобразия, да? Это ужасно!

– Не ужасно. В пределах привлекательности. Не забывай, что годы у нас теперь не очень молодые. Не беда, если немного пополнеем. Как быстро жизнь, нет, не прошла, мы проживём ещё немало, но достигла момента, когда на неё уже хочется оглянуться!

– Вижу тебя молодого, – сказала Верочка, – такого стройного, серьёзного и мужественного, но с пухлыми губами и мальчишеским выражением глаз. И конечно, очень, очень хорошенького! Многие наши девчонки были тайно влюблены в физрука, но Вера Гришина взяла его в мужья, потому что действовала смело и решительно.

– Я бы сказал, доблестно ты действовала, – ответил Владимир Иванович. – Я тоже часто вижу тебя юной, задорной и неописуемо прекрасной. Спасибо тебе за всё!

– За что же?

– За доброту, ласку, заботу и долготерпение. С твоей помощью я стал видным учёным.

– Я всё делала для мужа и детей с любовью, – сказала Верочка. – Но благодарность твою принимаю. Мне она приятна…

Однажды, раздевшись ко сну, она встала при свете ночника перед настенным зеркалом и повернулась, оглядывая себя, трогая за талию.

– Так ты, Володенька, думаешь, я пополнела? Очень заметно?

– Выбрось из головы, – отозвался Владимир Иванович, уже отдыхая в мягкой чистой постели. – Если бы ты даже сильно пополнела, я бы тебя не разлюбил.

– Насчёт разумной полноты я уже не тревожусь. Наоборот…А что если я тебе открою новую маленькую тайну? – Она обратилась к нему лицом, застыла и улыбнулась загадочно.

– Вообще-то, милая, я не люблю тайн. От них одно беспокойство. Что за тайна?

– Только не удивляйся. Сразу я не придала значения, а теперь вижу…

– Да что такое? Ты меня настораживаешь!

– По-моему, будет ещё малыш, – сказала Верочка. – Ты  не рад?

Он замер с открытым ртом, потом вскрикнул, подскочив на постели:

– Не рад? Очень рад! Переполнен восторгом! Иди скорее сюда, моя многодетная мамочка, моя ненаглядная мать-героиня!..

Летом муж отправил её в родильный дом, а через сутки узнал, что жена произвела девочку.

– Пошли девочки, – в раздумье говорил Владимир Иванович. – И  чует  моё сердце, это не последняя.

Читать/скачать в формате.docx >>>

Комментариев:

Вверх

Вверх