Внучкам моим даровитым Ане и Кате

Осень и зиму мы, как всегда, плавали за границей, а к лету вернулись в порт приписки Архангельск и встали под выгрузку каменного угля со Шпицбергена.

Моряки-архангелогородцы, свободные от вахт, разбежались по домам, а иногородние, мы с Петром Баландиным тоже, намылись под душем, нарядились и ушли вечером в город, в ресторан «Север».

Ресторан этот был в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого столетия любимым нашим местом отдохновения, пристанищем бездомным морякам: официантки знакомые, приветливые, весёлые, джазисты – кореша, обнимут при встрече, сбацают на заказ, метрдотель с улыбкой нам помашет.

И вот гуляем, сдвинув пару столиков, отмечаем возвращение в родную гавань. Электрические плафоны мерцают, тосты сочиняются озорные, бокалы звенят. Вино – рекой, закусон отличный. Джаз на небольшой эстраде то проплывает томно, то исходит цыганским надрывом, потом взрывается, сверкает «Брызгами шампанского». Танцуем под музыку Цфасмана, Оскара Строка, под шансоны запретного у нас в ту пору Лещенко Петра. Вечер сложился, публика заняла ресторан. Казалось, ничего теперь в обстановке не может измениться, никто не придёт; но в разгар веселья, уже ночь за окном, раскрывается дверь, многие оборачиваются, и поведение распалённых гуляк сдерживается внезапным любопытством.

Вошли четверо: три военных лётчика в обмундировании с иголочки, а среди них – дама в чёрном.

Немало на свете красивых женщин, но не любую публика разглядывает и тихо обсуждает. Эта была на загляденье хороша: стройная очень, и лицом прекрасна. Волосы каштановые с чернотой, густые, уложены на затылке просто, но мило. Ножки в туфлях на высоких каблуках. Брови, глаза подведены, ресницы длинные, губы накрашены помадой огненного цвета. Яркая её косметика при чёрном облегающем платье помнится мне хорошо.

Но главное, что меня в ней заинтересовало и, наверно, многих – это особо выразительный взгляд, он был и трагичный, и разбитной, того и другого с избытком! Лётчики держались строго, по-военному. А дама озиралась по сторонам, как бы с вызовом публике. «Что, – мол, – пялитесь? Ну, посмотрите, полюбуйтесь! Вот я какая! Мне нравится, когда на меня смотрят!» Я в её поведении видел дерзость, браваду сквозь печаль.

К ним поспешил метрдотель и отвёл запоздалых посетителей к свободному столику с краю зала, недалеко от буфета. Дама села, за ней кавалеры. Компания сделала заказ и скоро взялась за шампанское, оживлённо разговаривая. Жизнь полуночного ресторана пошла своим чередом. Но публика продолжала оглядываться на загадочную даму.

Она притягивала, манила. Хотел бы я с ней познакомиться, но ни за что бы не решился. Иное дело дружок мой Петя Баландин, с которым мы морские вахты в паре стояли и жили в одной каюте. Он, кот-гуляка, дамский угодник, не упустил случая приударить за красавицей и не остерёгся лётчиков. Когда лабухи грянули фокстрот со зверским ритмом, «Звуки джаза» называется, Петя поднялся, хлопнул себя по коленям, тряхнул русой головой и сказал:

— Как получу по морде, считайте коммунистом!

С сим и направился нелёгкой матросской походкой к столику возле буфета. А мы, озорная подвыпившая братия, поглазели, что у него получится.

У столика он расшаркался, что-то сказал лётчикам и обратился к даме. Она глянула на него с любопытством, но промолчала и осталась сидеть. Петя снова позвал её к танцу. Женщина усмехнулась ему в лицо. Моряк не отступил. Лётчики насторожились. Тогда она бросила им пару слов и пошла танцевать.

Прямо скажу, не постыдясь сравнить себя с Петром Баландиным: меня в ту пору кто-нибудь, мне незнакомый, иногда принимал за пацана, прилепившегося к морякам. Петя же был парень видный, рослый, плечистый; лицо мужественное, шевелюра льняными нарядными лохмами, и весёлые голубые глаза. Прибавьте, что оделся он нынче в костюм заграничного покроя и повязался галстуком, гладко побрился, наодеколонился.

Ритм фокстрота был, значит, неистовый. Его подкреплял рокот барабанов. Танцоры словно соревновались в беге на месте. Баландин крепко обнимал партнёршу, а вскоре уже прижимал, и она не противилась. Плясали они азартно, умело, а когда музыка смолкла, вместе переводили дух и смеялись. Он отвёл даму под ручку к её столику и вернулся к нам. Она уселась с довольным видом и, привалясь к спинке стула, взяла ресторанное меню в чёрных корочках и стала обмахивать разгорячённое лицо.

— Ну, ты выдал, от души! – сказал я другу, восхищаясь и завидуя. – Только обнимал её, как в притоне. Я боялся, что она хлопнет тебе по рукам, отпихнёт, и может шум выйти. Барышня, видно, норовистая.

— Ништяк! – Он подмигнул мне.

— Не! Баландин – молоток! – слышались озорные реплики за нашим сдвоенным столом. – Не посрамил морской флот! Такую брыкливую лошадку с ходу объездил!

— Да она втюрилась в него, шустряка и красавца!

— Ну, держитесь, летуны! Моряки пошли в атаку! Женщины моряков нутром чуют!

— То ли ещё будет! – обещал Петя.

Каждый из лётчиков станцевал с ней, вежливо, красиво. Было видно, что они обожают даму и берегут. Но дальше к очень заметной их досаде её снова пригласил Пётр, на светлое с грустью танго. Музыканты в перерыв, наверно, тоже выпили вина, и их инструменты, особенно две скрипки заворожили публику сладкозвучием. Баландин с партнёршей танцевали в самозабвении. Женщина припала головкой к его груди и закрыла глаза. Он смотрел в пространство ласково, с отрешённостью от мирской суеты.

Но внезапно они вместе встрепенулись и в упор глянули друг на друга – видно, вспомнили, что они меж собой люди чужие. Тут бы им дотанцевать старомодно, сдержанно и разойтись; но Баландин взял и впился ей в губы долгим поцелуем, и она не оттолкнула его, но обняла за шею.

Они целовались, пританцовывая, а народ смотрел, перемигивался, перешёптывался, улыбался. Лётчики свирепели, дёргались за столиком – казалось, сейчас втроём побегут бить моряка. А когда танец закончился, парень снова отвёл красотку на место и теперь сделал перед летунами реверанс, придерживая брюки, как дамское платье. Лётчики уже крепко выпили и были на взводе. Один смуглый, вихрастый, перекосился от унижения. Он поднялся, сверкнул тёмным глазом и через столик врезал Баландину кулаком в челюсть. К ним поспешил почтенный метрдотель в чёрном узком пиджаке с бабочкой, развёл руками и стал упрашивать:

— Товарищи! Товарищи! Пожалуйста, выясняйте отношения не в приличном месте, а где-нибудь в сторонке! Поговорите по-доброму, не надо драться!

— Пошли! – сказал Баландин лётчику.

Они направились к двери. За ними – два лётчика и барышня, она вроде как испугалась, но с притаённым удовлетворением от того, что из-за неё поссорились кавалеры.

Я тоже вышел. В небольшом коридоре виднелась дверь гальюна. Туда завалились мы, мужики; и Петя сразу ударил летуна, тоже в челюсть. Его противник грохнулся на пол возле кабины, но тут же вскочил на ноги и оскалился, ощетинился, принял боевую стойку. Я схватил Баландина в охапку, пробовал утихомирить, но товарищи летуна-забияки кинулись на нас. Пока мы разбирались с ними, дело едва не дошло до убийства.

В гальюне, видно, ремонтировали недавно часть водопровода и подвели к умывальнику новую трубу, а старую, проходившую выше, почему-то не до конца разобрали. Забияка вырвал с корнем из стены ржавое колено трубы длиной в метр и размахнулся им над головой Баландина. Я успел подскочить к нему сзади и перехватил железяку.

Оружие в драке водоплавающие ребята никогда никому не прощали. Мы с Петром крикнули: «Полундра!» – и стали мутозить остервенелого мужика, остальные лётчики вцепились в нас. Бойцы падали, отлетали к кабинам и писсуарам; топали, орали, рычали. Шум пошёл по ресторану, и в гальюн влетели перепуганные официантки, а за ними любопытные из публики; трусцой, косолапя, прибежал и метрдотель. Официантки визжали, метрдотель теперь грозился, размахивая кулачками. Кто-то позвонил в милицию. Явились два дюжих стража порядка, дали лётчикам расплатиться за стол и обслуживание, взять фуражки и повели всех хулиганов к дежурной машине. Красотка тоже ринулась в «газик». А наша с Баландиным моряцкая команда осталась добивать застолье.

* * *

Злые, помятые, взъерошенные хулиганы предстали перед милицейским дежурным. Матёрый служака с седыми усами и висками сидел за деревянной загородкой у стола, освещённый настольной лампой. Дежурный спросил у нас документы и, увидев мою с Баландиным «мореходки» – морские загранпаспорта, – ухмыльнулся со словами:

—  Ого, кто нам попался! Мариманы дальнего заплыва! Что, моряки не сдаются?

—  Лётчики тоже, – сказали летуны.

—  А оно видно. – Милиционер глянул на синячище у одного из них под глазом.

Поговорили про нашу драку. Противники на противников, конечно, не капали: повздорили, мол, из-за какого-то пустяка – и ничего больше. Мы все мрачно винились и обещали вести себя хорошо. «Особых жалоб на них не было», – доложил привёзший нас наряд. Мы правда, и милиционеров не обидели, и, по словам служащих ресторана, никого из публики не задели. Ничего, кроме бросовой трубы не сломали, не сдвинули с места, только малость запачкали в туалете пол кровью из носа. И, главное, никого из драчунов не покалечили.

—  Ладно, – сказал дежурный, дёрнул себя за нос и вернул всем документы. – Начальству вашему сообщать не буду. Следовало бы как-нибудь проучить петухов-переростков за нарушение общественного порядка, да мне юмор мешает. Ступайте…

* * *

С Северной Двины подувало. Ночь была прохладная. Время позднее. Улица почти обезлюдела. От того, что легко отделались в милиции, противники смягчились друг к другу и повели себя свободнее. Лётчики взяли в зубы папиросы и стали угощать нас с Баландиным. Мы им предложили загрансигареты «Кэмэл». Было бы, наверно, и прощальное рукопожатие, и посожалели бы о случайной вражде, но помешала дамочка. Она тихо, как мышка, таилась в милиции, а теперь жалась к Баландину и, оглядываясь на лётчиков, капризно шептала:

— Уведи меня от них! Не отдавай! Надоели своими ухаживаниями! Хочу с тобой!

— Лиза! Пойдём к машине! Поехали домой! – звали её лётчики, оставившие свою легковушку у ресторана.

Дама не слушалась, и они шли за нами.

Нам с Баландиным нужно было проехать на трамвае, а потом, добираясь до угольного причала на левом берегу Северной Двины, перейти наплавной разводной мост. Но трамвайная служба уже отдыхала, и мы всю дорогу топали пешком. Женщина зябла, ёжилась. Баландин накинул ей на плечи свой пиджак. Она сунула руки в рукава и продолжала донимать Петра. Мне слышался её настойчивый шёпот:

— Уведи, уведи! Пристали, как банный лист! Проходу не дают. Я их боюсь!..

Перешли мост. Лётчики теперь хмуро молчали. Но когда мы повернули к пароходу, высветленному его собственными и причальными огнями, один снова заговорил:

— Лиза, пошли назад! Хватит, нагулялась!

— Ступай к чёрту! – откликнулась она.

— Иди со своими ребятами! – сказал Пётр. – Они за тебя отвечают. Ко мне что прицепилась? Сплясали – и разошлись!

— С ними не пойду! Надоели! Если прогонишь, лягу на причале перед пароходом и засну, а может, умру. Тебя всю жизнь совесть будет мучить.

— Ну, цыпочка, ты ещё концерт закати! Не хватало нам бабских концертов! Из-за тебя и так вон сколько хлопот! Хоть красотка, а пьющая и во хмелях психованная. Зачем нам такая? Верно, Кондрашов?

— Такая нам не нужна, – ответил я.

Она рассмеялась.

— Из-за нас с тобой, милый, эти хлопоты! Не из-за одной меня!

И, раскинув руки, стала вальсировать на ходу, напевая что-то томное. Но вдруг ожесточилась и кинула Баландину:

— А ты дурак и хам!

— Ну-ка, фифа, дуй к пилотам, пока я тебе не нашлёпал, как дитю малому, по мягкому месту! – Петя подтолкнул её к лётчикам. – Иди, иди от нас!

— Лучше убей! – сказала она.

Дружок мой вздохнул и задумался. Он сбавил шаг, и все пошли медленнее. Думал Баландин сперва сердито, дальше спокойнее, наконец широко улыбнулся, остановился и сказал лётчикам:

— Видите, братцы, не идёт с вами, фокусничает. А нам она не нужна. Хватайте её и везите в медвытрезвитель! Он всю ночь работает. А мы спешим. Кондрашову с нуля на вахту. Уже опаздывает.

Я ждал от взбалмошной дамы скандальной выходки, думал, она влепит Петру пощёчину, но Лиза застыла на месте, гордо вскинув голову, а на прелестном лице изобразив презрение. Лётчики ничего больше не сказали. Они махнули на Лизу рукой, глухо чертыхнулись и повернули назад.

— Достукалась? – буркнул Пётр. – Теперь, точно, будешь ночевать на улице, но скорее, в отделении милиции или в вытрезвителе. Нам нельзя водить гулящих женщин на пароход, а на причале тебя заберёт портовая служба.

— Я не гулящая и не пьяная! – огрызнулась Лиза. – Пошли вы все к чёрту!

— Посылаешь нас подальше, а сама идёшь за нами! – продолжал балагурить Петя.

— За кем же мне теперь идти?

Её настроение сильно испортилось.

До парохода оставалось метров пятьдесят. Выгрузка шпицбергенского угля шла полным ходом. Два подъёмных крана черпали уголь из трюмов и переносили на берег. Его там давно насыпалась высокая крутая гора. Никакой портовой службы тут не было. Я не помню, чтобы в то время существовал архангельский порт. Кажется, весь он размещался на длинных грузовых причалах по левому берегу Северной Двины. На советский пароход ночью можно было провести кого угодно (возле «иностранцев» дежурили солдаты). Всё зависело от вахтенных. Но командиры ночью спят, а матрос у трапа – свой человек.

— Знаешь, подруга, что я надумал, – опять заговорил Баландин, – как дойдём до парохода, уложу-ка я тебя в уголь и присыплю так, чтобы только голова торчала. Там и тепло, и никто не найдёт. А пиджачок свой, извини, я у тебя заберу.

Она фыркнула, но пиджак не поспешила вернуть.

На дощатом причале Лизавета угодила тонким каблуком в щель или трещину, споткнулась, упала и заплакала.

— Ну, беда! Шишки на тебя посыпались! – Пётр склонился над Лизой. – Ушиблась? Сильно?

— Коленку больно! Туфлю испортила! Капрон порвала!

— Что про туфлю и капрон толковать, если ногу поранила! – Он поднял женщину. Держась за его плечо, Лиза постояла на одной ноге. Парень вынул её каблук из западни и обул больную ногу. Капроновый чулок, в то время дорогой, «крик моды», правда разошёлся на её окровавленном колене, каблук же только поцарапался. – Нельзя топать по старым доскам в модных туфельках! Как ты вообще ходишь на высоких каблуках да ещё танцуешь? Ну, иди потихоньку. Не реви! В уголь тебя закапывать не буду.

Лиза сделала шаг, сморщилась, ойкнула и присела, хватаясь за колено.

Баландин подхватил её на руки и понёс к пароходу. Мы взошли по трапу. Вахтенный Елисеев, увидев на руках Петра молодую женщину, присвистнул и сказал:

— Ни себе хрена! Радость жизни с доставкой на дом! Кому несёшь?

— Себе. А ты сейчас в ухо получишь!

— А что она пищит? Убогая или придуривается?

— Придуривается. Точно, получишь в ухо! Только напомни, если забуду.

Жилые помещения палубной команды располагались в кормовой надстройке судна. До неё от берегового трапа нужно было пройти ещё два трапа: вниз и вверх, – а между ними длинную палубу «трюмного колодца» – всё стальное, местами скользкое. Баландин и на этом трудном переходе сумел пронести Лизу. Я их подстраховал, а дальше открыл перед ними дверь каюты. Наша четырёхместка с двухъярусными койками выходила на приютную деревянную палубу. В каюту, сейчас пустую, я тоже заглянул: взять робу для вахты. А переоделся в соседней каюте. И сразу сменил Елисеева.

* * *

После ночной восьмичасовой вахты я ополоснулся под душем и пошёл завтракать. Встретил в столовой Баландина, удивился и спросил, где Лиза.

Завтрак кончался. Мы сидели вдвоём. Он тихо ответил:

— А ушла чуть свет. Свежо было очень, темень. Я дал ей шерстяную кофту, высадил на берег, а дальше провожать не стал.

— Как же я не видел?

— Ну, я постарался, чтобы никто не видел. У нас и кок с камбузником рано встают, и другая обслуга. Ты обслугу поднял в шесть, как положено, а я Лизку ещё раньше; помог ей перелезть через борт на причал, скрылась в тумане, ты и не заметил.

«В самом деле, можно и так», – подумалось мне. Хотя мы брали всякий груз, но наше судно было по конструкции лесовозом, а у лесовоза очень низкие борта в «трюмных колодцах», где устроены под лес широкие трюма. Перемахнуть через такой низкий борт легко, если пароход стоит близко к стенке.

— Понятно, – сказал я. – А что, Лиза охотно встала раненько и ушла? После того, как клеилась к тебе всю дорогу.

— Куда там! Брыкалась! Спать хотела! Еле поднял!

— А как у вас с ней, извини… ну, вообще?

— Никак! Веришь, ночь вместе провели, но сохранили чистые комсомольские отношения! Если не считать, что она мне кулачком в мурзилку заехала!

— Неужели? Трудно поверить! С тобой вроде такое не могло случиться. Ты ведь как Казанова. Француз такой в восемнадцатом веке жил, любимец всех женщин.

— Слушай, умник! – Это он произнёс громко, недовольно, и пара моряков, допивающих чай в сторонке, обернулась. – Тсс! – скомандовал себе Пётр и наклонился ко мне поближе. – Чтобы ты всё хорошо понял, начну с начала. Сперва я увёл её вниз, к умывальнику, прихватил полотенце, мыло, бинт, йод из аптечки нашей. Хромала, жалобилась, но, по-моему, больше для виду, чем взаправду. Умылась, посвежела. Я ей почистил мокрой салфеткой болячку на колене, прижёг йодом и забинтовал. На колене ничего страшного – так, кусочек кожи содрался. Но, пока я обеззараживал, выла Лизка, как буря, и меня кляла; хорошо, вокруг никого не было. А вернулись в каюту, успокоилась, разулыбалась. Велела мне отвернуться, сняла платье и забралась в мою постель, я сам ей туда дорогу указал. Ну, угостил её шоколадкой, дал запить водой из графина и полез целоваться. Тут она и врезала мне.

Отшатнулся, глаза вытаращил и спрашиваю, скулу потирая:

«Ты что? Ошалела? Укусил кто-нибудь? Я не кусал!»

«Я тебе не цыпочка, – отвечает, – не фифа, не красотка и не портовая девка!»

«А кто ты?»

«Вдова военного лётчика! Героя Советского Союза! – отчеканивает. Заруби, мол, себе на носу и относись ко мне с почтением. – Муж погиб полгода назад при выполнении боевого задания в развивающейся стране, которая воюет с американцами».

— Представляешь, Кондрашов!

«Вот так особа! – думаю. – Что я говорить ей должен? А делать что?»

Смотрю на неё и чувствую себя идиотом. А она ухмыляется свысока. Покрутился по каюте и спрашиваю в упор:

«Что же пошла со мной?»

«Ты помнишь, как всё было? Гуляли в ресторане вы и мы. Вы подрались с друзьями моего мужа, а в милиции помирились, и все двинулись в одном направлении, за вами. Потом друзья мужа оставили меня. А мне куда деваться одной ночью? Я и пришла к вам на пароход».

«Ладно, – говорю. – Кое-какая правда в твоих словах есть, хотя здорово привираешь. Прошу извинения, что нацелился в ресторане на тебя, такую распрекрасную и недоступную, но ты потом развратно целовалась со мной при всех; во-вторых, напросилась на отношения с моряком и пришла ко мне в каюту, а в-третьих, радостно шмыгнула в мою постель. Что я должен был подумать?»

«В ресторане ты мне сразу понравился, – она отвечает. – Я тебе тоже. И когда танцевали, у нас были минуты страстной взаимной любви… Мне нельзя влюбляться, года не прошло, как муж погиб. Я, конечно, нехорошая, избалованная. От тоски хожу с лётчиками в ресторан, кучу, теряю себя. Танго в паре с тобой на меня сильно подействовало. Оно без того обольстительное, а ещё прибавился туман в голове от шампанского; да твои праздничные голубые глаза много значили».

С минуту молчим. Я стою перед ней, растянувшейся на моей постели: ох, хороша баба! Просто на редкость! Устала, но не подурнела. Кутается в одеяло, закрывает глаза, опять открывает, хочет спать, но я не перестаю говорить:

«Про наш с тобой поцелуй я всё понял. Согласен, что ты не присохла ко мне. Как и я к тебе. Чмокнулись – и вся любовь. А дальше-то что тебя за мной повело, можешь объяснить?»

«Что тут объяснять? – Зевает в кулачок. – Сказала же: ты мне понравился. Чем? – Пожала плечами. – Не только внешностью, ещё чем-то. С твоей помощью решила отделаться от друзей мужа. Они хорошие, добрые, но сперва просто заботились обо мне, а сейчас лезут с ласками и ревнуют меня один к другому… Говоришь, что я с радостью легла в твою постель. Да я бы и на полу устроилась, если бы постелил. Так спать хочется! А ты вот стоишь над душой, мешаешь».

«Не работаешь, что ли, раз гуляешь по ночам и дома не ночуешь?»

«Не работаю».

«Я на что живёшь?»

«За счёт лётчиков и на пенсию за погибшего мужа. Дальше решила жить только на пенсию. Имею право».

«Работать, что ли, не хочешь?»

«Не хочу».

«Стерва, значит», – тянет меня сказать ей в лоб, но язык не поворачивается. Вижу: не стерва и на зло мне наговаривает на себя.

«Дети есть?»

«Твоё какое дело? Уймись… как тебя… Пётр! Словно в милиции допрашиваешь! Хочешь выгнать? Скажи прямо. Соберусь и уйду. А если совесть не позволяет за полночь прогнать усталую женщину, то дай ей поспать. Пожалуйста! Завтра уйду и больше меня не увидишь. Спасибо за шоколадку и пристанище!»

— Лёг я, Ваня, спать на твою постель. Злой лёг. Никто в каюту не стучал, не ломился. Ясное дело, ты предупредил ребят. Спасибо! Я и она скоро уснули.

— Как с гулянки ребята возвращались, – говорю, – я со своими у трапа пошептался. Они козырнули, щёлкнули каблуками и: «Будь спок! Найдём, где покемарить! У нас на пароходе коммунизм!»

— Проснулся я по будильнику, – сказал Баландин. – Квартирантка будильник не услышала. Остальное я тебе рассказал. Простились сквозь зубы. Разошлись, как в море корабли! Ничем друг другу не обязаны. Гуд бай, май гёрл!

— И не жалко? Она тобой увлеклась, а ты, дамский угодник, её обидел.

— Не трави душу! Настроился против этой бабы, а нынче камень на сердце тяжёлый! Не так я себя повёл!

— Я заметил твой кислый вид. И в голосе у тебя тоска. Говоришь одно, думаешь другое. Так, может, разыщешь Лизу, пока стоим в Архангельске, и скажешь ей доброе слово?

— Ну, это, Иван, мне ни к чему. Что ни говори, а не моего она поля ягода. И грамотнее меня, и умнее. Оно сразу видно. А главное, о себе мнения высокого. Вообще-то что Лизка сама по себе, если поразмыслить? Слов нет, пригожая, заметная. Но задирает нос благодаря геройству мужа…

— Ладно, валяй, успокаивай себя, – сказал я. – Придумывай. А я, извини, пойду всхрапну на полную катушку после вахты да гулянки в ресторане. И пусть мне Лиза приснится, женщина моей мечты.

* * *

Уголь сдали, и пароход отошёл к другому причалу. Здесь мы должны были взять «генеральный груз» для военно-морской базы на Новой Земле: складные домики, какую-то технику, продукты сухие и консервированные, «круглый лес».

Но до погрузки матросам под командой боцмана следовало подмести четыре огромных пыльных трюма, ополоснуть из брандспойта и подсушить. И мы старались поживее выполнить трудоёмкую грязную работу. Старпом беспокоился, что не выйдем в море по плану.

Пропылённые, как шахтёры в забое, вдобавок намокшие, мы вылезли на палубу и сели на неё, подложив трюмные люковицы. Позади текла Северная Двина, впереди раскинулся причал, на нём стояли большие склады, а под открытым небом закрытые бочки и ящики, пакеты каких-то изделий, штабели досок и брёвен.

Погода была хорошая. Курили, грелись на солнышке. Я видел молодую женщину вблизи судна, но не всматривался в неё, взгляд скользил мимо. Но вдруг я насторожился, вернулся взглядом к женщине и… глазам не поверил: Лиза! Смотрит на пароход, пятки вместе, носки врозь, точёная, как балерина!

Я показал Петру головой в сторону причала, выразительно мигнул.

Он ответил:

— Вижу.

Встал и глянул на меня, покусывая губы.

Я тоже встал. За мной матросы и боцман, все что были в тот вечер в ресторане, они узнали Лизу.

Мы с Баландиным поднялись из «трюмного колодца» к береговому трапу. Лиза, улыбаясь, поспешила взойти на пароход. Вахтенный Гуськов сдвинул кепку набекрень и скосил к переносице глаза. К трапу, застёгивая верхнюю пуговицу кителя, направился третий штурман Иосиф Ласкин, нынче старший по вахте, из-под его фуражки тянулись рыжие виски. Увидев лицом к лицу дивную женщину, Ласкин зарозовел пятнами, но напускная важность вывела его из оторопи:

— Вы, простите, кто будете и по какому поводу на нашем судне?

— Я Елизавета Полянина. Пришла в гости к другу. – Лиза кивнула на Петра.

Одна её загадочная улыбка чего стоила! Иосиф таял перед Лизой, но уже и приосанивался.

— Паспорт при вас?

— Да, пожалуйста. На всякий случай взяла и, оказывается, не зря.

Она достала паспорт из сумочки, висевшей на плече, но вахтенный начальник не протянул за ним руку.

— Хорошо. В двадцать три ноль-ноль вы должны покинуть судно. Такое правило.

— Что ещё за правило! – буркнул Пётр Баландин. – Откуда взялось? Гостиничное, что ли? Не наводи, штурман, на мою подругу туман и страх.

— Я не боюсь, – сказала Лиза.

Ласкин опустил глаза и ухмыльнулся, как проказливый мальчишка.

Он был ровесник большинству из нас, а годами плавания мы все превосходим его. На аккордеоне Ласкин классно играл, с джазовыми выкрутасами.

Я ушёл к своим ребятам. Пётр тоже спустился на трюмную палубу и снял за собой со ступенек трапа Лизу, обхватив лапищами её тонкую талию. Он проводил даму в каюту, а когда вернулся к бригаде, боцман наш Гнатюк, дородный украинец с поседелыми обвислыми усами хлопнул его по плечу и дружески оглядел.

— Шо пришов? Ступай к своей птахе. Без тэбэ доробим.

Пётр ушёл.

Настало обеденное время. Мы закончили работу, смыли с себя под душем всю черноту, надели чистое и поспешили в столовую. Друг мой привёл Лизу. Она явилась на пароход в белейшем приталенном жакете, но сняла его в каюте и осталась в кофточке с голубыми полосами, как у тельняшки. Он был в белой рубахе и джинсах. На морских судах было принято подчевать гостей, и посторонний человек за столом у нас обычно никого не озадачивал. Но на Лизу в паре с Баландиным народ раздумчиво смотрел, и, наверно, кто-нибудь удивлялся: «Сама уж очень хороша, а водится с озорным разгульным матросом. Водилась бы со знатным капитаном – другое дело». Понятно, Баландина таким, каков он был, моряки очень уважали.

По столовой ходили камбузник и кок, в белых куртках и колпаках, добавляли хлеба в фарфоровые хлебницы, убирали со столов опустелую посуду, несли кому второе блюдо, кому компот. Камбузник Витя, малый шустрый, старательный, до матросов не дорос, но пригодился в помощь коку. Кок же Степан Герасимович был хмурый испитой старик. Врачи не могли понять, что за хворь к нему прицепилась. Ветеран флота давно заработал почётную пенсию, но отдел кадров просил его ещё поплавать: некому было заменить иных морских спецов, сильно убывших на войне.

И вот обед закончился, и камбузник с коком протёрли столы и покрыли скатертями. Но встали из-за столов лишь те моряки, кто не закончил вахту на палубе и в машинном отделении. Такого у нас не случалось. Раньше, если кто-то оставался, то поболтать или сыграть в домино, а тут Пётр и Лиза зачем-то продолжили сидеть, я с ними, и все, свободные от дел, замерли, глазея на нас, будто чего-то ожидая.

И вдруг Лиза обернулась влево, вправо и сказала приветливо:

— Хотите, я вам спою?

Народ озадачился, зашевелился. Мы с Петром переглянулись. Я подумал: «Неужто впрямь запоёт?»

Через короткое общее замешательство откликнулся камбузник, задержавшийся в столовой:

— Хочем! Сбацайте что-нито крутое, моряцкое. «Как в нашу гавань заходили корабли»!

— А гитара есть?

— На какой морской посудине нет гитары да гармошки? – петухом вскрикнул Витёк и исчез, а вскоре принёс семиструнную гитару соломенного цвета и привёл на концерт пятерых слушателей.

Лиза взяла гитару и сказала морякам:

— Только повернитесь, пожалуйста, все в одну сторону. Я сяду перед вами.

В столовой четыре стола поставлены в ряд торцами к переборке с иллюминаторами. Один стол был свободен от публики. Лиза устроилась за ним на круглом поворотном табурете, к палубе прикреплённом неподвижно, как вся морская мебель. Положив ногу на ногу и склонившись над гитарой, она покрутила колки настройки, сыграла небольшое красивое вступление и запела:

Не шей ты мне, матушка,
Красный сарафан,
Не входи, родимушка,
Попусту в изъян!

Рано мою косыньку
На две расплетать!
Прикажи мне русую
В ленту убирать!..

Я узнал старинную песню, с детских лет её любил и ловил по радио. Глянул на товарищей и подумал, что они слышали эту песню, но не все замечали. Привыкли ведь к современным, а так как плавали мы в разные страны, то баловались и заграничной музыкой. Но сейчас пелось только для нас, в узком кругу, и певунья была необыкновенная. В столовой воцарилось абсолютное внимание. Душевная мелодия, прадедовский текст и прекрасный голос заворожили моряков.

Баландина, я заметил, песня сильно пробирала. Парень стал бледнее. Он с непонятной ужимкой повёл головой, глазами и словно чего-то в себе устыдился. Мы с ним были огорошены способностями Лизы. Когда она сказала, что сыграет и споёт, разве могло прийти нам в голову, что она поёт не как многие, а исключительно хорошо, и гитарой владеет мастерски. Губы Лиза в пении складывала по-особенному, будто небрежно, но как-то дивно.

Не упуская в мелодии ни одной сладкозвучной вариации, она продолжала:

Дитя моё, дитятко,
Дочка милая,
Головка победная,
Неразумная!

Не век тебе пташечкой
Звонкой распевать,
Легкокрылой бабочкой
По цветам порхать…

Когда закончила песню, слушатели дружно не похлопали, хлопнули разок-другой и, очарованные, дальше, видно, не посмели. Лиза взялась за другую: «Однозвучно гремит колокольчик», а после, едва переведя дух, запела: «Вдоль по улице метелица метёт…»

Что ни песня, то чудо. Я дом родной вспомнил, мать увидел, сестрёнку; взгрустнул, но не печально, а светло, умиротворённо. Другие тоже взгрустнули. Моряки народ чувствительный. Пришёл кок, стоял в дверях, слушал, и глаза его влажнели.

Лиза не только пела душевные песни, но и глядела сердечно, не то что в ресторане. Хоть и подкрашена была опять, но не вызывающе; а главное, в ней сейчас не буйствовали страсти, в глазах не сверкали молнии. Петя уставился в стол, водил пальцем по скатерти и вздыхал.

* * *

Но в паузу камбузник снова прокукарекал:

— Кла-а-сс! Как в филармонии! А моряцкую-то? «Он юнга, его родина Марсель!..» Знаете такую?

— Знаю, представьте себе, – Лиза усмехнулась. – Как не знать! Я ведь живу в портовом городе, правда, за городом, родом, в лётном гарнизоне. У нас девчонки и мальчишки развлекаются во дворе этими песнями под гитару. И каждую поют одни так, другие эдак.

— Ну, сбацайте тогда какую-нито!

— Что пристал, салага? – раздались сердитые голоса. – Не мешай тут! Ступай кастрюли мыть!

Но Витя был паренёк озорной и настырный. Он заорал наперекор тем, кого возмутил:

— Одну токо! А? Жалко, что ли?

— Сколько вам лет? – спросила Лиза.

— Шестнадцать. Семь классов окончил, два года плаваю. Батя пристроил, чтобы я баклуши не бил. Он кэп на другом судне, – охотно разглагольствовал камбузник. – Как восемнадцать исполнится, поступлю в мореходку. По правилам надо, чтобы исполнилось восемнадцать. А что?

— Если в шестнадцать лет уже два года моряк, значит, вы настоящий мужчина и разговаривать с вами надо по-взрослому. Вам, по-моему, желательна не столько моряцкая песня, сколько острая, полузапретная, где про порочную любовь. Разве не так?

— Мм… Момент… Не знаю. Извиняюсь, конечно.

— Значит, моряцкие, хулиганские вам нравятся в основном потому, что в них «про это». Ну, тогда послушайте упадническое танго «Татьяна». В нём «про это» подразумевается, но главное, там о смолоду погибшей любви – всё из-за желания, как я понимаю, жизни красивой, лёгкой, свободной.

Она посмотрела дружески. Он кивнул, заинтересовался.

— Танго «Татьяна»? – прозвенел за распахнутыми дверьми молодой голос. Штурман Ласкин растолкал небольшую толпу в узком коридорчике, ворвался в «концертный зал», где у порога тоже собрались слушатели, и переспросил громогласно: – Танго «Татьяна»? Так я его знаю! Танцевальный джаз! Это моё! Эх, я бы, мадам, сыграл с вами! Вы отличный музыкант!

— Так давай! – заговорили моряки.

— Не могу! Я на вахте!

— На вахте матрос! А ты всё одно ничего не делаешь!

— Играй, Иосиф! – сказал старпом. – Я разрешаю. Не каждый день у нас певицы гостят.

Он не был виден в народе перед за дверью, но высился над всеми тульей комсоставской фуражки. Кэп теперь дома отдыхал, а его старший помощник распоряжался судовыми делами.

— Дуй за аккордеоном! – крикнули Ласкину.

— Тогда погодите, мадам! Без меня не играйте! Я сильно огорчусь!

Он живо принёс шикарный аккордеон, сверкавший золотом и перламутром. Ремень инструмента Иосиф закинул себе на плечо.

— Когда запоёте, – сказал он Лизе, – я заиграю приглушённо, чтобы ваше пение хорошо слышалось. А как стихотворный текст кончится, развернусь в свободной музыке, не по-полной, конечно: постараюсь не заглушать иерихонской трубой прекрасную партию гитары. Вы готовы?

— Да.

— Вступаю небольшой музыкальной фразой, и вы запевайте. Не беспокойтесь, я нормальный лабух, не подведу. Окончил музыкальную десятилетку, а дальше море попутало.

После «фразы» Лиза вступила:

Встретились мы в баре ресторана,
Как мне знакомы твои черты.
Помнишь ли меня, моя Татьяна,
Мою любовь и наши прежние мечты?

Вижу губ накрашенных страданья,
В глазах твоих молчанье пустоты.
Где же, где, скажи, моя Татьяна,
Моя любовь и наши прежние мечты?

Татьяна, помнишь дни золотые,
Кусты сирени и луну в тиши аллей?
Татьяна, помнишь грёзы былые?
Тебя любил я! Не вернуть нам прежних дней!..

Такое у нас обожали слушать, калечили несчастных любовников. Камбузник вытянул губы трубочкой, шмыгнул носом. Лиза с Петром встретились глазами. Она сощурилась.

Упали косы, душистые, густые –
Свою головку ты склонила мне на грудь.
Татьяна, помнишь дни золотые?
Весны прошедшей мы не в силах вернуть.

Песня кончилась, осталась музыка. Стоя возле Лизы, Ласкин расцвечивал музыку джазовыми импровизациями и приседал слегка, плавно выгибался, покачивался, томно жмурился, наслаждаясь своей игрой. Лиза густыми аккордами подчёркивала ритм, окраску мелодию.

Народ был в восторге.

Она села удобнее, чуть передохнула и по выбору Иосифа спела романс «Осень прозрачное утро…», а за ним ещё два: «Лунная рапсодия» и «Когда простым и нежным взором...», первые два в ритме танго, последний – фокстрота. Дальше Ласкин, подмигнув Лизе, крикнул:

— Рванём?

И завёл с джазовыми выкрутасами быстрый весёлый фокстрот «Рио-Рита». Лиза, подыграв аккордеонисту, встала, положила гитару на стол и поклонилась слушателям.

Моряки огорчились, больше всех Ласкин, так как разошёлся и мог играть сколько угодно.

— По местам! – раздался голос старпома. – Дайте артистам отдохнуть!

* * *

Лиза собралась домой. Баландин прогулялся с ней до трамвайной остановки в Соломбале, окраинном месте Архангельска, близком к моряцким причалам.

Через три дня она вернулась проводить парня в плавание. Он увёл её в каюту. Никто им опять не мешал. Но Баландину стало не до Лизы, и, ясное дело, он поторопил её уйти: судно успело взять «генеральный груз», и матросы уже закрывали трюма.

Но лишь закончили мы с трюмами, как грузчики положили на них и в трюмные колодцы круглый лес. Чтобы брёвна не рассыпались в море при качке, мы, как полагалось, расставили в приваренные гнёзда по бортам брусчатые деревянные стойки (по-морскому «стензеля») и начали скреплять брёвна найтовами из стальных тросов.

И вот судно подготовлено к выходу в море. Экипаж собрался. Заработала паровая машина. На борт явился лоцман. Матросы вышли на швартовку, из них Елисеев заступил на руль. Старпом крикнул с мостика в «матюгальник» (рупор):

— Отдать носовые! Отдать кормовые!

И пароход носом отвалил от стенки, выплыл на фарватер и прощально загудел.

Пара матросов уже была на морской вахте. Остальные готовились ополоснуться под душем и заняться кто чем.

Вдруг Пётр отвёл меня в сторону и хмуро попросил:

— Скажи ребятам, что Лиза в каюте. А то зайдут и глаза вытаращат.

— Лиза на пароходе? Как? Ты же её вроде выпроваживал!

— Выпроваживал! Поверь, не смог! Не гнать же в шею, да ещё при народе! Сразу объявила: «Пойду с вами в плавание!» Думал, шутит! Но пришла нынче на пароход не в юбочке и кофточке, а в брюках и куртке с капюшоном, а на ногах не туфельки с бантиками, а толстые башмаки. Сумку шмоток захватила. Сказала: «Не волнуйся, я тебе плохо не сделаю. Вина на мне». А тут аврал, дел полно. Когда выпроваживать? Ну, ты ступай, предупреди ребят. Самому как-то неловко.

«Вот так номер! – подумал я. – Дело пахнет керосином!» – И поспешил от Баландина к Корневу и Патрикееву. Они сидели на брёвнах, курили, болтали и собирались забрать в каюте мыло, полотенца, подвахтенную одежду. Когда я принёс им секретную весть, они в самом деле вытаращили глаза.

— Не распространяйтесь! – добавил я. – Оно само распространится!

— Закон моря! Молчим, как рыба об лёд!

Возвратясь к Баландину, я заговорил с ним горячо:

— Слушай, Петя! Ещё не поздно! Мысль у меня! Давай сообщу вахтенному штурману, мол, на борту объявилась пассажирка! Он передаст кэпу! Кэп, наверно, рассердится, но он у нас добрый; глядишь, ненадолго придержит судно; спустят по-быстрому ялик и высадим Лизу на берег. Она, верю, тебя не выдаст. А то могут обвинить в сокрытии на пароходе женщины, и, не дай Бог, загранвизу тебе прихлопнут!

Пётр был сильно не в духе.

— Пошёл ты со своей мыслью! – ругнулся он. – Не ожидал, что чепухи мне насоветуешь! Капитан с лоцманом, конечно, идиоты! Остановят на речном фарватере гружёное по марку судно, не побоятся, что течение коробку на мель потянет, поставит поперёк реки, загородит проход другим судам! Но пусть бы чудом всё вышло по-твоему, ссадили бы Лизу. А куда бы она пошла на диком берегу? Мы уже немало по реке отмахали! Все селения позади! Теперь только дремучий лес!

— Согласен, – отвечаю, – я не прав. Но можно оставить её на лоцманской станции, когда будем высаживать лоцмана. А там кто-нибудь из служивых обязательно сгоняет на катере домой и Лизу захватит.

— Не обижайся, Ваня, но это тоже пустое дело. Лоцмана?, может, захотят помочь, да Лиза ни за что не останется. Я её характер уже прочувствовал – железобетон! Выйдет шумиха – радость журналистам. И ещё кое-что ты не учёл. Что не выдаст она меня – я не сомневаюсь. Ну, а сам-то?.. За её счёт выкарабкиваться не стану! Ко мне она пришла, я её принял, но не сумел прогнать. Ты хоть с разбегу и присоветовал другу спрятаться за бабью спину, но, если бы я спрятался, ты бы первый перестал смотреть мне прямо в глаза. Погорел я, Ваня, и дыму не было. Сам виноват. Правда, я вышел из себя и сказал ей: «Красивая, умная и поёшь хоть куда, но кабы можно было, сделал бы из тебя чучело и оставил себе на память!»

Я не сдержал смешок.

— А она что?

— Она-то? Думаешь, застыдилась, пригорюнилась, повинилась? Да ни шиша! Хихикнула, вот как ты сейчас! Но когда я сказал, что пойду к старпому, сдамся, Лизка посерьёзнела: «Не надо! Прошу тебя! Я всё улажу, как в море выйдем. А ты сгоряча можешь сделать не так. Успокойся! Верь мне!»

— Не представляю, как она уладит, – сказал я.

— Вот и я не представляю, что мне делать.

— Эта женщина тебя, Петя, любит. Перестань звать её Лизкой. Лиза она. Елизавета.

Он посмотрел на меня, о чём-то думая…

К полудню лесовоз достиг Двинской губы Белого моря. Подул ветер, захолодало, небо было серое, волны катились небольшие, но судно шло вперевалку. Курс – на норд. Думали: как выйдем в море Баренцево, привычно заштормит. Вначале так было; но мы застали лишь окончание шторма, ветер начал стихать, волны обернулись «мёртвой зыбью», а спустя сутки-вторые вода за бортом легла ровно, с небольшой рябью, небо очистилось; вспыхнуло солнце, и море заискрилось, поголубело – как в Средиземноморье.

* * *

Однажды к вечеру Лиза вышла из каюты и осторожно ступила на брёвна ножками в домашних тапочках. Мы с Баландиным несли вахту. Он плёл в подшкиперской мягкий кранец¹, а я стоял на руле.

Кручу штурвал и поглядываю то на гирокомпас, то в лобовые прямоугольные иллюминаторы. Солнце – слева от курса судна – зависло над горизонтом воздушным шаром, покраснело; голубизна моря скрылась, но безветрие задержалось, и вода за бортом по-прежнему лежала ровно. Мне нравилось смотреть, как нос парохода рассекает воду и от форштевня расходятся белёсые усы.

Глянув на палубный груз, я увидел Лизу. Она шла по брёвнам в центральную надстройку. На ней были брюки стального цвета, синий свитерок, голова покрыта пёстрым шёлковым платком. Выглядела женщина лёгкой, свежей, пышущей здоровьем. Я знал, что сегодня она собралась пойти к старпому, а Петра снова удержала от покаяния. Старпом руководил нашей с Петей вахтой – с восьми до двенадцати и с шестнадцати до двадцати. Сейчас он находился в штурманской рубке – через переборку за мной, задержался у карты.

Я слышал, как Лиза всходила по трапу на ходовой мостик, и волновался за неё. Вот она встала сбоку от меня у раскрытой двери, махнула мне рукой, смущённо улыбаясь, и переступила медный порожек. В то же время старший помощник капитана зашёл в рулевую рубку и… встал перед женщиной столбом, открыв рот со стальными коронками. Он вздыбил усы и отмахнулся от Лизы, выкрикивая с придыханием:

—  Сгинь! Сгинь! Пропади!

И трижды быстро перекрестился.

Моряки в большинстве народ смешливый, но тут старпому было не до смеха.

Опомнившись, он свёл брови, сжал зубы и поиграл желваками. Потом жёстко спросил:

— Отколь вы взялись, душечка? Как попали на плывущее морское судно? Прицепились в Архангельске к корме, а теперь вылезли, такая нарядная и гладкая? Что молчите, губку прикусываете? Отвечайте!

Она легко перевела дух и посмотрела дружески.

— Не сердитесь, товарищ старпом. Сейчас объясню. Да, я спряталась и ушла с вами в плавание. Романтика меня повела. Захотелось почувствовать себя морячкой. Я артистка, душа мечтательная.

— Ну, так купили бы билет и плыли на пассажирском пароходе, в Нарьян-Мар, на Соловки!..

— На пассажирском – это другое.

— Романтика вас повела! Поморячить захотели! Простите, уважаемая, но вы завираетесь! Гостили-то у Баландина? Ну вот! Он у нас мастак на похождения. Уговорил подругу временно не расставаться, поплавать вместе втихую. Так ведь? Что же объявились? Прятались бы дальше! А то подвели любимого! Эта авантюра может дорого ему стоить.

— Не совсем так было, как вы думаете, – ответила Лиза. – Даже совсем не так. Пётр Баландин тут ни при чём. Поэтому я к вам пришла, а не он. Его, пожалуйста, не трогайте! Будет несправедливо. Да, захотела подольше быть с Петром. Он мой жених, а я пока свободна от выступлений на эстраде, живу одиноко, грущу по жениху.

Удивительно свободно она фантазировала. Разговора о женитьбе у них с Петром, точно, не было. А то бы я знал.

— Петя до последней минуты, до отплытия выгонял меня, – продолжала Лиза, – упрашивал сойти на берег. Я не послушалась.

Старпом ухмыльнулся в поседелые вздыбленные усы, мотнул головой.

— Что же он ублажал вас? Пошёл бы и сдал вахтенной службе!

— Растерялся. Не знал, что делать. Не мог выдать любимую своевольную женщину! Но то, что не выдал, он поступил достойнее, чем если бы исполнил служебный долг.

— Вон даже как!

— Именно так, по-моему.

— Не понимаю, зачем вы ему, такая своевольная!

— Мы нужны друг другу.

Поглядывая на компас, я вмешался в разговор, сказал, что сочувствовал Баландину и советовал доложить о пассажирке. Пока плыли по реке, говорю, у нас с Петром была идея сдать даму на лоцманской станции.

— Ни за что бы не осталась! – воскликнула Лиза.

— Мы так и подумали, – ответил я.

— А! И ты участвовал в возмутительном нарушении дисциплины!

Старший помощник встал передо мной. Сквозь негодование во взгляде его пробивалась усмешливость.

— Товарищ старпом, – сказала Лиза, – давайте вместе сходим к капитану. В вашем присутствии мне будет проще каяться перед ним, а вам легче обвинять меня.

— Ишь ты! Такое нежное музыкальное созданье, а характер твёрдый, деловой и, между прочим, лукавый! Нет, не пойдём к капитану! И одна не ходите! Ни-ни-ни!

— Почему?

— Не хватало лишний раз тревожить старика! Ему столько же лет, сколько нашему коку! А теперь, пожалуйста, исчезните с мостика! Капитан может подняться сюда! Не попадайтесь ему на глаза!

Лиза, кивнув, повернула к выходу. Чиф² окликнул её и сказал напоследок:

— Пассажиркой вам у нас не удастся поплавать. Придётся удовольствие отрабатывать. Кроме пения что умеете?

— Могу стирать, гладить, чинить одежду, убираться. Всё, что прикажете, буду делать охотно и старательно.

— А варить можете?

— О, я готовлю очень неплохо!

— Ладно. Я скажу, что вам делать.

Он проводил Лизу до трапа и посмотрел, как она сошла с мостика, а возвратясь, сердито произнёс:

— Скажи, Кондрашов, своему приятелю, чтобы зашёл ко мне. Поговорим.

— Так он сейчас сменит меня на руле! Сами и скажете.

— Ну да! Из-за ваших с ним выкрутасов голова пошла кругом! Сколько на курсе?

Я ответил.

— Ну-ка, – велел он, – возьми пять градусов лево руля!..

На другой день Лиза прошла в центральную надстройку ранним утром. Было смутно-светло. Мы с Петром опять несли вахту под началом старшего помощника: с четырёх ноль-ноль до восьми. В коридорчике надстройки поблизости от столовой Лиза свернула в открытую дверь камбуза – как наказал ей старпом через Баландина.

Витя и Степан Герасимович очень ей удивились, рассказывала она потом с улыбкой. Кок выглядел совсем больным. Он показался Лизе тонким, плоским; глаза его слезились, а щёки, нынче не бритые, были землистые. Про таких людей говорят: еле ноги таскает.

Она вежливо сказала:

—  Доброе утро. Я пришла вам на помощь.

Кок не сразу взял в толк её слова, пожевал губами, переступил с ноги на ногу.

—  А тебя что, пароходство прислало вместо меня?

—  Нет, старпом просил помочь на кухне. Всё будет в порядке, я управлюсь.

—  Чудно?, – сказал он, оглядывая Лизу. – Спела нам и вроде на берег сошла, но вдруг поварихой объявляешься.

—  А вы голову не ломайте, – ответила она. – В помощи нуждаетесь, и я помогу. Только пока вы с Витей не знаете, что на кухне чужая повариха работает. Хорошо?

—  Ага! Понял! – Степан Герасимович глянул живее и сощурился заговорщицки. – Выходит, ты, милая, осталась на пароходе?

—  Осталась.

—  Ну, всяко бывает. В моей жизни чего только не было, и такое тоже. Добро, коли подмогнёшь. Начальство на камбуз, не бойся, не заглядывает. А правда, старпом тебя прислал?

— Правда. Показываться просил поменьше, особенно капитану. Хочет, наверно, его подготовить.

— Он знает, что делает, хороший мужик, – сказал кок. – Капитан у нас тоже хороший. Я не проболтаюсь. Малый вот любит иногда молоть языком.

Камбузника заворожило внезапное явление певицы, и он до сих пор не произнёс ни слова; но теперь забухтел:

— Не хуже тебя умею, Герасимыч, помалкивать! Когда надо, Витёк – Железный Феликс!

— Тогда я, дочка, пойду? Чудно, конечно!.. – Кок опустил голову. – Прилягу всё же. Сил не стало. Витёк всё тебе даст, покажет и расскажет…

Камбузник живо открыл настенный шкаф, выдал Лизе свежие белые куртку с колпаком, протянул меню, показал, где что лежит и что варится, в каких баках и кастрюлях. Он сказал, что печь топит сам, каменным углём, а разжигает деревяшками. Потом спросил:

— Ещё-то нам споёте?

— Посмотрим, – сказала Лиза.

* * *

Солнце по-прежнему светило. Но задул ветер, и море, днём ещё голубое, погнало невысокую волну. Мы легко двигались дальше на север. Правда, скорость нашего старого судна и в нештормовую погоду была невелика: узлов пятнадцать-семнадцать.

В столовой неплохо справлялся один Витя. Кок не обязан был прислуживать едокам, и все, кто ещё о Лизе не знал, думали, что больной Герасимыч бережёт силы. Моряки удивлялись и радовались, что варить он стал вкуснее. А Степан Герасимович лежал у себя в одноместной каюте, и Лиза незаметно для большинства ухаживала за ним.

Однажды, когда я опять стоял на руле, старпом убрал с лица передо мной выражение недоброй озабоченности, засмеялся и сказал:

— Мастер³ нынче спрашивает:

«А что, Степан Герасимович уже поправился?»

«Куда там! – отвечаю. – Совсем расхворался. Лежит ветеран. После Новой Земли отправим в больницу».

Разве это камбузник так прекрасно готовит?»

«Нет, он не умеет».

«Кто же тогда?»

«А я вам не докладывал? – Стараюсь отвечать натурально. – Я в Архангельске позвал на помощь знакомую женщину, очень хорошего кулинара. Она сидела без работы, я ей предложил. Степан Герасимович держался, но я видел, что он может сдать.

«Нет, вы мне об этом не говорили. Может быть, сказали на ходу, да я забыл. Но как же?.. Что, эта женщина в пароходстве не отметилась?»

«Когда ей было отмечаться? Я незадолго до отхода уговорил её. Домой к ней ездил. Не хотела по морю плыть. Боялась».

«Да? Вы, Игорь Николаевич, безусловно, молодец. Благодарю вас за инициативу! Команда должна хорошо питаться. Но как нам теперь быть? Я свяжусь с отделом кадров, но, хоть меня уважают, выговор мы, думаю, всё же получим, за то, что не уведомили пароходство».

«А может, не стоит связываться с пароходством? – говорю. – Зачем вам эти хлопоты? Нашли мы себе кулинара – и хорошо. Как вернёмся в Архангельск, временную стряпуху поблагодарим, оплатим её работу из капитанского фонда и запросим кока взамен Герасимыча. Найдут! Иначе в море не выпустят».

«Вы думаете, так можно поступить? Ведь это нарушение порядка».

«Нарушение невелико. Просто выход из положения. Такое я помню. Когда плавал на другом пароходе, стармех взял в Игарке кочегара со стороны; штатный попал с аппендицитом в больницу. И никакой неприятности не было. Не в загранку же шли. Кстати, временная повариха, скажу я вам, Станислав Прокофьевич, ой, как славно поёт и играет на гитаре!»

«В самом деле? Интересно! Попросим её петь. Будет развлекать команду».

Капитан наш поднимался на мостик при сильных штормах, сложностях и опасностях плавания. Но немало времени он проводил у себя в каюте или в кают-компании, читал, смотрел телевизор, играл в шахматы с кем-нибудь из подвахтенных. Во многом кэп полагался в делах на старшего помощника, сравнительно с ним человека молодого.

Старпом вышел на крыло мостика, посмотрел по сторонам в бинокль. Береговые маяки давно остались за пределами видимости, горизонт был чист. Командир направился в штурманскую проверить положение судна по радиомаякам.

Когда он вернулся в рулевую, я сказал:

— Ловко вы, Игорь Николаевич, из положения вышли! И Баландина выручили! А то бы он мог серьёзно загреметь! Ясное дело, будет парень вам очень благодарен.

— Пусть передаст невесте, чтобы ходила по пароходу свободно, – ответил он ворчливо.

— Я вас тоже благодарю. Вы хороший человек.

Он вскипел:

— «Хороший человек»! «Благодарю!» Зачем это? Вы с ним заварили кашу, а я расхлёбывай! Думаешь, не совестно мне, что вожу за нос честного доброго человека, именитого капитана? Он мне доверяет! Мучаюсь, душа не на месте! А если прознает, что повариха водится тут с матросом и проживают они в каюте на четверых? Что и как я снова буду ему врать? Кстати, нужно подумать, что лучше: разъединить парочку или устроить в другом месте. А то три матроса из-за них ютятся по углам, – заговорил он хмуро, но деловито…

Приближалась Новая Земля. Стало прохладнее. На открытой палубе хотелось надеть тёплую фуфайку поверх хлопчатобумажной робы. Блекли небеса, но нежаркое солнце пробивалось сквозь облака. Удивительно, что полярное море до сих пор не штормило, только слегка волновалось. Днём мы видели чаек на воде, суливших назавтра благоприятное плавание, а «белой» ночью в небе вспыхивали голубые северные сияния. Команда трудилась весело и ждала от Лизы музыки. Народ не допытывался, кто она на самом деле: певица из филармонии или повариха от пароходства – главное, отлично умела то и другое.

Однажды после обеда, прибравшись в «пищеблоке», Лиза собралась петь. Подвахтенные всех служб, мы с Баландиным тоже сошлись опять в столовой – она на торговом судне иногда становилась актовым или концертным залом. Пришли капитан со старпомом. Их усадили впереди всех. Штурман Ласкин принёс аккордеон. Лиза настроила гитару, улыбнулась непринуждённо и объявила, глядя на кэпа, с которым сегодня увиделась впервые:

— Музыка Давыдова, слова Лермонтова: «Выхожу один я на дорогу…»

Взяла аккорды и стала петь задумчиво:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? Жалею ли о чём?..

Я сидел близко к старшим командирам и слышал, как капитан, наклонясь к старпому, тихо произнёс:
— Весьма недурно! Я не ожидал!
Лиза продолжала:

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!..

Тут последние строки она пропела с тоской. Окончив же романс, Лиза вздохнула и погладила гитару. Кэп, человек благородного воспитания, высокой культуры покачал головой и тихо повторил:
— Весьма! Весьма!.. К тому же очаровательна!
Она исполнила ещё романс Тургенева «В дороге»: «Утро туманное, утро седое…», и капитан спросил певицу:
— А «Не искушай…»? Романс Глинки «Разуверение» вы могли бы исполнить?
— Да. Его теноры и баритоны поют в два голоса. Я могу спеть по-женски. Жаль, второго голоса нет.
— Есть! Вы запевайте своим меццо-сопрано, а я вступлю моим надтреснутым тенором. Давайте попробуем.
Лиза кивнула и тут же начала:

Не искушай…

— Не искушай, – подхватил кэп, как эхо, и дальше они слаженно запели вместе:

…меня без нужды
Возвратом нежности своей,
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней.

Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям…

Публика затаила дыхание. Ритмическое уханье парового двигателя не мешало слушать музыку. Некоторые вахтенные ребята украдкой отрывались от дела и с минуту стояли в коридорчике или в дверях столовой. Классика у простых моряков не была в моде, но до сих пор они не знали, как она хороша. Баландин вдохновенно смотрел на Лизу. Она посматривала на капитана, поощряла его взглядом. Певчий голос кэпа в самом деле был «надтреснутый», но музыкальный слух тонкий, и их с Лизой дуэт звучал приятно. После великого романса капитан сказал:

— Благодарю вас, голубушка! Я получил истинное утоление души! Вы замечательно поёте! У вас редкое дарование!

Лиза привстала и поклонилась.

— Теперь что-нибудь попроще! – крикнул Ласкин.

Он выскочил из-за стола и взялся за аккордеон, поторопился блеснуть своим искусством.

Кэп поднялся.

— Куда вы? – крикнул Иосиф. – Мы будем играть эстрадную музыку! Не любите её?

— Почему? – сказал мастер суховато. – Она мне тоже нравится. В молодости я увлекался джазом. Но сейчас хочу подольше держать в себе классические звуки. Отдыхайте, друзья мои!

Старик пошёл к выходу, держась прямо, как молодой. Он явился на концерт в форменном кителе, при советских и американских наградах за военные плавания в полярных конвоях.

Лиза, глянув на слушателей свободнее прежнего, запела танго несоветского репертуара, мало кому известное:

В далёкой знойной Аргентине,
Где небо южное так сине,
Там женщины как на картине,
Там Джо влюбился в Кло…

Аккордеонист сопроводил мелодию затейливыми узорами. Народ одобрительно закивал, разулыбался. Текст танго был в духе моряцких песенок про жаркую любовь в необыкновенной стране, коварство, измену и суровую месть. Камбузник сиянием лица выразил удовольствие.

В исходе жестого романса гитара звучала трагически, а аккордеон с придыханием.

Лиза и Иосиф исполнили и непесенные вещи. Среди них мне особенно нравились фокстроты Цфасмана «Вечер в горах» и «Джон Грей». Моряки сидя пританцовывали. Но Лиза опять запела, что-то чувственное, трогательное.

В начало я не вник, но дальше встрепенулся: произведение навевало яркие воспоминания. Ну, конечно! Лиза вспомнила прелестное танго, под которое Бакандин поцеловал её в ресторане. Тогда звучала лишь музыка, но она оказалась со словами!

Голубые глаза,
Вы пленили меня,
Средь ночной тишины
Ярким блеском маня.

Голубые глаза!
Сколько страсти, огня!
Вы зовёте к себе, голубые глаза,
Страсть и нежность тая…

И Пётр узнал мелодию. Они с Лизой посмотрели друг на друга, не отрываясь. Он поджимал губы, розовел, а она лукаво щурилась, воспевая глаза возлюбленного, хотя в романсе, несомненно, говорилось о глазах женщины.

Голубые глаза,
В вас горит бирюза,
И ваш взор голубой –
Словно небо весной.

Голубые глаза!
Сколько страсти, огня
В этих чудных глазах!
Голубые глаза покорили меня.

Моряки хотели ещё слушать. Но у кого-то близилась вахта с шестнадцати ноль-ноль; а Лизе и Вите пора было готовить полдник.

* * *

Теперь уж не помню, сколько суток мы шли до Новой Земли, но не забыл, что над полярным скалистым островом тоже горело солнце.

Ещё мне помнится тут казус при подходе судна в бухте Белушьей к понтонному причалу. Носом встали хорошо, а кормовой швартовый трос, поданный матросами на причал с помощью лёгости⁴ , солдаты военного городка уронили в воду. Машина медленно работала, и стальной трос, зацепившись за винт, стал наматываться на него. Машину поскорее застопорили.

Капитан глядел с мостика. Старпом был на палубе, он участвовал в швартовке. Игорь Николаевич попросил матросов осторожно потянуть за трос: может быть, он намотался не много и соскользнёт с винта. Ребятам казус был знаком. Он у нас уже случался.

Мы с Баландиным, швартовщики носовые ушли на корму. Встали возле Лизы и камбузника и смотрели, свесив над кормой головы. Собрались и другие любопытные. К Лизе присоединился Иосиф Ласкин. Я, пока плыли до Белушьей, заметил, что Ласкин положил глаз на даму и, хоть прямо не навязывался ей, но часто говорил любезности.

Неожиданно штурман обратился к ней с такими словами:

— Мадам, хотите, нырну и без долгих хлопот сделаю в воде всю авральную работу, если останусь жив?

Тон обращения был увеселительный, но Лиза ответила с недоумением:

— Нет, не хочу. И в голову такое не могло прийти. А что это вам вздумалось? Вы морж и решили удивить народ?

— Моржеванием я не увлекаюсь, что в данный момент важное обстоятельство. Но могу нырнуть в Ледовитый океан, если прикажете, и не боюсь умереть от разрыва сердца. Готов доказать, что ради прелестной женщины готов на подвиг.

— Мальчишка вы неразумный! – ответила Лиза. – И поводов для героизма в мою честь я вам не подавала!

— Дядя, вы дурак?⁵ – спросил Баландин и поднёс к носу третьего штурмана ребристый кулачище. – Ещё разок пристанешь к поварихе с какой-нибудь дурью, и пиши пропал! Оглушу, как рыбу, и с колосником на ноге брошу за борт!

— Шуток не понимаешь! – огрызнулся Иосиф и отошёл в сторону.

Матросам не удалось стащить трос с винта. Старший механик велел машинистам медленно повернуть гребной винт в обратную сторону. Трос освободился, и судно кормой тоже пришвартовалось.

Докеров в военгородке, конечно, не готовили, и мы взялись сами разгружать палубу и трюма с помощью судовых лебёдок и грузовых стрел. Эту работу нам доводилось выполнять, когда на мелких арктических причалах не было грузчиков. Чтобы закончить её поскорее, матросы трудились в режиме «шестнадцать через восемь»: на отдых оставалось восемь часов в сутки. К нам присоединялись некоторые ребята из машинной команды.

Посмотрев, как мы вкалываем, а потом в робе валимся с ног и засыпаем где придётся на палубе, Лиза взялась за голову и сказала:

— Господи, не думала, что так можно работать! Какие вы молодцы! Я вас всех люблю!..

Перед уходом с Новой Земли капитан получил из пароходства новое рейсовое задание: следовать опять за углём на Шпицберген. Но прежде чем выйти в море, он договорился с командованием военгородка о нашем больном коке. На пароход явились санитары с носилками и унесли Степана Герасимовича в медчасть. Он уже еле двигался. Военные обещали ближайшим авиарейсом переправить его в Мурманск, положить в больницу. Они это сделали, и мы спустя время узнали, что у старого моряка обнаружился рак, и Герасимыч в больнице умер.

Погода сильно подурнела. Краски стали полутёмные. Заштормило баллов на десять. Судно раскачивалось и с борта на борт, и с киля на корму. А шли мы теперь в «балласте», порожние, значит. Осадка стала невелика, а парусность велика слишком. Гребной винт, обнажаясь, страшно грохотал в воздухе, и корпус пустого судна стонал, гудел, вибрировал. От шума и вибрации особенно страдали матросы, обитавшие в корме. Лизы и Баландина там уже не было, они устроились в опустелой одноместке кока в центральной надстройке.

Стало не до концертов. Слышалась музыка космическая. Под такую дай Бог доплыть благополучно. Моряки народ испытанный, но многие, наверно, беспокоились за Лизу. А она изумила всех смелостью и стойкостью. Огромные волны её не страшили, а грозно восхищали, как маленькую. Хотя она заметно укачивалась, побледнела, осунулась, но не изнемогала от головокружения и тошноты. Каждое утро певчая стряпуха являлась на камбуз свежая, опрятная; готовила не хуже, чем до шторма, и корила камбузника, он рассказывал, за его помятую одежду, кислый вид, вялую работу. Новичков, какие с ходу приобщались к морю, братва очень уважала, а тут – хрупкая женщина!..

Подошли к Шпицбергену и встали под погрузку в шахтёрском посёлке, изрезанном фьордами и покрытом горными ледниками. Между прочим, ы нарушили порядок советского мореплавания. Наши рейсы на Шпицберген считались заграничными, а у Лизы не было Паспорта моряка. Но обошлось. Таможня далёкого заполярного поселения, наверно, не очень поинтересовалась документами судна загранплавания.

Тут летом днём и ночью было светло. Насыпной груз заполнил трюма очень скоро. Мы опять штормовали, и ветер неустанно ревел над нами, а судно, сидевшее теперь в воде «по марку», стонало и скрипело в соединениях.

Радовались, когда после неспокойного плавания Баренцевым морем зашли в море Белое, «домашнее», а там через короткое время в Двинскую губу. Приняли лоцмана и поплыли по Северной Двине.

И народ захотел музыки. Обычно, когда мы приближались к Архангельску, радист Кушнарёв заводил у себя в рубке эстрадные грампластинки, оглашая пароход фокстротами и танго. Нынче выступали Лиза и Ласкин. Они пели наши жизнерадостные марши: «Легко на сердце от песни весёлой…», «Всё выше, и выше…», потом лирические советские песни, а дальше просто наигрывали танцевальный джаз.

Этот их концерт, может быть, кто-то ловил на берегах Северной Двины. Плыли мы уже в городе, вдоль улиц.

Сбавили ход, подошли к причалу, ошвартовались. Лиза в последний раз сготовила команде обед и собралась уйти с парохода безвозвратно. Моряки проводили её у трапа, жалели, что уходит, удивлялись. Были тут и капитан со старшим помощником. Старпом, похоже, думал что-то сказать ей, но раздумывал. Кэп обратился к Лизе. Я запомнил их короткий разговор.

— Голубушка Елизавета Алексеевна! Что это вы? Так хорошо показали себя в плавании! Команда к вам привыкла, привязалась даже! Я не просил пароходство дать нам кока взамен Степана Герасимовича. Надеялся на вас. Не сомневался, что договорюсь о включении вас в судовую роль ⁶. Получили бы визу с моей помощью и ближе к осени ушли в плавание за границу. Я на вас рассчитывал.

Лиза ответила:

— Благодарю вас и всю команду судна за доброе ко мне отношение, но нет, остаться не могу. Во-первых, я не морячка. Увы, укачиваюсь. Но главное, у меня есть работа, вовсе не поварская. На время я её оставила, но скучаю по ней. Моряков полюбила. Поражаюсь вашей способности жить в море, занимаясь тяжёлым и опасным трудом. На земле-то как хорошо!

— Ответ исчерпывающий, – сказал капитан. – Прощайте.

Она чмокнула его и старпома в щёки и сошла с Баландиным на причал. О чём-то они говорили, а расставаясь, обнимались и целовались. Я один видел их ласки. Остальные уже ушли.

* * *

Мы ещё не раз плавали в Арктику, доставляли грузы в большие и мелкие порты, материковые и островные. К концу августа встали в Архангельске, загрузились первосортным русским пиломатериалом (досками) и взяли курс на Лондон. Осенью, зимой, весной бродили по странам Европы и Северной Африки, а месяцев через десять повернули в родной порт.

Я стоял в очереди на летний отпуск и уехал в Москву к матери. Пожил на берегу, в домашнем уюте, покое, удовольствии и снова на работу. Лесовоз мой грузился опять в Архангельске. Я радовался: вот увидимся сейчас с Баландиным, – но когда поднялся на борт, то узнал, что Пети в команде уже нет. Пароходство купило в Польше новый лесовоз. Баландина включили в его экипаж, как опытного матроса, и парень уехал в Штеттин принимать судно.

Мы долго не встречались, но изредка писали друг другу. Мне интересно было знать и о Петре, и о Лизе, но о ней я спрашивать воздерживался, а он молчал. Плавая порознь, мы прикидывали, где и как можем увидеться; но не сбылось. Спустя год в рейсе из Гамбурга в Ригу со мной приключилась беда: получил тяжёлую травму. Пролежав в рижской больнице моряков два месяца, я вышел на инвалидность, и с морскими делами у меня навсегда было покончено.

Я отчаивался, не знал, что делать, тосковал по привычной работе, флотскому экипажу. Всем штатным морякам завидовал чёрной завистью, а потому не давал знать о себе никому, даже другу – замкнулся.

Пока плавал, я скрытно от товарищей пописывал морские рассказы. Теперь всерьёз увлёкся сложными литературными упражнениями, ими и спасся от растерянности и хандры. Выдержал конкурс, поступил в литературный институт на курсы прозаиков. Мать мне помогала. Перебивались на наши с ней пенсии, на некоторую мою стипендию; но, как стал печататься в газетах и журналах, мы зажили неплохо. Издал книгу, вторую, третью; сделался в некоторой мере заметным автором. Устроился работать в книжное издательство, женился и стал отцом.

Жизнь в общем шла своим чередом. Вот уж старушки-матери у меня не стало. Мы с женой незаметно состарились, а наши сын и дочь повзрослели и сами родили детей. Одни события прошлого стирались в памяти, другие становились зримее, чувственнее. Как о самом радостном времени я думал о своей морской юности, а в ней мне ярко виделись Пётр Баландин и Лиза Полянина.

Однажды летом сын наш Андрей посадил отца с матерью к себе в автомобиль и увёз в Ленинград. Андрей через ленинградских знакомых купил билеты в театр миниатюр и позвал родителей на представление в память об Аркадии Райкине. Отмечался столетний его юбилей.

Мы остановились у знакомых сына и на другой день были в театре. Сели в сравнительно небольшом зале и стали ждать. Море смолоду закалило меня, и в старости я был здоров, хотя после травмы хромал с палочкой. Жена моя до сих пор оставалась миловидной и стройной. А сын, профессор математики, и выглядел профессором, судя по шаблонным признакам: лысый ото лба, очки на носу, лицо благородное, мягкое, светлое, не то, что у отца, долго бывшего матроса: дублёное, суровое и не только в возрастных складках, но и в мелких шрамиках, трещинах.

Сын с матерью купили рекламку о жизни и творчестве Аркадия Райкина, читали её и рассуждали о том, окажется ли спектакль интересным, достойным короля сатиры и юмора. Я отрешился от близких и разглядывал публику. В большинстве люди пришли нестарые, и мне казалось с высоты моего почтенного возраста, что у парней и девушек нынче и моды были новые, и выражения лиц, улыбки, смех, манеры двигаться и говорить.

И вдруг я задержал взгляд на паре, сидевшей ряда за три впереди нас. Мужчина в голубом костюме был высокий, седой, коротко стриженный, плечистый, а женщина в молочно-кофейном платье молодая, пониже спутника, тонкая, хрупкая, с каштановыми волосами, витком уложенными на затылке. Они мило разговаривали, посмеивались. Она склоняла голову к его плечу.

Сперва, думаю теперь, мне бросился в глаза цвет его костюма. Моряки загранплавания, особенно молодёжь, любили костюмы голубые и тона индиго, «морской волны»; я тоже любил. Но, вглядываясь в мужчину дальше, я отчего-то начал волноваться, ждать, когда он повернётся немного в оживлённом разговоре. Когда же он чуть показал лицо, я взволновался сильнее и запредчувствовал так остро, что захватило дух.

Занавес раздвинулся. Актёры выходили на сцену, с почтением вспоминали Райкина. Была кинолента с его миниатюрами. Потом сын звезды и другие мастера показывали своё, новейшее. Зал смеялся, рукоплескал. Я подхватывал общее оживление, но то и дело переводил внимание на этого мужчину и многое на сцене пропускал.

Спектакль шёл без перерыва. Но лишь закончился, я, ничего не объясняя близким, вперёд них пробрался между кресел и развернулся. И задрожал, увидев лицо привлекшего меня человека. Он! Баландин! Невероятно, но это был мой флотский дружок голубоглазый!

Пётр с дамой тоже выбрались из зрительского ряда. Я подошёл к ним сзади. Сердце колотилось, и я боялся, что буду запинаться, но сумел произнести над ухом Баландина ровно, даже шутливо:

— Простите! Давно ли приплыли из-за кордона? Сужу по вашему шикарному костюму! И у какого причала ошвартовались?

Дама взглянула на меня недоумённо. А Пётр замер на месте, но спустя мгновение, не оборачиваясь, произнёс:

— Кондрашов? Ваня?

— Я это! Я!

Что дальше было, легко сказать в двух словах, но трудно живо представить. Пётр схватил меня так крепко, что кости хрустнули, и приподнял вместе с инвалидной палкой.

— Мать честная! Живой! – воскликнул он. – Ванюшка, душа моряцкая!

Я отвечал, смеясь:

— Да отпусти ты меня! Облапил, как медведь! Народ смотрит!

Он отпустил, и мы расцеловались, оглядели друг друга.

— Это ты заработал в морях? – Пётр кивнул на мою хромую ногу.

— Ну да. В морях.

Шедшие к выходу люди приостанавливались, глазели на нас. Его дама и мои близкие поняли, что произошло. Они подошли, выражая причастность к нашему волнению.

— Это друг мой Петя Баландин! – говорил я, захлёбываясь, а жена и сын улыбались, кланялись. – Лет пятьдесят назад мы вместе плавали матросами, жили в одной каюте, в паре стояли морские вахты.

— Я думал, Вани давно нет на свете! – громко рассказывал Пётр. – Слышал, что он тяжело пострадал, а толком не мог узнать, был уже на другом пароходе! Сам о себе он ни разу мне не просигналил!

Оглянувшись на любопытных, мы все поспешили из зала, а на улице перезнакомились. Дама оказалась дочерью Баландина. Она была проста, внимательна; сразу обняла мою жену и сказала:

— Мы очень рады! Будем дружить! Друзья папы – мои лучшие друзья!

— Едем к нам, и никаких гвоздей! – сказал Пётр. – Моряцкие семьи должны встречаться беспрекословно и основательно!

Я сам, повторяю, не был ещё развалиной, но он держался молодцом, ходил прямо, ступал уверенно. Глаза его бедовые глядели смешливо.

Баландины были с машиной, Кондрашовы тоже. Виктория повезла мою жену, а я и Пётр уехали с Андреем.

Мы развалились на заднем сиденье и болтали, смеялись, вспоминая наше озорство во флотской юности.

— Помнишь, – сказал я, – как в советских портах иной раз бесплатно ходили в кино? Не потому, что денег на билет не хватало – просто дурью маялись!

— Как же! Макинтош на руку, вверх шёлковой подкладкой с заграничной маркой. Я иду, говорю билетёрше: «Гуд дей! Форпик!⁷» Ты за мной – «Гуд дей! Ахтерпик!⁸» Некоторые ругались, отмахивались. А другие любезно пропускали: «Форпик! Форпик! И ахтерпикушки! Знамо дело, дружба народов! Милости просим!» И свободные места нам отыскивали. Вот какими чертями мы бывали!

— А как ты рюмку коньяка увёл у старпома, не забыл?

Этот номер Петя отмочил, вися в беседке, крася белилами центральную надстройку парохода. Рядом с ним я красил. Когда он мазал у каюты старпома, то оба её иллюминатора были открыты и в один просунулись руки Игоря Николаевича с наполненными рюмками. У него в это время гостил чиновник французской фирмы, ей мы доставили груз целлюлозы. Они пили коньяк и охлаждали спиртное на зимнем воздухе. Баландин взял рюмку из руки старпома и выпил со словами: «Ай, спасибочки!»

Старпом грозил ему кулаком и зверской миной. Чиновник французский смеялся, хлопал в ладоши.

Сын мой за рулём навострял уши на наш с Петром разговор. Его восторженный взгляд мелькал в зеркале обзора.

— Нам тогда было лет по восемнадцать! – крикнул ему Баландин.

О поздних шалостях, например о том, как он при всём народе поцеловал чужую женщину, а потом дрался из-за неё и прочее, мы, конечно, тут не заговаривали.

— Ты долго морячил? – спросил я.

— До семидесяти лет! – ответил он, молодецки тряхнув головой. – Сейчас мне восемьдесят три. Я успел поплавать и наставником.

— Со стороны, Петя, ты солидный мужик с большим чувством достоинства. Скоро до боцмана дорос?

— Что ты! Здоровья бы не хватило больше полвека пахать рядовым чином! Особенно на прежних пароходах. Я, брат, кэп дальнего плавания! Выучился на штурмана и дослужился до капитана.

Я примолк, успокаивая толчки крови в голове. Уж сколько времени прошло с тех пор, как расстался с морем! Постарел, жалеть вроде было уже не о чем. А я всё ещё тосковал по морским плаваниям, думал о том, что мог стать капитаном.

Он уловил моё настроение и приобнял меня одной рукой.

— Не горюй! Ты как следует хлебнул морской водицы! А жизнь есть жизнь! Против судьбы не попрёшь. Сам-то чем потом занялся?

— И пока ещё не остыл, занимаюсь. Силы уже не те, но пишу книжки. Состою в Союзе писателей.

— Вон на что замахнулся! Молодчина! Этот труд, думаю, не хуже моряцкого. У тебя к нему шло. Ты что-то строчил в тетрадках, никому не показывал. О чём пишешь? Про морские дела?

— Об этом я рассказываю меньше всего. Как возьмусь за морскую тему, слёзы наворачиваются. Веришь? Мысли о несбывшейся мечте, злость на судьбу, зависть к таким, как ты… И не чувствую, что теперь удастся хорошо написать о моряках и дальних плаваниях.

— Понимаю, – сказал Пётр, – хотя не очень. По-моему, ты себе драму разыгрываешь. Ведь не сломался от того, что перестал морячить. И вообще, моряк – состояние души. Пришли мне книгу о море писателя Кондрашова.

— Пришлю.

Остановились у магазина, купили вина и прочего. А скоро въехали в городском районе «Автово» на Проспект Стачек во двор многоэтажного дома. Там и припарковались.

Был светлый мягкий вечер. На оборудованной площадке слышались ребячьи голоса. Одни бабушки прохаживались вдоль дома по асфальтовой дорожке, вторые сидели на лавочках.

Мы поднялись в лифте. Квартира Баландиных была не заперта. Елена Андреевна, жена моя, и Виктория, дочка Пети, что-то уже варили и жарили. Они встретили нас в прихожей и сказали:

— Ой, вы приехали! Как хорошо! Скоро будем ужинать!

И снова ушли в кухню.

Мы обулись в тапочки. Пётр увёл нас в зал с паркетом, просил отдыхать, где кому нравится, и сам плюхнулся в кресло у открытой лоджии; в кресло рядом подсел к нему Андрей. Я пошёл по залу. Мне сразу бросились в глаза крупный портрет Лизы на стене над фортепьяно и золотистая гитара с красными обечайками, она висела рядом с фортепьяно в узком застеклённом шкафу.

Я чуть не вскрикнул радостно. Нахлынули воспоминания об удивительном знакомстве с Лизой много лет назад и о созданных ею необычных обстоятельствах для себя самой и для Пети Баландина. Но следом пришла ко мне тревожная догадка.

Смотрел любопытные вещи, какие собираются в жилье моряка дальнего плавания (у меня тоже кое-что хранилось): натуральный штурвал на полу, на подставке, модель парусника на письменном столе и всюду расставленные, разложенные морские раковины, старые кокосовые орехи, бутылки с вмонтированными в них макетами старинных кораблей, флажки разных стран. Но мне всё время думалось о Лизе. Заикнулся было спросить о ней Баландина, но лишь покосился на него.

* * *

Женщины накрыли в зале стол и позвали нас к нему. Все пили вино и с аппетитом закусывали. Морякам дали волю говорить, и мы опять вспоминали своё, сокровенное. Остальные поддерживали наш диалог вопросами, а в забавных случаях смешками. Когда же мы приостановили разговор, Пётр сказал:

— Ну-ка, дочка, сыграй нам и спой что-нибудь!

Виктория встала и взяла в застеклённом шкафу гитару. Она вернулась на место, отодвинулась немного от стола и положила ногу на ногу.

— Морскую нам с Кондрашовым выдай! – сказал отец. – С ветерком чтобы!

Виктория кивнула, положила гитару на колено и, подстроив, бойко запела:

В небе, как серьга, висит луна.
За бортом бежит, звенит волна.
Родной покинув дом, мы в дальний рейс идём,
Чужое море плещет за бортом…

Мы с Баландиным подхватили. Он размахивал рукой. Мои жена и сын стали подпевать. Песню они не знали, но на ходу освоили припев:

Далёко, далёко остались друзья!
Там дома день-деньской
Подруга ждёт с тоской.
Таков обычай у любви морской!

Потом Виктория созоровала: переключилась на морские куплеты кабацкого толка. Такие обожал юный романтик моря камбузник Витя:

В Кейптаунском порту
С товаром на борту
«Жанетта» поправляла такелаж.
Но прежде чем уйти
В далёкие пути,
На берег был отпущен экипаж…

Дальше в куплетах говорится, как пьяные французские моряки «Жанетты» схватились в таверне с английской командой, и вражьи стороны порезали друг друга матросскими ножами.

На клёши новые полуметровые
Ручьями алыми стекала кровь…

Прелесть какая!

И я изумлялся тому, что наша образованная компания пела всё это воодушевлённо. Доктор математических наук, застенчивый наш профессор отбивал музыкальный такт вилкой о тарелку, корчил рожи и припрыгивал на стуле. И жену мою, редактора книжного издательства на пенсии не оттолкнул моряцкий фольклор, а расположил. Елена Алексеевна была сильно близорука, но в застолье она сняла очки. Без очков её глаза всегда смотрели беспомощно и беззащитно, но теперь излучали мятежный блеск.

Забористую шансонетку мы завершили отлично. Можно было передохнуть. Но, пока старшие, смеясь, обмахивали ладошками разгорячённые лица, Виктория проиграла новую мелодию, в ритме танго и запела:

Помнишь, осенней порой
Мы повстречались с тобой?
Ты мне сказала: «Прости».
Лишний стоял на пути…

Все притихли и почему-то насторожились. У Баландина судорога передёрнула щёку. Он заслонился ладонью и, наклонясь, замер.

Виктория остановилась и сказала:

— Папа, не надо! Я не буду это петь.

— Нет, пой! – отозвался он глухо, открыл лицо и вытер глаза носовым платком.

Дочка продолжила:

Голубые глаза,
Вы пленили меня,
Средь ночной тишины
Ярким блеском маня.

Голубые глаза!
Сколько страсти, огня!
Вы зовёте к себе, голубые глаза,
Страсть и нежность тая…

Я вглядывался в неё и видел женщину мне знакомую, очаровательную, талантливую и независимую. Облик её значился и в чертах лица, и в небрежной изящной осанке, и в особенном движении губ во время пения. Несомненно, Виктория была дочерью Лизы.

Баландин заплакал откровеннее, всхлипывая.

Теперь Виктория допела романс, встала, поцеловала отца в висок и убрала гитару. Застолье свернулось, а вскоре закончилось. Да и пора было. Посидели неплохо.

* * *

Мы заночевали у Баландиных. Квартира была большая, четыре комнаты, и Виктория развела нас по ним.

Когда мы с Петей остались вдвоём и уселись друг против друга на приготовленные нам постели, я сказал:

— Виктория прекрасно играет и поёт. Она профессионалка?

— Она врач-терапевт. Утром пойдёт на приём. По классу гитары окончила музыкальную школу, а пение у неё врождённое, от матери.

— Я понял, что она Лизина дочь. Похожа на Лизу.

Он кивнул.

— У меня две дочери, обе похожи на мать и чудесно поют. Младшая с мужем – во Владивостоке, он офицер, моряк-подводник, она учительница английского языка. Обе дочки влюбились в моряков, это, наверно, тоже от матери. Супруг Виктории мариман гражданский, как мы с тобой. Приписан, понятно, к Балтийскому пароходству, плавает старпомом. Он сейчас в рейсе на Кубу. Дед я четырёхкратный. – Пётр, улыбаясь, тряхнул головой. – У младшей Кати сын и дочь, у старшей два пацана. Семейство Виктории живёт при мне. Её ребята, студенты, ушли в поход по Кавказским горам, скалолазы.

Я хотел узнать, как он попал в Ленинград, но почему-то спросил осторожно:

— А что с Лизой?

Он помрачнел, увёл взгляд в сторону.

— Трудно об этом! Язык не поворачивается! Такое не могло с ней случиться! Нелепица! Неправда! Сон тяжкий!.. Нет у нас больше Лизы! У меня нет! Она где-то рядом. Приходит ко мне, ласкает, целует, поёт… Счастлив бываю…

Я смутился. Думал, он не в себе, с горя заговаривается. Но Пётр произнёс:

— Нет, я не истерик, не псих, вполне нормальный старикан. Конечно, за много лет в чём-то изменился. Ты тоже. Страна изменилась! Однажды уплыл за кордон при социализме, а домой вернулся при дремучем капитализме! Ленинград опять Петербургом зовётся. Что про нас говорить! А Лиза погибла – и всё тут. Ехала после концерта в каком-то клубе – никогда и нигде не отказывалась выступать, – и на Лиговском проспекте в её машину врезался пьяный лихач. Он жив, отсидел срок, она погибла. Я в то время был в плавании… Хватит об этом! Лучше давай расскажу про живую Лизу, светлую, яркую, про то, как у нас с ней жизнь сложилась.

— Хорошо, давай.

— Какая была женщина! – взгляд его потеплел, глаза повлажнели. – Не знаю, за что мне Бог её послал… Ну, ты, думаю, не забыл: со Шпицбергена мы тогда пошли в Архангельск. Лиза распрощалась с командой. Ты отправился в отпуск. Я уехал в Польшу принимать лесовоз.

С тобой мы иногда переписывались, а о Лизе я не знал ничего. Загрустил о ней. Пока была рядом, не думал, что она привязала меня к себе, а в разлуке понял, что жить без неё не могу. Написал бы и ей, да адреса не оставила, а я забыл спросить. Дальше перестал получать твои письма; но однажды весной, как вернулись из загранки, увидел на причале в Архангельске Лизу. Стоит лапушка, ждёт, когда пришвартуемся, безупречно нарядная, воздушная. Заметила меня и помахала.

Подали трап. Я – к трапу. Она быстро поднялась на пароход, кинулась ко мне и говорит:

«Узнала, когда приплывёте и у какого причала встанете. Пришла тебя встретить. Ну, что растерялся? Не рад?»

«Да рад я».

«Тогда обними и поцелуй!»

«Неловко. Люди смотрят».

«Ничего. Пусть смотрят. А ты собирался всю жизнь скрывать от друзей и знакомых, что любишь меня? Я хочу стать тебе законной женой. Готовилась два года, вижу, что достойна тебя, и прошу твоей руки».

Вот так фигурно выразилась. Сделала мужику предложение. Вроде пошутила, но явно не зря…

Опять она попала к морякам в обеденное время; и теперешние мои товарищи глазели на неё в столовой перешёптывались.

Когда мы ушли в каюту, я поинтересовался, разглядывая Лизу заново:

«Как поживаешь? Чем занимаешься?»

«Я артистка. Уже дива областной филармонии. В девичестве окончила „Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии“».

Пётр примолк, и я вставил своё:

— Ничего себе! Я тогда ещё понял, что она профессионалка!

Он продолжал:

— Попросил я своих ребят без меня вскрыть трюма и сделать всё остальное, что полагалось матросам по прибытии гружёного судна в порт, договорился со старпомом и до утра был свободен. Оделся, как «денди лондонский», и мы с Лизой уехали в город. Транспорт был при нас. Она подкатила к судну на своём автомобиле.

Сидим в ресторане «Север», полупустом. Лабухи ещё не пришли. Инструменты у стены на сцене сложены. Потягиваю красное вино, Лиза – вишнёвый сок, потому что за рулём. Спрашиваю:

«Что ты о замужестве своём болтала? Вроде как за меня собираешься выйти? Объясни подробнее».

«Да, милый. Мы с тобой женимся! Сегодня вечером мой концерт, а завтра идём в загс. Там у меня хорошие знакомые. Я сказала им: как жених приплывёт, мы с ним явимся. Они нас ждут».

«Потрясно! – чуть не кричу от сердитого восторга и изумления. – Понял давно, что ты шебутная, и теряюсь, не знаю, что теперь сказать! А меня ты спросила, хочу я жениться или не хочу?»

«Как я могла спросить, если тебя рядом не было? Разведала, что ты на другом судне, но советоваться по почте не стала. Думала: подготовлюсь сперва к браку с любимым».

«Что у тебя за подготовка?»

«Устроилась работать по специальности. Прошла в филармонии строгий худсовет и пою. Постаралась не грустить сильно от траурных воспоминаний. Бросила строить из себя отчаянную бабёнку, ресторанную красотку, обиженную судьбой. Разве мало?»

«Ты умна, – сказал я. – Знаешь за собой плохое и хорошее. Шибко плохого я в тебе не замечал. Хмурилась иногда, штормила. Но чаще была похожа на погоду штилевую и солнечную».

«Да? Спасибо! У тебя открывается поэтическое воображение. Это от любви ко мне».

«Ну… ты мне сильно нравишься, – говорю. – Не можешь не нравиться. А я-то тебе зачем? Не понимаю. Наверно, у тебя поклонников хватает, и на концертах, и в гарнизоне».

«Не язви! – Лиза хлопнула меня по руке. – Среди моих слушателей не только мужчины. А лётчики в военном городке тут ни при чём. Ты у меня любимый».

«Всё равно не понимаю».

«И не понимай, – сказала она. – Любит тебя женщина – и никаких объяснений тут не требуется. Я в тот момент влюбилась, как ты, случайный кавалер дерзко поцеловал меня в танце. Чувство нахлынуло умопомрачительное, ожог души; ещё шампанское помогало, кружило голову. Но время прошло, и я знаю, что счастлива была только с тобой – в этом танце, в поцелуе и в плавании. Мечтаю выйти за тебя. Давай поговорим серьёзно, деловито. Сколько тебе лет?»

«Двадцать девять».

«Двадцать девять лет! И почти половину из них ты плаваешь по морям! Так ведь? Говорил ведь, что в моряки пошёл в семнадцать. Море, море, казённый стол, каюта. А в порту – ни дома, ни родного лица, ни жены, ни детей! Покуражился в ресторане, завёл с ветреной дамой роман, прокутил тяжкий заработок, и опять – только море. Грустно».

«Вон ты про что! – кидаю ей с миной разочарования. – Потом скажешь: уходи из моряков. Надоело волноваться, ждать тебя».

«Этого я не скажу никогда. Сразу поняла, что ты прирождённый моряк, и люблю тебя моряком. Но в твоём образе жизни многого не хватает для души».

«Почему? И в клуб моряков мы ходим, и в интерклуб, в кино, на экскурсии, читаем, слушаем радио, телевизор на судне есть, в какой-компании стоит».

«А где у тебя домашний уют? Только у матери в гостях. Едешь за ним куда-то далеко. А как поженимся, представь, я буду ждать милого из плаваний! Если будет нужно, концерт свой отменю! Поспешу на причал, обниму и расцелую! Отдохнёшь дома, поешь вкусно! Выспишься на свежей постели, рядом с красивой ласковой женой. А там и детки пойдут!..»

Про семейный быт она ворковала; и я, знаешь, чувствовал успокоение, какого, мне казалось, никогда раньше не чувствовал. Уже видел себя мужем Лизы и радостно переживал то, о чём она говорила.

«И мне уже двадцать семь, – сказала невеста. – Хочу быть с тобой. Семью хочу, детей…»

Из ресторана она повезла меня к себе. До её концерта времени оставалось немало.

«А меня к вам пустят?» – спросил я, охотно, с любопытством направляясь к Лизе в гости.

«Пустят. Считай уже моё жильё и своим. А пока я выписала тебе пропуск в наш городок на сутки. Без паспорта твоего удалось, меня тут все знают».

Приехали в военный городок. Он располагался недалеко от Архангельска в сосновом лесу. А лётный гарнизон, объяснила Лиза, был много дальше, в полях. Жила певунья в небольшом двухэтажном доме из белого кирпича, на верхнем этаже, в просторной однокомнатной квартире с балконом.

«Я кофе заварю, – сказала она. – Попьём, и займусь предконцертной подготовкой: соберу вещи, встану под душ, голос проверю. Отдыхай!»

Я снял пиджак, сел на диван, обитый зелёной ворсистой тканью, и привалился к спинке. Потом скинул башмаки и прилёг, подложив под голову «думку», маленькую подушечку. Так веяло на меня домашним уютом, и не отошёл я ещё от усталости после матросских работ, что крепко зевал, глаза закрывались. Думал, подремлю малость и встану пить кофе, но потянулся в сладкой истоме и уснул. Проснулся – темно. Лизы нет. Накрыла меня пледом и уехала выступать.

* * *

Рано утром она увезла меня на пароход, на вахту у трапа. Судно вовсю грузилось. На время Лиза уехала, а за полдень вернулась. Мы отбыли в загс, и с нами двое «свидетелей», мои друзья-товарищи. Лизины «свидетельницы», стильные дамочки явились к назначенному часу, с пышными букетами.

Особым торжеством загс не обставлял бракосочетания. Работница принаряженная велела жениху и невесте расписаться в толстой книге, объявила нас супругами и поздравила. Мы поцеловались и ушли с весёлой компанией; купили вина, закусок и все привалили на пароход. Гуляли, пели с ребятами. Команда не скоро забыла нашу с Лизой свадьбу. А через пару деньков моряки ушли в рейс.

Ну, помнишь, летом мы заходили в Архангельск сравнительно часто, и я гостил у себя дома, привыкал к нему. За мной ухаживала прелестная женщина, лелеяла меня, холила. Я щипал себя за ухо и спрашивал: правда или мне снится, будто я её муж?

Каждое утро она бегала по городку в спортивном костюме. Я припускался бегать за ней, и мне нравилась эта простая физзарядка на свежем воздухе, а после – ледяной душ. Мы гуляли в сосновом бору, дурачились в безлюдных местах, целовались. В городке было тихо, а за ним время от времени взрёвывали на форсаже реактивные самолёты.

И куда бы мы тут ни заглядывали: в магазины ли, на почту, в клуб, в кафе, – всюду нам встречались друзья и почитатели Лизы. Я ею гордился. Между прочим, сталкивались мы и с тремя лётчиками из отдалённого нашего приключения. Они вели себя дружелюбно, обнимались братски с бывшей своей подопечной красавицей и неделимой любовью, а мне давали понять, что спокойны теперь за неё, рады, что вышла замуж и работает певицей, как мечтала.

О певческой работе Лиза мечтала и при первом муже. Она рассказывала мне о нём, когда мы плыли на Новую Землю. Он был лётчик-ас, безупречный офицер и хороший человек; но сильно ревновал жену и не пускал выступать на эстраде. Она пела в клубе городка, ссорилась с мужем и думала о разводе.

И конечно, пока гостил дома, я бывал на всех выступлениях жены, знакомился с артистами, виделся с поклонниками Лизы, а то и гонял их, когда они ей надоедали. Ещё на концерты классической музыки мы ходили. Тем летом, когда поженились, слушали, помню, скрипача Давида Ойстраха и пианиста Святослава Рихтера. Они в Архангельске гастролировали.

Жена взялась учить меня, неуча уму-разуму, делать образованнее и культурнее. Мне понравилось. Вечерами она читала стихи Пушкина и других поэтов. А дальше вообще увлекла чтением. Без неё я не принялся бы за повесть Пушкина «Капитанская дочка», на век теперь любимую, а позднее ни за «Войну и мир» бы не взялся, ни за «Братьев Карамазовых», ни за другие великие книги своих и чужих писателей.

Этого мало! Она сделала меня капитаном! Да! Событие в моей жизни случилось невероятное! Мне бы в голову оно не пришло! В тот же год осенью, когда наша команда готовилась к зимнему плаванию, Лиза приехала на пароход и в удобную минуту завела со мной интересный разговор:

«Знаешь, Петенька, сколько на тебя ни смотрю, всё больше вижу не матроса лихого, смелого, порой бесшабашного, а капитана, строгого, рассудительного, в парадной форме с золотыми нашивками.

«Что, матрос уже наскучил? – бросил я ей. – Капитана подавай?»

«Нет, милый, не так! Мне не чин важен, а личность. Ты личность сильная, сжатая пружина, но сам того не сознаёшь. А я вижу и подсказываю. По должности ты матрос, а по духу капитан. И внешность у тебя командирская. А уж пригож! Покорил меня сперва пригожестью. Глаза лазурные, черты мужественные. Лицом ты напоминаешь мне актёра Олега Стриженова.

«Нашла, с кем сравнить! Он красавчик! Благородный! А я мужик!»

«Он тоже мужик и, судя по его ролям и по тому, как их играет, храбрый, сильный, настоящий! Как ты! И ты тоже благородный и простой, добрый и надёжный. Не обидишь, не покинешь, не предашь. Но я вижу тебя капитаном. Знаешь, о чём думаю? На тяжёлой работе, какая у матросов, ты надрываешься больше десяти лет. А дальше что? Пружина в тебе не развернётся, а лопнет. Начнёшь хворать, стареть преждевременно. Зачем?»

«С одной стороны вроде бы тебя понял, – отвечаю. – Ну да, на лесовозах прежней конструкции палубные работы слабо механизированы. А малые порты плохо оборудованы, морякам самим приходится в них выгружаться. Война была. Не врублюсь только, зачем ты с этаким подходцем ко мне, к чему клонишь, зубы заговариваешь».

«Не заговариваю зубы, а мечтаю. Опытному матросу, думаю, стать штурманом и расти до капитана сравнительно просто. Многого в морских делах ты знаешь. Тебе, конечно, надо очень стараться, жертвовать отдыхом, покоем. Мужества у тебя, я уверена, хватит. Сегодня, похоже, вы уплывёте. А вернётесь через год. Советую: срочно обратись в Архангельское мореходное училище и поступи на заочное судоводительское отделение, начинай учиться на капитана».

«Шутишь? Разыгрываешь?»

«Ну, что ты, Петя! Разве я могу так шутить с тобой?»

«Да кто же меня, тридцатилетнего, возьмёт в училище? Там одни пацаны!»

«На заочное отделение возьмут. С твоим матросским стажем примут уважительно и трепетно. Поехали! Не теряй времени!»

Смотрит на меня. А я, ошарашенный, путаюсь в мыслях.

Она умела, не подавляя, настаивать на своём. Когда мысли мои разобрались, я удивился, что поддаюсь убеждению, соглашаюсь с женой. Подъём духа почувствовал, а к нему страшок, как перед погружением на морозе в воду. Было у меня в детстве такое. Искупался на Крещение в речной проруби.

Ухмыльнулся в глаза жене и подумал: «Где наша не пропадала! Не выйдет – ничего не потеряю! Но почему не выйдет? Что я, дурее других?» Лиза обняла меня.

Спешно отпросился у старпома, ничего не объяснив, и Лиза увезла меня в мореходное училище. С очниками приёмная комиссия разобралась там давно и теперь без хлопот регистрировала немногих заочников из «плавсостава». При мне никто больше в училище не поступал. В комнате комиссии сидел единственный человек: старый седой моряк в форме комсостава торгового флота. Он заглянул в мой мореходный паспорт, трудовую книжку, в аттестат годичной мореходной школы (в неё брали, как и в училище, с семилетним общим образованием) и всё записал в служебную тетрадь. Медсправка не понадобилась. Раз я «плавсостав», значит, к работе на морских судах пригоден по здоровью. Старик выдал мне программу обучения на первом курсе и пожелал удачи.

«Поздравляю, милый!» – сказала Лиза.

Вот так, Ваня, я единым махом взвалил на себя тяжелейшую обузу и ответственность перед женой и собой тоже. Ты ведь, помню, заочно добивал десятилетку. Знаешь, что такое учиться в море, без преподавателей, вкалывая на вахтах и авралах, качаясь в штормах. Я боялся взяться за программу.

Уходили мы на рассвете другого дня. Лиза долго махала мне и слала воздушные поцелуи. Я деревянно улыбался.

Начались морские будни. Учиться я давно разучился, но после каждой вахты, собравшись с духом, садился за каютный столик – как ты, Ванюшка, когда-то, – доставал учебник, тетрадь и ручку. Кое-что до треска в голове соображал сам, а то обращался к командирам, особенно, если программа касалась математики. Список наук на первом курсе уже не помню точно, но не забыл, как старпом наш молодой сказал мне, ухмыляясь на одну сторону:

«Ты не расписывай зачётные ответы по тем вопросам, какие хорошо знаешь, к примеру, по устройству корабля, морской практике, правилам судовождения, ну, там по способам сигнализации, борьбе за живучесть судна, а пиши просто: „знаю“. Расскажешь всё нам с капитаном, а мы подтвердим своими подписями и судовой печатью».

Какие уж тут развлечения на берегу! Во-первых, стал женат и, тоже во-первых: студент. В наших портах рыскал по книжным магазинам, подбирал нужную мне литературу, бегал на почту: отослать в мореходку курсовые работы, – там же писал письма Лизе, прихвастывая, что заочное обучение даётся мне без особого труда.

Заниматься становилось всё интереснее, углублялся, втягивался в учёбу и уже верил, что, подвигаясь неотступно, настырно, старательно, я способен одолеть судоводительский факультет. Гордость почувствовал, значимость свою. Хотелось мать и жену порадовать. В общем, старался. Товарищи стали звать меня то Железным Феликсом, то Капитаном Немо – оттого, что болтать с ними стал мало. А на ходовом мостике штурмана? и кэп говорили: «Наш кадр! Так держать!»

Время моё при большой занятости летело стремительно. Вот уж в морях потеплели и присмирели ветры, пахнуло весной. В июне пароход наш причалил в Архангельске. Старпом предоставил мне краткий учебный отпуск. Лиза возила меня в училище, и я успешно досдал зачёты и выдержал экзамены за первый курс.

Команда мой успех приветствовала. А о том, как мы с Лизой торжествовали, в двух словах не скажешь.

На четыре года было рассчитано штурманское обучение, и следующие курсы я проходил радостно, так как уже был знаком и с лоцией, и с навигацией, с морскими картами, прокладкой курса, работой с навигационными приборами. И по-английски я давно неплохо лопотал. Известно, конечно: «скоро сказка сказывается…» Понимаешь, как я трудился. В общем, спустя четыре года я заработал диплом. Думал, получу штурмана «малого плавания», а выдали сразу «плавания дальнего». Комиссия миновала ценз, по какому «дальнего» следовало заслужить. Учла мои хорошие познания, навыки, большой матросский опыт.

До сих пор, Иван, изумляюсь чуду! Малограмотный парень мечтал стать матросом и доволен был судьбой, но вдруг выучился и взлетел на командный пост штурмана дальнего плавания. мог служить третьим помощником капитана! Ну, перевели меня на другое судно, где третьего не хватало. А ведь я был ещё молод: тридцать пять с небольшим, – полон сил, много дел впереди! Лиза вальсировала по комнате, заливаясь горделивым смехом, и повторяла:

«А я что говорила? Что я говорила тебе?»

Потом всё было просто. Такими словами иногда бросаются, но просто не бывает. Шло время. У нас уже росли дочки. Во многом за ними ухаживала приходящая няня. Пароходство принимало новые суда, и меня уже прочили на должность второго помощника.

Лиза иногда заговаривала: хочу выйти на большую эстраду, мечтаю перебраться в Ленинград. Там у неё остались родители, коренные ленинградцы; мы ездили к ним в гости. К слову сказать, в Ленинграде служил её первый муж, когда она училась на артистку. И лишь только я возвысился до второго помощника, Лиза меня прямо спросила:

«Скажи, дорогой, тебе очень трудно будет из Северного пароходства перевестись в Балтийское?»

Я давно был готов к такому разговору.

«Нет, не трудно. Я много Северному послужил. Наверно, пожалеет, что ухожу, но препятствовать не станет. Родни моей в Архангельске нет, а друзья у моряка всюду. Думаю, Балтийское возьмёт меня охотно. В пароходствах нынче везде не очень хорошо с кадрами».

«Ура! – сказала Лиза. – Будем собираться!»

Я рассчитался с Северным пароходством. Жена оставила филармонию. Дочек мы отвезли её родителям; раздарили, продали утварь, а ведомственное жильё в городке вернули гарнизону.

В Балтийское пароходство я обратился заранее и теперь легко в него устроился на должность второго помощника. Лиза поступила в Ленгосэстраду. Быт наш скоро наладился. Потеснившись недолго с её престарелыми родителями, мы убедили их переехать в эту вот большую квартиру – поменялись с одиноким мужчиной, жившим в четырёх комнатах, заплатили ему неплохо.

В Ленинграде я дома отдыхал уже совсем нередко. Здешний порт замерзает не так сильно, как Северная Двина, и ледокольная служба в нём хорошо налажена. Я рвался домой. Меня радостно встречали красавица жена, милые дочки, добрые старики. Мы с Лизой ходили по музеям и театрам, брали с собой и дочек. Опять знакомился с интересными людьми: артистами, режиссёрами, писателями.

Меня уже произвели в старпомы, а ещё через несколько лет в капитаны. Лизе присвоили звание Заслуженная артистка Советского Союза. Она выступала уже с собственной программой, с оркестром.

—  Какая была женщина! – повторил Баландин, покачивая седой головой. Она родилась утешать людей, восхищать, улучшать им настроение! Когда мы ездили ко мне на родину, моя мать Варвара Сергеевна звала её лапушкой. Всегда Лиза ходила прибранная, нарядная, улыбалась, светилась. Всё успевала в жизни, и петь, и дочек воспитывать, и вкусно готовить. Меня сделала серьёзным человеком. Без Лизы – что я? А знаешь, что она мне однажды сказала? «Без тебя я бы не пела. Навсегда бы стала вульгарной».

Распевала как соловушка, не могла не петь. В её репертуаре были и старинные романсы; песни советские, неаполитанские, французские, греческие, латиноамериканские, даже японская, очень хорошая. А кубинской, интимной, она, бывало, заканчивала концерт, посылала мне в море привет. Песню эту в Союзе очень любили. Перевели на русский язык. Вот, послушай:

Когда уплывал из Гаваны милой вдаль,
Лишь ты угадать сумела мою печаль.
Заря золотила ясных небес края,
И ты мне в слезах шепнула, любовь моя:

«Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,
Я прилечу голубкой сизокрылой.
Парус я твой найду за волной морскою.
Ты мои перья нежно погладь рукою».

«О, голубка моя!
Будь со мной, молю!
Как ловлю я за рокотом моря
Нежную песнь твою!»

Пропев с полузакрытыми глазами, он спросил:

— Помнишь такую?

— Ещё бы.

— Лизу, Ваня, я иногда вижу и слышу. – Друг мой улыбнулся, как мученик. – Ну, давай спать. В Ленинграде ещё белые ночи, но уже за полночь.

* * *

Утром Виктория ушла на работу, а гости собрались уезжать. Пётр тоже вышел к машине, и мы с ним поговорили о том, что надо нам встречаться, пока есть силы. Когда машина стронулась с места, он крикнул мне:

— Книгу свою не забудь прислать!

— Не забуду! – крикнул и я.

Книгу я ему послал, и не раз мы перезвонились, но больше не встретились. Пётр внезапно умер, остановилось натруженное в морях сердце. Виктория сообщила мне, и я приехал на похороны.

Горько было потерять давнего друга, вновь обретённого после многолетней разлуки. Но я старался успокоиться раздумьем, что оба мы прожили чуть не до девяноста лет, моя кончина тоже близка, и я смиренно отношусь к тому, что уйду из жизни со сменой поколений.

Прощались с капитаном в Доме моряков. Над гробом на стене висел его портрет. Народу собралось немало, мужчины и женщины. Нанесли цветов. Младшая дочь Петра не успела с Дальнего Востока к похоронам отца. Мы с Викторией вместе стояли у гроба. Она тихо плакала.

Начальство Балтийского пароходства сказало траурные речи, с почтением отозвалось о моряке Петре Баландине. Тут я, кажется, впервые услышал его отчество: Константинович. Ваней, Ванюшкой он звал меня в молодости, а я его Петей, Петрухой – и всё. Седые морские волки славили товарища. С юных лет он трудился в море и вышел в капитаны из матросов, а на пенсии ещё плавал капитаном-наставником и принимал за границей новые транспортные суда для России.

Я думал о Лизе и Петре, вспоминал их причудливое сближение. Мне думалось, что судьба назначила им быть вместе, но они долго искали друг друга. Лиза и Пётр были прекрасные люди, поэтому жили счастливо. Я верил, что в загробном мире их души опять соединятся.

27.11.2025

Альберт Иванович Карышев родился 28 августа 1936 года в Наро-Фоминске. Учился в школе во Владимире, куда в начале войны эвакуировалась его семья.
В 1954 году Альберт Иванович поступил в Архангельскую мореходную школу. По ее окончании отправился в плавание матросом, осуществив свою детскую мечту о море.
Образование продолжил в Ленинградском кораблестроительном институте. Окончив его, с женой и ребенком уехал на Дальний Восток.
Там, в бухте Большой Камень (ныне город Большекаменск), работал на заводе «Звезда» инженером по ремонту атомных лодок. Потом вернулся во Владимир. Карышев с детства тяготел к литературному творчеству. Однажды решился обратиться во Владимирскую писательскую организацию и стал работать в Бюро пропаганды художественной литературы. В 1977 году впервые опубликовал свой рассказ «Есть капитаны!»
С 1982 года Альберт Карышев – член Союза писателей СССР. В свет вышло более десяти его книг. Публиковался в журналах «Наш современник», «Волга», «Морской флот».

Комментариев:

Вверх

Вверх