Август сильно греет; а трое мальчиков скрылись в лесной тени: идут с корзинками молодым березняком. Ребята городские, но всякое лето приезжают к родным в деревню и любят ходить по грибы. Они знают окрестные чащи и не боятся заблудиться; правда, забирались и поглубже и плутали, но не очень подолгу.

Слишком увлёкшись нынче лесным привольем, мальчики крепко сбились с просёлочной дороги, вдоль которой собирали грибы. Оглянулись по сторонам и ахнули: какая там просёлочная дорога – и тропинок ни одной! Кругом густой лес, под ногами мох, певчих птиц не слыхать, но неприветно, как злые старухи, каркают вороны.

— Где это мы? – сказал курносый мальчик, малорослый в сравнении с двумя товарищами. Лёшей его звали. Он повертел головой в потёртой кепке. – В какую сторону идти-то теперь?

— Может, толку нет вообще идти куда-то. – Это Данила так странно пошутил. – Может, всё равно нам хана. Если на ведьмин круг попали, будем ходить по нему, пока не спятим.

Костя дал ему лёгкого подзатыльника.

— Ладно тебе, юморист губастый! Дорога где-то рядом. Наверно, не очень далеко от неё ушли.

— Мы не шагом, а бегом ищем грибы, – сказал Данила. – Кинулись все с дороги в сторону, как ошалелые. Километра три, не меньше, пробежали.

— Сколько ни пробежали, а выходить из леса надо. Погода хмурится. Солнце пропало. По солнцу вышли бы прямо на деревню. Я знаю, как. Предлагаю двинуться в эту сторону. – Костя махнул рукой в неведомую даль. – Чую: надо туда. Согласны – нет? Тогда вперёд!

Он был старше Лёши с Денисом примерно на год. У него пробивались усики. Товарищи во многом слушались Костю.

И вот подростки шли, шли, но просвета меж деревьев, сулящего выход на дорогу, не видели. Зверьё стали замечать. В обхоженном лесу это удавалось редко. На старом буреломном развале, среди разросшихся папоротников пришлось змей остерегаться; а за буреломом встретили двух прекрасных белок, метнувшихся в разные стороны, с земли на матёрые деревья и – в дупла; обогнали крупного ежа, непуганого, семенившего куда-то неторопливо, как на прогулке; потом невдалеке мелькнула рыжая лисица. Зверьё интересовало их недолго. Мальчики встревожились плутанием.

Остановились, осмотрелись.

— Наверно, куда-то не туда идём. – Лёша облизывал пухлые губы, детские ещё. Он поставил корзину с грибами на землю и рукавом стёр пот со лба. – Может, свернём в сторону?

— Идём напропалую, и можно отвернуть вправо-влево, – ответил ему Костя. – Но сам подумай: если свернём, то искать дорогу будем заново, с первого шага, а если пойдём, как шли, то скорее выйдем, пусть не на нашу дорогу, так на другую, или на какую-нибудь деревню; рано или поздно, до людей доберёмся, а там и до дома.

— А поздно – это когда? Легко ведь и сгинуть, – сказал Данила. – Здешние леса к муромской пуще относятся. Пуща, она громадная, глухая, опасная. Про неё Высоцкий пел: «В заповедных и дремучих страшных муромских лесах всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх». Нечисть, конечно, тут ни при чём. Но мы всё равно движемся не по прямой, а по кругу, хоть и не по ведьмину. Правая нога, географ нам в школе рассказывал, всегда шагает дальше левой. Если надолго заблудились, вернёмся на то место, откуда начали искать дорогу.

Костя отмахнулся от него:

— Не пугай, умник! Ненадолго мы заблудились! Правая нога чуток шагает дольше левой, на сантиметр, может, всего! Назад не вернёмся! В общем, лучше идти тем же путём дальше!

— Ну, пошли.

В глубоком лесу спелой малины было полно, черники, гонобобеля, и белые грибы попадались на каждом шагу. Некоторые белые выглядели так картинно: толстые, со шляпками чёрными до фиолетового отлива, – что заядлому грибнику глаз не отвести. Там, вдоль дороги, на бойком месте они тоже росли, но и добытчиков ходило не мало, и ребята сразу накинулись с ножичками на нетронутые отменные боровики, но Костя одёрнул и себя, и Лёшу с Данилой:

— Стоп! Что ни говори, а в самом деле неизвестно, сколько ещё нам топать придётся! Не стоит набивать корзины! Без того тянут! А ну, выдохнули и двигаем дальше! Белые тут классные, но жизнь дороже!

— Жалко их оставлять, – сказал Лёша. – Ох, как жалко! Обидно, сгниют на корню!

— Мне тоже обидно и жалко…

Шли они с перерывами час, другой, третий. День угасал. Дождь не разразился, но похолодало. Комары не испугались похолодания. Они сильно досаждали, не столько даже укусами, сколько непрерывным однотонным гудением над головой, у лица. Говорить никому не хотелось. «Выйдем ли из леса до ночи?» – беспокоились мальчики и спешили. Данила один из всех прихватил в поход мобильный телефон. Он дозвонился до деда с бабушкой, но не стал их пугать, сообщил, что их компания в порядке, набрала грибов, задерживается, но скоро вернётся.

Внезапно Данила остановился, вытянул палец.

— По-моему, вон там кто-то ползёт.

Все сощурились, вгляделись. Он добавил настороженно:

— За кустами на земле мелькает! Большой и чёрный! Метрах в пятидесяти от нас!

— Вижу! – сказал Костя. – Зверь, что ли, недобитый браконьерами? Лось? Кабан? Волк?

— Эти, наверно, не ползают, – ответил Данила. – Как они поползут? Разве только медведь. Он, думаю, способен. Не слыхал, чтобы в окрестных лесах медведи водились, но кто их знает. Может забрёл какой-нибудь издалека.

— А если преступник? – сказал Лёша.

— Преступники, бывает, скрываются в лесу. Только зачем он ползает? От нас прячется? Пацанов случайных не испугался бы – скорее, обобрал бы и отлупил, а то и прихлопнул, как свидетелей.

— А может, диверсант?

— Слушай, Лёха, что ты глупости несёшь? Какие диверсанты? Что им тут делать? На кого нападать? Что минировать? Поезда, что ли, под откос пускать? Так они тут не ходят!

Товарищи посмеялись над Лёшей.

— Короче, – сказал Костя, – надо подойти, посмотреть. Если ползёт, то, скорее всего, сил нет, не бросится на нас. А как бросится, втроём отобьёмся. Берите по палке и пошли потихоньку.

Таясь за кустами, с толстыми валежинами в руках, они осторожно двинулись к ползущему: впереди Костя, за ним Данила, а сзади малорослый Лёша – точно по ранжиру. Сквозь кустарник им всё яснее виделся человек, мужчина, а потом они разглядели, что мужчина старый, седовласый, бородатый, одет в тёмное. Цепляясь за землю жилистыми руками, он медленно подтягивался и кряхтел, стонал, ноги же в кирзовых сапогах помогали ему слабо – действовать ими мужчине было явно мучительно.

— Эй! – позвал его Костя.

Человек на мгновение замер, вскинул голову и что-то изумлённо пробормотал.

Мальчики бросили валежины и с корзинами вышли из-за кустов. Они встали над мужчиной, и он воскликнул слабым голосом, с гримасами боли и радости, при этом не раз страдальчески охнул:

— Отколь вы, ребята, взялись? Ангелы, что ли, небесные ко мне слетели? Духи святые? Думал, никто тут не пройдёт, помру в лесу! Чудо, что вы пошли и меня заметили!

— Мы из Лемехова. Дачники, – сказал Костя, разглядывая старика, длинного, худого, со спутанной бородой и лохматого. – Пошли за грибами и дорогу потеряли. Теперь плутаем.

— Ну, а я из Кошкарёво. Местный. Кошкарёво от Лемехово недалеко, стало быть, мы соседи. Тоже ушёл по грибы и заплутался. Досадно: места эти хорошо знаю, ходил по ним не раз, а взял и заблудился, не пойму, куда надо двигаться. Возраст, конечно, сказывается. Не заметил, как лесное чутьё притупилось. Будь я на ногах, не растерялся бы, пошёл по приметам. А так…

— Да вы не идёте, а ползёте. Зачем ползёте-то? Грибы ползком ищете? Их тут полно и сверху видно.

— Идти не могу, – ответил Косте лежачий собеседник. – Зови меня Сидором Платонычем. Хворь одолела, приступ радикулита. Пошевелиться больно. Кое-как ползу, стараюсь выжить. Кепку и очки обронил, а как хватился, не смог, понятно, вернуться поискать. Комары теперь голову заедают. Что это они взялись? В августе обычно кусаются не очень.

— Плохи, значит, ваши дела? Совсем не можете идти, да? – сказал Костя.

— Невмоготу! Почто бы я тут посреди леса разлёгся? У меня поясница давно болит. Терплю, приспособился; но случаются сильные приступы. Даже, когда они изматывают, не веришь, что такие лютые бывают! Крикнуть на помощь и то больно, можно только тихонько позвать. А кто услышит? На печи еле ворочаешься, палкой упираешься в неё. Хорошо, соседи заходят, печь топят, кормят, лекарства дают, иначе бы давно помер. Я один живу.

— Что же в лес пошли, если приступы?

— Заядлый грибник, вот и пошёл. Трясусь от радости, когда грибы собираю. Блажь вот такая! Поясница сегодня опять побаливала, да я привык, говорю. И день, гляжу, зачался сухой, солнечный, самый мне подходящий. Для поясницы моей сырость вредна, дождь, роса, туман. А приступы внезапно случаются, когда не ждёшь: оступился покрепче, особливо на пятку, рывком нагнулся, поднял, что потяжелее – и готово. Я грибов нёс много, корзина большая – вот меня и прихватило. Жадность грибниковская подвела. Позвонки больные сдвинулись. Трутся друг о друга.

— Где грибы-то ваши?

— Бросил – где! Тут, парень, не до грибов! В живых бы остаться, в лесу не пропасть, волки бы не загрызли! И как бы я теперь грибы взял – на спину? Я тебе назвался. А тебя как зовут?

— Меня – Костей, – ответил подросток. – Это Данила, а это – Лёша. Что делать теперь думаете?

— Что-что! Чудной ты вопрос задал, никчёмный! Выход мой один: на вас, мальчишек, надеюсь! Про это, Константин, нам и надо было сразу договариваться! А ты расспрашивать взялся! Тяжело мне долго говорить! Поможете ай нет?

— Ясно, поможем! Это само собой! Не оставим же больного человека в лесу! – сказал Костя и обратился к товарищам: – Как будем тащить Платоныча? Каким способом? Что предлагаете?

— Обыкновенно потащим, – сказал Данила, – на себе. Ты, например, возьмёшь на плечи ноги, я голову, а Лёха встанет под среднюю часть туловища, ему придётся руки поднять, чтобы подпереть дедушку. Понесём как гроб с усопшим, только головой вперёд, а не ногами.

— Но-но-но! – проворчал старик. – Я тебе дам – «как гроб»! Нашёл чем шутить! Нет, ребята, на плечах вы долго не пронесёте. Сил не хватит. Я громоздкий и тяжёлый. Да и больно мне будет очень. Положите меня на волокушу и тяните. В Великую Отечественную партизаны, если не было у них транспорта, несли раненых бойцов на самодельных носилках или двигали за собой на волокушах.

— Что за волокуша? – спросил Костя.

— Это такой драндулет с оглоблями, но без колёс, который тащат по земле. В него впрягается лошадь, а то и люди. Настоящую волокушу тут не смастерить. Нужны инструменты и материал. Придётся сделать на скорую руку из валежин. Сами справляйтесь. Я помочь смогу только советами. Прежде найдите подходящие валежины, крепкие, но не шибко толстые, поболе моего роста и не очень горбатые. Три штуки выберите со здоровенными сучьями на передках, загнутыми против движения. За них станете цеплять верёвки. Оглобель не будет. Все валежины должны чуток впереди выгибаться, как полозья санок, иначе станут тормозить, сгребать подстилку леса.

— А верёвки где взять? Чем соединить жерди? Что цеплять за валежины?

— Про это, Константин, потом. Сперва найдите валежины. Ну, ступайте, а я тут полежу.

Мальчики разбрелись по лесу. Разных палок в нём валялось полно, но таких, чтобы не успели загнить, не ломались от сухости и вообще подходящих найти было не очень легко. Ребята трудились долго и наконец подсобрали валежин двадцать, все – сосновые, три – на концах с сучьями, как носорожьи рога; принесли и разложили перед стариком.

Он посмотрел, отобрал, указывая пальцем, и одобрил кивком.

— Дальше-то что? – спросил Костя. – Про верёвки мы говорили и про то, как валежины соединять.

— Тут закавыка. – Старик выше поднял от земли голову и обернулся на подростка. – О, Господи! Больно-то как!.. Верёвок, конечно, ни у кого из вас нету, у меня тоже. Можно было бы вместо них лык набрать и толсто сплести, да липы тут в глухом лесу не растут, они свет и простор любят, а прочные лыки как раз липовые. Для скрепления же валежин придётся что-то из тряпок своих использовать, из одёжки. Сперва надо завязок нарезать, чтобы валежины связать. Тут можно мои кальсоны употребить.

Мальчики закатились смехом. Костя смеялся баском, Данила тенором, а Лёша надрывным фальцетом, в горсть.

Сидор Платоныч тоже усмехнулся, но заговорил с укором:

— Что распотешились? Ты, Константин, гляжу, старшой среди своих ребят, так тебе не к лицу попусту скалить зубы, должен отнестись к делу серьёзно, основательно. Ну да, кальсоны! Они у меня трикотажные, прочные, к тому же большие. Из них можно сто завязок нарезать, и в спешное употребление, и в запас. Валежины надо соединить в ста местах, для большей прочности. Ну-ка, раздевайте болящего, только осторожнее! Стаскивайте с меня исподники. Можно и без них полежать, в одних верхних штанах. Тепло, чай, на воле. Есть чем завязки резать? Грибные ножички? Хорошо. Видите, у меня на поясе охотничий нож? В лес его ношу на всякий случай. Возьмите. Можете им и валежины подтесать, сучки обрубать, кроме толстых конечных на трёх валежинах. Потом вернёте нож мне, пусть у меня в чехле хранится.

Мальчики ещё похихикали убывающим хихиканьем, и Костя сказал Платонычу:

— Вы на нас не обижайтесь. Мы просто такие смешливые. А если старши?м меня назначили, то я малость и сам порешаю, что нам делать. Ладно?

— Ну, валяй.

— Сперва давайте поговорим. Вы сказали: валежины скрепим тряпичными завязками. Так они перетрутся о землю, когда мы вас потащим!

— Вот! В самую точку ты попал! Знамо дело, начнут перетираться. Но не везде. Там, где, например, гузно моё будет ехать, точно, перетрутся скоро, а под головой, шеей, ногами – позднее или вовсе не перетрутся некоторые. Завязок будет много, и какие-то останутся на волокуше. Нам, главное, чтобы они её не распустили. Ещё я его во многом укреплю тем, что буду лежать на нём. А коли придётся решётку в пути чинить, подвязывать, возьмёте и почините. Тряпки с кальсон в запас останутся.

— Тряпками крепить – это кажется фантастикой! – сказал Данила.

— Нет, хитро дед рассудил, – сказал Костя. – Он человек старый, опытный; думаю, всё уже прикинул, знает, что говорит. Верю ему.

— Правильно. Старших надо слушать, – отозвался больной. – Может, сами что-то лучшее предложите? Если нет, командуй, Константин, своим товарищам и начинайте мастачить мне драндулет. А то уже вечереет вовсю.

Костя постарался быть серьёзным и деловитым.

— Кальсоны, пацаны, с Платоныча сымать не будем, – распорядился он. – Ему без того шевелиться больно. Сымем с себя майки, они тоже крепкие, трикотажные, а то и рубахи, останемся кто в пиджаке, кто в кофтёнке. А верёвки где возьмём?

— За тяговые верёвки ваши ремни сойдут, – устало ответил старик. – Вы все, гляжу, ремнями подпоясаны. Без них штаны не свалятся. Можно, в случае чего, завязками подпоясаться, какие будут про запас. Мой ремень, если надо, тоже возьмите. Коротковаты, конечно, такие тяги, но делать нечего. Спасибо, что кальсоны на мне оставили.

Мальчики оголились по пояс, опять надели рубашки и что сверху, а майки стали резать и рвать на ленты. Скручивая ленты в жгуты, они связали валежины по длине парами, а каждую пару соединили с другой, тоже по длине – всё, как Платоныч наказал. Маек в самом деле не хватило, и в дополнение к их строительному материалу пошёл материал рубах Кости и Данилы, а Лёшина осталась на хозяине. Ребята нарубили тесаком Платоныча мягких еловых лап, положили их на волокушу и помогли старику перебраться на неё. Кряхтя и охая, он лёг спиной и вытянулся. Они сделали на ремнях петли, зацепили их за мощные сучья, намотали концы на руки и попробовали сдвинуть допотопный транспорт с места. Один, тужась до малинового жара в лице, сказал:

— Ого!

Другой:

— Эге!

А Лёша выпучил глаза, шумно отдулся и простонал:

— Ой, как тяжело.

Однако потихоньку пошли, скребя по земле валежинами плетёной кареты.

— Не жалейте свои грибы, – сказал Платоныч, глядя на оставленные ребятами полные корзины. – В другой раз ещё наберёте. А корзины, как жив буду, я вам новые сплету, лучше прежних.

— Да что уж теперь про грибы толковать! – отвечали на ходу мальчики. – Толковать про них нечего!

Шли, сильно наклонясь вперёд, крепко упирались в землю ногами, пыхтели, приспосабливались к трудной работе. Старик задумчиво молчал, но вдруг оживился для нового дельного указания:

— А ну, мальчишки, стойте! Подумали, куда направляемся? Компас у кого есть? Нету? А у меня сроду не было. Поищите-ка поблизости камень или дерево замшелые!

— Ну? – сказал Костя. – А дальше?

— Дальше смотрите, с какой стороны камень или дерево замшели. Стало быть, это у них северная сторона. К моей деревне, знаю, надо идти на север, малость на северо-запад, я по чужому компасу проверял. Туда и двинемся, если примету увидите. Прямо на деревню редко выходить удавалось, чаще – на просёлок, что ведёт к шоссе. А по шоссе до поворота на Кошкарёво легко дойти.

— А закурить у вас не будет? – спросил Костя.

— Закурить? Нет, парень, я некурящий. В молодости смолил, но глупость эту бросил. А ты давно куришь?

— Он – с пяти лет втянулся, – сказал Данила. – Под воздействием учительницы в первом классе несколько раз бросал, но силы воли не хватает.

Лёша за его спиной хихикнул.

Костя глянул на Данилу грозным взглядом и глотнул слюну, как горькую пилюлю. Платоныч, держась рукой за грудь, тихо засмеялся.

Мальчики поискали вокруг, но мшистых дерева или камня не нашли.

— Разве тут на скорую ногу что сыщешь? – сказал старик. – Пока пройдём, куда кривая выведет, а утром осмотримся. Ночь на пятки наступает. Долго с волокушей возились. В лесу придётся спать.

— От ночи в лесу уже не отвертимся, – сказал Данила. – Вот так сходили детки по грибочки! Это как в анекдоте, только в нём не про грибы. Сидит мужик на трамвайных путях, в одной руке хозяйственная сумка, в другой нога, трамвай ему отрезал. Он размахивает ногой и кричит: «Вот так сходил за хлебушком!»

Молодёжь опять засмеялась. Старик заметил Даниле:

— Малый ты, конечно, занятный, но анекдот твой, прямо тебе скажу – зверский по отношению к человеку, и другой сути у него нет. Противный анекдот. Лучше такие не рассказывай.

— Ладно, не буду.

Мальчики опять ухватились за ремни, собрались с силами и потащили больного человека, выбирая путь ровнее, огибая кочки и впадины. Лес всё сильнее растворялся в темноте. Птицы, готовясь к ночлегу, слабее чирикали, реже хлопали крыльями. Старик временами охал от боли; но вот поднял руку, остановил ребят и сказал:

— Дальше не стоит идти. Переночуем тут. Небо заволокло, звёзд не видать. Сейчас будет темень кромешная.

Мальчики охотно остановились, перевели дух.

— Сперва наберите сушняка и разведите костёр, – сказал Платоныч. – Я хоть некурящий, но спички в лес беру, мало ли что. Они у меня особые, охотничьи, сырыми горят. В брюки я их положил. Сейчас достану. Вот, нате коробок! Подальше от деревьев зажигайте!

— О! Это круто!

И дружная тройка кинулась собирать хворост.

Набрав сухого лапника, древесных обломков, подростки скоро и радостно запалили костёр и ближе к теплу подтянули Платоныча. Данила надел ему на седую голову свой вязаный колпак, приговаривая:

— Это против комаров. Носите. Дарю.

— Спасибо, – ответил старик, обеими руками натягивая колпак на уши. – А самому, что, не надо? Тебя комары не кусают?

— Кусают. Но мне терпеть легче, можно дёргаться, отмахиваться, а вам больно. И волосы у меня густые, а у вас сильно поредели, не защищают от кровососущих.

Комары не уставали виться над головами, гудели хором и внезапно, впиваясь, стенали, как рвущиеся музыкальные струны. Их серые рои, высветленные отблесками костра, не страшились ни жара, ни дыма. Платоныч терпеливо сносил их укусы, мальчики же хлопали себя по лбу, щекам, шее, чесались и ругались. Особенно уязвимы для комаров сделались Костя с Данилой, одетые в кофтёнки на голое тело, а Данила был теперь и без шапки. Оба запахнулись поплотнее в то, что осталось на плечах, и подняли воротники.

— Чай, есть хотите? – спросил Платоныч.

— Перекусить бы не мешало, – ответил Костя.

— В брюхе пусто. Когда порезвее двинешься, слышно, как органы внутри стучат друг о друга, – выразился Данила в своей шутейной манере.

— Я бы съел сейчас пирожок с капустой и запил топлёным молоком, – скромно помечтал Лёша.

— Вы, понятно, едой не запаслись, так как молодые и беспечные, – проговорил Платоныч. – Я хоть особого питания в лес не ношу, но сухарей и яблок прихватываю. Иду и помаленьку грызу искусственными зубами. Яблок нынче у меня нет, а сухарей полный карман. – Болезненно отдуваясь, он опёрся на локоть, приподнялся немного, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал горсть домашних сухарей. – Нате, погрызите. – Из другого кармана старик вынул стальную фляжку с навинчивающейся крышкой. – Вот и вода имеется. Пейте экономно, по глотку, как партизаны пили, когда воды было у них в обрез. Сколь ещё будем завтра добираться, тоже неизвестно. Хорошо, если ручей по дороге встретится. Ну, подкрепляйтесь, а я пока не хочу.

Мальчики благодарили старика и совестливо, экономно грызли его сухари, пили воду. Костёр быстро сжигал хворост, и они пополняли его запас в полумраке за поляной, на которой расположились. Дальше был мрак. Он ребят настораживал: вдруг в нём затаилась какая-то опасность и ждёт, когда они к ней приблизятся? Платоныч подтолкнул их всем вместе прогуляться в окрестностях поляны.

— Ступайте. Елового лапника побольше нарубите. Мне бросите ещё под голову и спину и себе постелите, на голой земле можно спать только на войне. Спиной поворачивайтесь к темноте, лицом к костру, тогда будете видеть. Жалко, фонарика нет. Да ведь всего на разные случаи жизни не предусмотришь. Думал ли я, что заплутаюсь, а ещё и приступ подкосит?

Мальчики добавили еловых веток Платонычу и разложили себе несколько.

— Не бойтесь, – сказал Костя, когда все опять собрались у костра, – в беде вас не бросим. Мы не такие.

— Не боюсь. Вижу, команда собралась хоть куда, – ответил болящий и спросил: – Учитесь или как? Рассказали бы о себе.

— Учимся в школе, – ответил Костя. – Я десятый класс закончил, Лёха с Данилой девятый. После школы пойду в военное училище, а если не возьмут, то в армию. Эти не знаю, куда пойдут, они ещё маленькие, не определились.

— Я оболтус, как отец меня справедливо зовёт, – сказал Данила. – Ни к какому делу ещё не тянусь, мне всё равно, кем буду. Вот Лёха, он себя уже нашёл, поёт в городском детском хоре, выступает, грамоты отхватывает.

— Ишь, ты! Поёт! – с одобрением произнёс Платоныч. – Молодец какой! Про что ты, Алексей, поёшь-то?

— Разные песни, – откликнулся мальчик. – И современные, и советские.

— А военные можешь?

— Военные мы тоже поём. Например: «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Музыка Соловьёва-Седого, слова Фатьянова.

— Мировая песня. Я её помню. Ну-ка, дружок, уважь! Затяни про соловьёв! Послушаем у костра!

Лёша не стал ломаться и тут же сидя запел, вскинув голову:

Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна –
Не потому, что пушки бьют,
А потому, что вновь поют,
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…

— Благодарствую! – сказал Платоныч, когда Лёша спел всю песню. – До самого нутра проняло, до слёз! Так всё вспомнилось!.. Голос у тебя звонкий; чувствуешь сильно и выводишь чисто!

Костя с Данилой тоже заслушались, и Данила произнёс:

— Я думал: поёт так себе, всё одно его в хоре не слыхать! А ты, Лёха, по-моему, талант!

— Я запевала, – сказал Лёша. – У нас ещё два запевалы, и я третий.

— А что, Платоныч, вспомнили-то под военную песню? – спросил Костя. – Вздохнули как-то невесело. Про партизан всё знаете. Не могли же вы в то время воевать, пусть вам даже восемьдесят с чем-то теперь. Идёт две тыщи двадцатый год. Великая Отечественная война закончилась семьдесят пять лет назад, недавно юбилей праздновали. Вычитаем из восьмидесяти с чем-то семьдесят пять. Выходит, если вы даже очень старый, то в конце войны вам было только пять-семь лет. Верно?

— Это по твоим подсчётам верно, а у меня другие. Мне, Константин, не восемьдесят с чем-то, а девяносто семь.

Костя поднялся на одно колено, уставился на Платоныча и остолбенел.

— Сколько?!

— Ну, девяносто семь. Что кричишь на весь лес?

Лёша с Данилой даже привстали.

— Извините, конечно, – сказал Костя. – Может, у вас память плохая стала, забыли, сколько вам лет? Я слышал, люди старые дом свой иногда забывают, ходят по улицам и никак не сообразят, где живут. А некоторые не могут вспомнить своё имя.

— Нет, память мне не отшибло, и с ума я не сошёл. Знаю, что зовусь Сидором Головановым, живу в деревне Кошкарёво, родился в двадцать третьем году. В сорок втором призвался в армию и девятнадцати лет от роду пошёл воевать. Дошёл, между прочим, до вражеской столицы. Там меня ранило осколком, в правый бок. Вернулся в свою деревню. Проработал в ней всю жизнь, то конюхом, то полеводом, то на машине, то на тракторе.

— Вижу, что говорите правду, а всё равно с трудом верится. – Костя крутнул головой. – Вам, считайте, сто лет! Потрясно! Я вообще столетнего человека вижу впервые, а тут ещё он в лесу мне встретился: грибы собирал, заболел и полз!

— Вот так дедушка нам подвернулся! – сказал Данила.

— Что же, по-вашему: раз сто лет, значит, осталось на печи лежать? Чувствую себя неплохо, а если бы не радикулит, совсем бы хорошо чувствовал. Меня к работе тянет. Печки ещё кладу, русские, голландки, сил пока хватает. Люди хвалят мои печки. Огородик сажаю, за садиком ухаживаю, в дому управляюсь. Когда приступы, конечно, лежу, охаю. Соседи врачу звонят в посёлок, он едет ко мне, уколы делает.

— Да, личность вы, Платоныч, редкая! Супергерой! Нет, русский богатырь, пусть и худощавый, – опять сказал Данила. – Про таких надо книги писать и фильмы ставить!

— Ладно тебе молоть языком! Скучно одному, вот и занимаюсь разными делами. Может, будь у меня семья, всё время бы в эти годы отдыхал. А с другой стороны – что оно значит: всё время отдыхать? Нравится – работай. Молодые тебя приветят, накормят, обогреют, обстирают. Есть, с кем словом обмолвиться, пошутить, посмеяться. А теперь у меня все родные умерли, и жена, и дети, даже внуки. Так в нашей жизни получилось. Один я на земле остался…

Огонь в костре упал. Ребята подкинули хвороста, и пламя с треском ожило, взметнулось. Данила спохватился, достал мобильник и опять начал звонить деду с бабушкой, но, как ни старался, не мог дозвониться.

— А в деревне, наверно, все переполошились, – сказал он. – Хотел предупредить, чтобы не паниковали, к утру будем, но, скорее всего, там уже сообщили в полицию.

— К утру – не знаю, а к вечеру, может, явимся, – сказал Костя. – Нужно сперва Платоныча домой отправить. Хорошо бы завтра выйти по его примете на шоссе. Там бы какую-нибудь машину остановили, с водилой договорились.

— Не придём завтра! Я чувствую! – Лёша произнёс это с тяжёлым сердцем, трагическим тоном. – А мои дядя с тётей сидят горюют!

— Не пищи! – сказал Костя.

— Как бы дождик не пошёл, – заговорил Платоныч. – Что-то вдруг комары присмирели. Замечаете? То набрасывались, как собаки, а теперь словно бы начали стесняться. Погода-то к вечеру хмурилась. Надо было об укрытии позаботиться. А сейчас уже поздно. Если польёт, то жди его с минуты на минуту, а наспех шалаш не построить. Понадеемся на авось и пока соснём.

— Соснём! – сказали мальчики.

Старика они ещё укрыли, как одеялом, широкой хвойной лапой; пошли и сами устроились. Все быстро заснули, но среди ночи проснулись под холодным душем. Мальчики вскочили на ноги, спросонья не соображая, что надо делать. Костёр залило. Темнота сгустилась, ничего не было видно. Дождь расходился пуще, струи лил толстые, упругие и шумел по лесу водопадом. Дома за окном этот невраждебный ровный шум слушался бы в удовольствие, а ночью в лесу казался знаком бедствия.

— Тонем! – крикнул Данила и безотчётно, словно привычный спасатель, бросился в темноте к Платонычу. – Вы как тут?

— Как все, – отвечал старик, тяжело шевелясь под еловым одеялом, пыхтя и приохивая. – Дождь нам совсем ни к чему. Спать уже не придётся. Ливень быстро кончится, это грибной, раз идёт в безветрии, отвесно, но мы уже до нитки промокли. Двигайтесь, мальчишки, живее, не то сильно озябнете и захвораете!

— У меня уже горло болит! – нервно крикнул Лёша. – Как петь буду?

— А вам сырость ещё вреднее, чем нам! – сказал Костя Платонычу. – Вы от неё болеете!

— Ничего. Куды денешься? Всем несладко. Надо потерпеть. Как дождь перестанет, снова разводите костёр.

— Попробуй разведи его теперь! – Данила нащупал палкой кострище и шуровал в плавающих в воде головнях. – Тут сплошная вода!

— Бересты бы, – сказал старик. – Потёрли бы её о свои телеса, там, где, может, останется сухое место, и она бы с одной спички занялась. Но всё равно. Главное, не поддаться переполоху. У меня бумага есть для розжига, целая газета в непромокаемом пакете, и спички особые, которые теперь у вас.

Дождь в несколько минут израсходовал свой немалый запас, остановился с разгону и больше не пролил ни капли. Под ногами хлюпало. Поляна казалась заболоченной.

— Гад! – сказал про дождь Данила. – Поиграл с людьми, затерянными в муромской пуще, сделал им жизнь ещё безрадостнее и улетел, хвост трубой! Ему весело, а нам каково?

— Ой! – вскрикнул Лёша. – Вон там глаза светятся!

— Какие ещё глаза? – спросил Костя.

— Вот там!

— Не глаза это, а дождевые капли! – сказал Данила. – Светлеет лес! Утро, что ли, настаёт?

Костя поднёс к носу ручные часы, время не рассмотрел, но произнёс:

— Никакого утра нет. Ночь. Она и светлеет.

— Туча уходит, звёзды открываются, луна всплывает, – проговорил Платоныч. – Нет худа без добра.

Он сам скинул с себя на землю мокрую еловую лапу и указал мальчикам на небо. Меж макушек деревьев уже хорошо виднелись участки звёздного пространства и жёлтая луна. Луна ярчела. Небесный свет озарил поляну, и когда ребята опустили на неё глаза, их восхитила мозаика рассыпанных по траве, по деревьям светящихся капель.

— Ну, ищите берёзу, лучше не заматерелую, с тонкой корой, – сказал Платоныч, – тонкая скорее загорается.

По белевшим в полумраке стволам мальчики нашли несколько берёз. Они выбрали молодое дерево, подрезали тесаком кору и содрали несколько больших её клоков. Смели с кострища воду. Принесли хвороста, отряхнули его от воды. Подсушили одну о другую ладони и потёрли меж них обрывки коры так, что рукам стало горячо. Разжигали костёр долго, и бумагой и корой, берегли спички.

Данила шепнул Косте:

— Как думаешь, старшой, может, у деда бороды на растопку попросить?

— Никак не угомонишься? – сердито ответил Костя. – Не можешь без смешков и хаханек?..

Хворост кое-как загорелся, исходя паром и дымом, но дальше запылал. Стали сушиться, не раздеваясь: снова активизировались комары, и одежда, решили все, пусть сушится изнутри и снаружи: телесным теплом и огненным жаром. Белело в лесу. Мелькнули солнечные лучи, потянулись и заискрились меж деревьев. Птицы смелее чирикали и трепыхались. Наступило отличное утро. Платоныч раздал последние сухари, подмокшие у него в кармане.

— Одначе, ребята, пора в дорогу, – сказал он, когда немного подкрепились сухарями и полизали дождевой воды с листьев. – Раньше выйдем – скорее придём. Понимаю, как вам тяжко и тошно волочь меня, особенно когда мокрые и не спавши, но вы не хлюпики и понимаете: если надо, то надо. Так ведь? День будет ведреный. На ходу обсохнем и согреемся. А как сырости в лесу не останется, приглядим новую полянку и спокойно поспим. Держать, в общем, нужно на север. Ищите примету, о которой я вам давеча сказал, и пошли.

У старой мачтовой сосны ствол низко над землёй порос с одной стороны пепельным мхом. Помня, что мох этот смотрит в северном направлении, ребята загасили, затоптали костёр, развернулись соответственно и, вздохнув, опять потащили Платоныча. По мокрому лесу волокуша двигалась легче, скользила, к тому же участок леса направился в распадок.

— Как по маслу идёт! Даже под ноги ударяет! – с детской радостью восклицал Лёша. Хандра, напавшая от бедственной и бессонной ночи, у него уже прошла.

— Сперва под горку, потом будет наоборот! – Данила подмигнул ему. – Готовься, певец, пыжиться на всю жилу!

— Не переломимся! – сказал Костя. – Не часто пыжимся! Надо хотя бы для разнообразия! Вот Платоныч – наломался на своём веку! Он даже не старый, а древний; больной теперь, но ни разу не пожаловался. Охает иногда, постанывает в забытьи, но не кричит нам: «Что вы, черти, тащите меня неровно, трясёте, через какие-то бугры переваливаете? Мне ведь больно!» А когда ночью дождь пошёл, он один не растерялся. Мы рядом с ним были мокрые курицы.

Костя оглянулся на старика, обеспокоившись, что слишком громко о нём говорит, и все оглянулись. Платоныч спал, приоткрыв рот, залёгший в бороде, прерывисто дыша, держа руку на сердце.

— Взбодрился, когда дождь полил, распоряжений надавал, боль перетерпел и обессилел, – сказал Данила. – Необыкновенный человек! О жизни расспросить бы его побольше! Такого бы, наверно, рассказал, про что нигде не написано!

В лесу ещё капало, и одежда на старике и ребятах сохла плохо. Скорее бы подняться спасателям на засветившуюся впереди солнечную лужайку или опушку, но вместо ровной седловины в конце уклона перед ними возник заросший овраг. Кусты, папоротники и высокая трава скрыли всё его таинственное нутро.

Мальчики оставили Платоныча.

— Вот так препятствие на пути! – сказал Данила. – В этом овраге обитают какие-нибудь чудища, неизвестные науке, или черти водятся! Я туда не полезу, что бы вы со мной ни делали!

— Будет надо – полезешь! – ответил Костя. – Всем, похоже, придётся! Ни слева, ни справа конца оврага не видно! Пойду погляжу, а вы подумайте, как можно переправить Платоныча на ту сторону.

Он прошёлся вдоль оврага туда-сюда и сообщил:

— Длиннющая яма! Её скоро не обойдёшь! Подумали, как лучше переправить Платоныча?

— Можно с помощью альпийского снаряжения, – сказал Данила, – но удобнее по мосту.

— Дело, кореш, серьёзное, а ты опять! Совести, что ли, нет у тебя?

— Есть. А треплюсь, потому что так устроен. Но если бы стал человеком солидным, вы бы с Лёхой заскучали.

— Тише! – шёпотом произнёс Лёша. – Платоныча разбудите! Встали над ним и шумите!

Старик пошевелился.

— Я уж не сплю, – сказал он, – лежу с закрытыми глазами. Ваш разговор про овраг слышал. Овраг, как овраг, дикий, но ничего в нём особенного. Змеи, наверняка, живут. Надо отпугивать их палкой. Они не нападают, пока на хвост не наступишь. Рот не разевайте, смотрите под ноги. Эхма!..

Он попробовал перелезть с волокуши на землю, но побледнел и опять растянулся на валежинах. Платоныч сцепил зубы и пропустил воздух через нос.

— Зачем дёргаетесь-то? – сказал Коля. – Знаете ведь, что без нашей помощи вам нельзя!

Перетерпев лютую боль, старик проговорил, слабо улыбаясь:

— Решил попробовать двигаться. Хотел подготовиться к преодолению оврага, к форсированию, как на войне говорили.

— Как его форсируешь-то?

— По-простому. Лучшего на ходу не выдумать. Возьмёте меня за руки и помаленьку свезёте на пятой точке в овраг. Двое спускают, третий идёт впереди, змей палкой отпугивает и смотрит, чтобы ноги мои не запутывались в траве, не упирались во что-нибудь. А на другой стороне за руки же аккуратно подымите. Если буду орать, не обращайте внимания.

— Ну, Платоныч, голова! Сразу придумал выход из положения!

— Тут вековая мудрость, – вставил Данила.

— А зачем с волокуши сымать? – сказал Лёша. – Лишние страдания! На ней бы и опускали и подымали!

— Нет, вам будет намного тяжелее, неудобнее. С ней надо продираться сквозь траву, корёжить, ломать устройство. И мне ничего хорошего. Кстати, проверьте завязки. Крепления не шибко надёжные. Те завязки, что тёрлись о землю, конечно, давно перетёрлись, остальные не дают валежинам рассыпаться, их стоит подкрепить.

Старик ещё присоветовал мальчикам постучать по земле в начале спуска; и первым, удивив товарищей, шагнул с палкой к оврагу Лёша, осторожно, как сапёр к минному полю с миноискателем. Он размахнулся, шлёпнул с краю оврага палкой раз, другой, третий, и ребята увидели, как в густой траве, росшей над склоном, мелькнули серые спины и хвосты гадюк.

— Овраг кишит змеями! – сказал Данила. – В нём невозможно не наступить на гадюку!

— Теперь не наступишь, – ответил Платоныч. – Они пугливые и сразу уползают подальше от опасности. Но хорошо, что вы все в резиновой обувке, гадюка её не прокусывает. Иное дело моя пятая точка.

Ребята хихикнули.

— А почему они заползли на самый верх? – спросил про змей Лёша. – Они вроде в тени, в буреломе живут.

— Все, сынок, любят тепло и при случае жмутся к нему, греются. Другие змеи далеко уползают, ищут солнца. Думаю, и на опушке, или на полянке, что на верху светится, на солнцепёке они есть. Ну, перевозите меня!

Лёша первым же и приспустился с палкой в овраг, расшевеливая впереди траву и дальше озадачивая ребят внезапным проявлением храбрости. Костя с Данилой переместили Платоныча с волокуши на землю, подвинули ногами к оврагу и начали опускать. Хотя действовали они медленно и осмотрительно, старику было очень больно, он не кричал, но мучился. На дне оврага он почти скрылся в высокой траве, а мальчики встали в ней по пояс. Они решили отдохнуть с минуту, но, оглядевшись вокруг, задержались дольше.

— В пор-рядке! – сказал Данила, по молодёжной моде растягивая это слово, поводя глазами. – В овраге, оказывается, не так страшно, как над ним. Светотеней здесь полно и пряных запахов, сыростью веет, но плесени не видать. А главное, куда ни глянь – красотища!

Над оврагом росли деревья, на склонах – кусты, они стояли неплотно, не стесняя друг друга. Кусты, можжевеловые, ореховые и молодые дубки, все ровные и незамусоренные, казались ухоженными. Меж них – чистая травка, на ней золотые слитки: нетронутые большие лисички, целые плантации великолепных грибов, стойких против порчи. Немало кустов было ягодных. Эти, как недоенные коровы, томились, страдали от тяжести своих щедрых даров: малины и чёрной смородины. А на дне оврага в траве рассыпались по широким кулигам^* наземные ягоды: черника и гонобобель.

— Не овраг, а первобытный грибо-ягодный сад, если такой мог быть! – опять заговорил Данила. – Недурно в нём гадюкам живётся! А что он такой опрятный?

— Потому что нехоженый, – проворчал Платоныч, полускрытый в траве.

Костя скомандовал двигаться дальше. Подъём из оврага был особенно труден. При последнем усилии спасателей, когда они нечаянно выдернули Платоныча на самый верх, а не вытянули спокойно, осторожно, он вскрикнул так пронзительно и жалобно, что ребята испугались.

— Ничего, – сказал старик, изменившийся в лице. – Это я невзначай. Извиняюсь.

Они вернулись на ту сторону оврага за волокушей и прежде осмотрели её на исправность. Самые нагруженные завязки, конечно, пропали, остальные следовало подкрепить. Подкрепив их запасными завязками, мальчики водворили больного на место и перетащили, круто поднимаясь, на лесную лужайку. Лёша остался при нём, а Костя с Данилой сходили ещё в овраг за ягодами и набрали полную Костину кепку. И сухари кончились, и вода; но с ягодами, сказали ребята, ни с голоду, ни от жажды не умрём.

Солнце уже взошло над лесом, было жарко. Молодёжь поспешила раздеться до трусов и развесила одежду по веткам деревьев, разложила обувь по земле.

— Платоныч тоже мокрый, – сказал Данила. – Надо как-то посушить его вещи.

Костя опустился возле старика, тронул его плечо.

— Вы спите? Нет? Поешьте ягод! Мы принесли!

Платоныч молча разглядывал Костю слезящимися глазами.

— Не узнали? – спросил подросток. – Ягод, говорю, принесли! Поешьте! Что вы вдруг замерли? Сознание потеряли, да?

— Не знаю. Провалился в глубокую яму. Поясницу будто осколком снаряда перебило, когда вынимали меня из оврага, но она вдруг почему-то не сильнее разболелась, а прекратила болеть. Наверно, боль устала. А ног не чувствую. Думаю, они отойдут. Так у меня уже было. Поясница, конечно, не перестанет, опять запылает огнём. Давай ягоды.

Костя положил ему на грудь кепку с малиной и смородиной. Мальчики расселись возле Платоныча, подтянув себе под зад палые деревца, и взялись за ягоды.

— Постойте! – сказал старик. – Вы голяком, я тоже хочу раздеться, от меня пар идёт. Сейчас приподнимусь, а вы пособите.

Все трое с большой осторожностью раздели подопечного, оставили в белых застиранных кальсонах и майке; стянули с него сапоги, размотали портянки…

Данила снова пробовал созвониться с дедом и бабушкой, потом догадался и выругался, стукнув себя кулаком по лбу:

— Ну, балбес! Жму на кнопки, а у мобильника лимит вышел! Всё! Связи с миром нет! Полностью оторваны от цивилизации!

— Уж не пугал бы! Без того страшно! – сказал Лёша.

Платоныч уснул в тени берёзы. Усталые мальчики позевали, поклевали носом и, пренебрегая нынче еловыми лапами, расстелили свои подсохшие вещи и легли на согретую солнцем землю. Они тоже уснули и проснулись, им показалось, скоро.

Костя глянул на часы.

— Ого! Вот это даванули! Уже почти шесть! Голова трещит, а во рту куры наследили! Правильно бабушка Варя говорила: не спи за полдень, особенно когда жарко!

— Дело к ночи, – сказал Данила. – Когда дальше будем идти?

— До темноты ещё есть время. Сейчас и пойдём.

— Водички бы, – сказал Лёша, расчёсывая ногтями покусанное тело. – Ох, как чешется! Комары проклятые! Передавил бы всех! Зачем живут на свете? И хлебушка бы немножко.

— С комарами всё ясно, – сказал Данила. – Они жаждут свежей крови, потому что упыри. А вот ты, скажи, почему так много ешь? Настоящий обжора! Болезнь, что ли, у тебя такая? Давно ли ягоды ел, а уже хлеба просишь!

— Ступай к чертям собачьим! – выругался Лёша, неслыханно дерзко для него, поскорее натягивая бельё. – Надоел ты мне хуже горькой редьки!

Старик тоже проснулся, ощупал на себе кальсоны, майку и кликнул ребят: помогите одеться.

— Совестно мне перед вами, – сказал он. – Ладно, терплю, привыкаю чувствовать свою вину.

— Ещё чего! – ответил Костя.

Собрались, опять поели ягод. Мальчики ещё раз сходили за ними в овраг, нарвали в запас и продолжили поход в ручной упряжи с Платонычем на повозке без колёс. Везти его стало тяжелее. Спины, руки, ноги, плечи ребят ещё не отошли от ломоты после испытанных усилий, ладони натёрлись ремнями.

Шли с небольшими остановками для отдыха, торопились, замечая, как гаснет вечернее солнце. Когда его свет напомнил свечение слабой электролампы, деревья впереди стали раздвигаться. Мальчики думали, открывается поляна под их очередной ночлег, но поразились, увидев перед собой огромное озеро. Оно лежало в хороших нетопких берегах и близко подступало к лесу. В полусвете замирающего дня вода в озере казалась чёрной. Из него под берегом торчали камыш и осока. В отблесках красного заката на воде виднелись расходящиеся круги: мошки на неё садились и рыба поверху играла.

Данила опять побалагурил:

— Похоже, что озерцо – как тот овраг: без конца и края. Утром построим плот и переплывём на другую сторону!

— Никогда мы не выберемся из проклятой пущи! – Лёша тронул запястьем подглазье и шмыгнул носом.

— Не скули! – шепнул Данила.

— О крупных озёрах в наших лесах я что-то не слыхал, – в раздумье произнёс Платоныч.

— Так это, наверно, не наши леса, – ответил ему Данила. – Неизвестно, куда мы от наших ушли.

— Постойте, ребята, вы точно держали на север? Константин!..

— Ну да! Как вы научили, так мы и двинули в ту сторону, куда мох на сосне указывал!

— И с тех пор направление, что ли, не проверяли?

— Нет! Шли да шли! Я его вроде хорошо помнил!

— Да ты что, парень? Надо же было проверять и учитывать поправки! Он «его вроде хорошо помнил»! Как ты мог помнить направление в лесу, при том ещё, что мы не раз петляли? Какие у тебя были ориентиры? Ах, мальчишки! Где ваши головы? Нет, головы у вас в порядке, да разумения не всегда хватает! Сам я тоже виноват: не предупредил, не напомнил! Теперь чешем неизвестно куда!

— Опростоволосились мы, точно, – сказал Данила. – Но ничего, исправимся, с этой минуты становимся умнее. А сейчас, Платоныч, перед нами воды сколько хочешь! Давайте напьёмся вволю, а то умрём от жажды!

Ребята кинулись к озеру, увидели прогал в его прибрежных зарослях, и Лёша наполнил фляжку, бегом отнёс старику. Товарищи стали пить, черпая горстями; ополоснули лица, шеи, смочили головы. Вернувшись к Платонычу, они удобнее расположили его и себя на узком побережье, застланном палой листвой и хворостом. Небо было в звёздах, всплывала луна. Держалось безветрие – дождя теперь не будет. На горизонте, за озером, и дальше – за лесом – дотлевал жар заката.

— Будем отдыхать, – сказал Костя. – Постараемся встать рано, чтобы уйти далеко.

— Утром пошлём Лёху на мачтовую сосну. – Данила оглянулся на Лёшу. – Он бесстрашный, змей не боится. И лёгкий, шустрый такой, запросто взберётся на самую верхотуру, оглядит окрестности и прокукарекает, где нам будет лучше озеро обойти.

Лёша фыркнул. Платоныч заметил:

— Ты, Данила, умеешь веселить людей, отвлекать от чёрных мыслей, когда балаболишь без ехидства.

Данила громко хлопнул себя по щеке, лбу, дуплетом и сказал:

— У воды комары размером больше и, по-моему, зубастые. Гудят, как провода высокого напряжения, и глазами сверкают. Надо скорее костёр разжечь! Всё же они его чуть-чуть опасаются, или так мне кажется. Хорошо Платонычу. У него густая борода, комары не достают до щёк.

— Достают, – откликнулся старик. – А другие запутываются в бороде, копошатся и пищат.

— А зачем вам борода? И жарко, и комары запутываются. Чего хорошего?

— Лень бриться. Для старого человека это непростые хлопоты. А я всё равно уже некрасивый, никто мной давно не любуется. Иное дело подбривать бороду надо, расчёсывать, а я и не подбриваю и не расчёсываю, запустил. Вообще борода многим мужикам идёт. А в войну её даже прославили. О ней весёлая песня была. Хотите, напою? Больше, может, нигде и ни от кого эту песню не услышите.

— Хотим! Хотим! – закричали мальчики. – Ещё бы не хотели! Вы и песни умеете петь?

— Я теперь, конечно, не пою, а блею. Сил не хватает. Больно. Но вот вам, пожалуйста, как могу. Это партизанская песня. Я хоть воевал в армии, но всё, что про партизан – люблю.

Старик воодушевился, задрал бороду и запел с одышкой. На блеяние его голос не походил – скорее на скрип заржавелой двери:

То разведка, то засада:
Стричься-бриться мне когда?
Неизбежная досада –
Партизану борода.

Борода моя, бородка,
До чего ж ты отросла!
Называли раньше щёткой,
Говорят теперь – метла.

Парень я молодой,
А хожу я с бородой!
Я не беспокоюся,
Пусть растёт до пояса.

Вот когда прогоним фрица,
Будет время, будем бриться,
Мыться-бриться, наряжаться,
С милкой целоваться!..

— Ну, Платоныч! Ну, молодец! Настоящий гвардеец! Строевой запевала! Ему плохо, а он не сдаётся, военную песню поёт! Как там дальше? Давай, давай!..

Пока ребята хохотали, старик молча скрёб щетинистую щёку, потом, ухмыляясь, продолжал:

Мне не горе, не кручина,
Что в отряде говорят:
«вот так чёртушка-детина,
Молодой, а бородат!»

Лишь одна меня печалит
Невеликая беда:
Партизанские медали
Закрывает борода!..

Тут мальчики подхватили озорной припев:

Парень я молодой,
А хожу я с бородой…

Заключительные же слова они пропели громче остальных, переглядываясь, перемигиваясь:

С милкой целоваться!

— Всё. – Платоныч перевёл дух. – Там есть ещё занятные куплеты, но я их не помню.

— Жалко! – сказал Лёша. – Послушать бы до конца! Я эту песню обязательно найду для нашего хора! Представляю, как мы её исполним на День Победы! Я запеваю: «Борода моя, бородка…», а хор подхватывает: «Парень я молодой, а хожу я с бородой!..» – «С милкой целоваться!» Все в зале радуются, хлопают стоя. Я бы ещё бороду себе наклеил.

— Можно, конечно, спеть её для всех, чтобы знали, – согласился Платоныч. – Сейчас таких песен не знают. Время другое. А раньше и про партизанскую бороду часто пели по радио, и всякие другие военные песни. Леонид Утёсов, помню, исполнял, Бернес.

— А я вот с вами разговариваю, а сам вижу партизан, – стал Лёша раскрывать старику своё богатое художественное воображение. – Они собрались в лесу, как мы, у костра, поют про бороду, и многие смеются, а некоторые опустили голову и плачут.

— Что им плакать-то? – бросил Костя через плечо. – Партизаны ведь!

— Жалеют погибших друзей, вот и плачут. Не понимаешь?

— Плакали и партизаны. – Старик убеждённо кивнул. – Где-где, а на войне было, от чего людям горевать. Многие, понятно, прятали слёзы. Солдат есть солдат. Ему нельзя при всех кваситься.

— Дайте мне поговорить! – Данила помялся, обдумывая слова. – Считаю, не одному Платонычу – нам тоже крупно повезло, что наткнулись на него. Лично я до конца воспользуюсь таким везением. Может, больше не сделаю в жизни ничего путного, но, вспомню, что помог однажды такому человеку, какие нечасто встречаются, и поуважаю себя.

— Это ты правильно сказал! Жму руку!

Костя протянул и пожал Даниле руку.

И Лёша протянул и пожал.

— Вот ведь как в жизни бывает, – сказал он, – ещё позавчера мы о Платоныче и не слышали, а сегодня он стал нам как родной! Мы к вам, Платоныч, уже привыкли! Представляете?

— Я тоже привык, – ответил старик после некоторого общего молчания. – Ты, Данила, придёт время, сделаешь всё, что надо, и вспомнишь не только меня. Давайте-ка, ребята, спать!

Мальчики подкинули топлива в костёр. Им не хотелось рубить для сна еловые лапы, как Платоныч прошлую ночь советовал, но они не поленились отыскать в полутьме молодую ёлку и обкорнали её; больного опять прикрыли лапами и себя не обидели, устроились на земле, ближе к теплу и друг к другу.

Они уже засыпали, но Лёша внезапно толкнул Данилу и прошептал:

— Ты не спишь?

— Сплю. А что?

— Слышишь в озере всплески? По-моему, к берегу они приближаются. Словно кто на лодке вёслами гребёт.

— Ну, слышу. Купается кто-то. Тебе какое дело?

— Кто может купаться, если кроме нас четверых никого тут нет, а мы все спать легли? Ты опять насмехаешься, а мне тревожно!

— Слушай, Лёха! Что ты как перепуганный малолетка, который бабьих сказок к ночи наслушался? – Данила тоже шептал. – Во-первых, кто-то, может, около нас есть. Во-вторых, в озере – жизнь! Там и рыбы, и ондатры, и крокодилы, и русалки! Мало ли кто по ночам резвится в воде! Спи! И не мешай спать другим! Помни: галлюцинации – признак сумасшествия!

«Что за человек?» – сердито подумал Лёша, но не огрызнулся.

Он поднял голову, посмотрел на озеро и увидел в его тёмном зеркале ясное отражение звёзд и луны. Ничто по озеру не плыло, а плескалась в нём, наверно, крупная рыба. Лёша пробовал спать, но не получалось – сон куда-то от него отлетел. Мальчик стал глядеть в небо. Там скользнула вниз звёздочка и исчезла во множестве звёзд...

Лёша уловил другие звуки, болезненные, тревожные, они раздавались рядом. Он присел на своей жёсткой постели, глянул на Платоныча, лежавшего по ту сторону костра, и увидел, что старик бьётся в ознобе. Больной судорожно трясся и глухо мычал. Мальчик всполошился и опять толкнул Данилу. Его товарищ боднул головой воздух и уставился на Лёшу.

— Ты кто?

— Да я это, Лёшка!

— Проклятие! Спасения от тебя нет!

— Подожди ругаться! Я по делу! Слышишь? Это Платоныч трясётся и мычит! Пошли скорее к нему! Я один боюсь!

Данила вскочил на ноги. Они с Лёшей встали над Платонычем. Продолжая трястись, старик оборвал мычание и, заикаясь от тряски, выкрикнул:

— Пулемёт тащи сюда! Гришку убило!

— Невероятно! – сказал Данила. – Понимаешь, Лёха, что нам довелось наблюдать? Редко кому доведётся! Бой идёт! Дед воюет, на Великой Отечественной! Бредит он. Глядит на нас, а видит бой. Я не знаю, что делать! Давай старшого разбудим!

Костя тут же явился, протирая глаза.

— Температура высокая! – заговорил он, щупая старику лоб. – Ступайте с фляжкой, наберите холодной воды! Возьмите мой носок! – Костя разулся, стянул с ноги вязаный носок. – Намочите! Сперва, конечно, помойте его хорошенько! Буду компресс ставить Платонычу на лоб, жар снимать!

Младшие сгоняли к озеру. Пока Костя клал на лоб Платоныча влажный прохладный носок, поливал его из фляжки, отжимал, Данила с Лёшей восстановили костёр. Больной не до конца опамятовался и растерянно спросил:

— Ранили, что ль, меня? Подразделение где?

— Никакого подразделения нет. И не ранили. Мы, три пацана, и вы находимся в глухом лесу, на берегу озера, – ответил Костя. – Ночь наступила, легли все спать. Вас сильно зазнобило, крепко затемпературили. Мы лечили, ставили компресс.

— Видать, я вчера ночью простыл под дождём, – сказал старик. – Теперь вспомнил. Ну и морока же вам со мной! Без вашей помощи уже до ветра не могу сходить! Тьфу!.. А теперь ещё эта хворь!

— Ништяк! Всё путём! Главное, температуру вроде сбили! Можете уснуть спокойно. Попейте воды, прополощите рот. – Костя подал ему фляжку. – Там ещё осталось. Пацаны, вы опять – на боковую! Я тут с Платонычем побуду...

Утром старик сказал, что чувствует себя неплохо, и попросил дать ему умыться. За ночь он сильно переменился в лице, бледность сквозь его загар проступала смертная, но глаза ожили.

— Ну, и отлично! – Костя стоял возле него, расспрашивал о здоровье.

Лёша косо глянул на Данилу и напомнил, обкусывая с губ чёрные корки:

— На сосну-то мне надо лезть? Ты вчера говорил: пошлём его поглядеть, с какой стороны можно озеро ближе обойти. Думал, побоюсь?

— Сам залезу, – проворчал Данила. – А то шмякнешься и разобьёшься. Отвечай за тебя!

— Перестаньте дурака валять! – прикрикнул на них Костя. – И не подначивайте друг друга, а то разброд в команде начнётся! Никто не полезет! Пойдём – и всё! Озеро есть озеро! У него не стокилометровые размеры!

— Правильно, например, у Байкала, – подкинул ему Данила реплику на засыпку.

— Эх, ты и ехида! – сказал Костя. – Как только живёшь с таким характером?

Данила засмеялся и подскочил на месте.

В чаше озера оседал туман. Небо по-прежнему было чистое; свет ясный, белый – солнце ещё пряталось за горизонтом, показываясь только мягким жёлтым свечением. Сперва все зябко подёргивали плечами и жались к огню; но мальчики, погревшись, отправились собирать ягоды для завтрака и в дорогу. Старик присоветовал им сорвать ещё сыроежек зелёного цвета, наиболее съедобных, наколоть их на ветки и обжечь на костре.

— Съешьте по паре грибков, чтобы силы подкрепить, – сказал он, – больше не надо, а то как бы животы не заболели. Мне тоже дайте грибок. Жалко, соли нет.

Поев, напившись свежей воды, скитальцы уточнили северное направление и собрались уходить. Костя сказал:

— В озеро бы надо залезть, мужики, помыться, раз есть такая возможность.

— Категорически возражаю, хотя с постановкой вопроса согласен, – сформулировал Данила. – А если серьёзно: настроение не купальное. Времени жалко. Скорей бы из леса выбраться, деда вытащить. Он храбрится, а совсем больной. На лице у него испарина, а воздух ещё не тёплый.

— Холодно в озеро лезть, – сказал и Лёша. – Нам нельзя болеть, а то кто о Платоныче позаботится?

— Да идите уж, искупайтесь! – подал голос старик. – Много ли времени оно займёт? Чай, молодые! Вам погулять охота, развлечься, а вы только и думаете, что про непомерные заботы! Ступайте! Не заболеете! Я бы тоже пополоскался, кабы мог. Завидую вам.

— Тогда я пошёл, – сказал Костя.

— Убедил. Окунёмся, – согласился Данила.

— Холодно! – повторил Лёша. – Бр-р!, – но последовал к озеру за Костей и Данилой.

Мальчики оголились до пяток и через прогал в озёрных зарослях пошли в озеро, остерегаясь, ойкая, привыкая к охлаждению. Дно оказалось невязким, но стало сразу уходить из-под ног. Глубоко! Они окунулись с головой и испытали великое облегчение, последняя усталость исчезла, комариные укусы, расчёсы перестали зудеть и саднить, а всё грязное пропотевшее тело ощутило чистоту. Галдя от удовольствия, любуясь соцветиями белых и жёлтых водяных лилий, раскрывших венцы, они немного поплавали и поспешили к берегу; натянули на мокрое тело одёжку и вернулись к Платонычу.

Попрыгав на одной ноге, потыкав пальцами себе в уши, чтобы вылилась вода, ребята потащили старика по берегу озера. Тащить за ремни было непросто. Каждый наматывал конец ремня на руку и время от времени перематывал его на другую руку, а натруженная отдыхала и восстанавливала кровообращение. Ко всему ремень для тяги был короток, волокуша подталкивала под ноги.

Над озером летали пресноводные чайки, белые, как мел, но с отдельными чёрными пёрышками. Большие стрекозы с вылупленными глазами и мелкие, синие и зелёные планировали на осоку и камыши. К комарам прибавились слепни, они летали как пули и с разлёта впивались в путников, и в открытые места тела и в закрытые.

Озеро мальчики проходили и огибали долго и вышли на большое перелесье, луг с высокой сочной травой. Он пестрел множеством цветочков, в нём неутомимо стрекотали кузнечики, летали бабочки, мотыльки, шмели, ползали букашки.

— Рай земной! – сказал Данила. – Небо очень синее, я такого не видел! Плохо, что воздух быстро теплеет. Жар идёт волнами. Свежесть от купания уже улетучилась. Опять знойный день настаёт.

Задержались передохнуть. Данила постоял и неожиданно расхохотался.

— Что ржёшь? – спросил Костя.

— Посмотри на всех нас, и тоже заржёшь! Искусанные комарами и слепнями, опухшие, обожжённые солнцем, побуревшие! Губы синие от черники, рты перекошенные страданием, глаза злые! Старика бородатого куда-то тащим неизвестно на чём! А у него тесак в ножнах на поясе! Если кто нас увидит, рванёт без оглядки!

— Никто не увидит, – сказал Костя. – А как выйдем к людям, они поймут, в чём дело. Закрой варежку, и потопали дальше!

— Да посмейся же ты наконец вместе со мной! – сказал Данила. – Хоть губы растяни! От смеха на душе легче! Что у вас с Лёхой вид такой свирепый?

— Посмеялись бы и мы, да не смешно. Ты один почему-то всё веселишься.

Данила пожал плечами.

Проделав волокушей долгий глубокий след в первозданной прекрасной траве, опять вступили в лес. Платоныч перестал быть слышен. Заснув, он уронил на землю кепку с ягодами, которые ему мальчики доверили беречь. Ягоды просыпались. Костя взял остальные и хотел пристроить кепку в ногах у старика, но понёс в свободной руке.

Лес, лес, лес, и берёзовый, и хвойный, и всякий. Редколесья и густые заросли, низины и взгорья. Ребята смотрели вперёд во все глаза, но никакая дорога им не открывалась и ни одна тропинка не просматривалась. Ни кладки брёвен или дров, приготовленных к вывозу, ни лотка с солью для лосей, ни жестяных воронок, в которые собирают с сосен живицу – смолу: это всё обычно легко встречалось в хоженых лесах. Ни малейших признаков того, что здесь были люди! А то, что лесные животные мелькали за деревьями и полно росло ягод, грибов, подтверждало: люди сюда не добирались.

Мальчики отдыхали всё чаще, слабея от призрачного питания и тяжёлого труда – съедали несколько ягод из кепки и плелись дальше. За полдень они не выдержали и легли на подвернувшейся лесной лужайке, задвинув Платоныча глубже в тень – тот продолжал спать. Но через пару часов они уже очнулись – обострённое беспокойство подтолкнуло – и снова пошли. Лёша хныкал, говорил, что стёр ноги, а мозоли на руках ему терпеть невыносимо. У каждого болели мозоли, всем было невыносимо. В сапожки себе ребята напихали мягкой травы, а под тяговые ремни подложили бересту с хилого облупившегося ствола без листьев.

На закате Костя остановил товарищей на новой лужайке.

— Шабаш! – скомандовал он. – Прошли много! Отдыхаем до утра с чистой совестью!

— Опять ночевать в лесу! – прохныкал Лёша. – Говорил, не выйдем из пущи, и не выйдем никогда!

— Что ты скулишь? – сказал Данила. – Не позорь себя и нас перед Платонычем! Он всё прошёл, всякое видел и на гражданке и на войне! Перед ним стыдно жаловаться, что тебе некомфортно!

— Уж сколько времени молчит старик. – Костя заглянул в постель Платоныча. – Глаза закрыты, дышит тяжело. То ли спит, то ли не хочет разговаривать. Охал, а теперь не охает.

— Может, у него кома наступила от мучений? – сказал Данила.

— Что ещё за кома?

— Ну, это когда человек ничего не чувствует и не соображает. И ни рукой, ни ногой не шевелит. Я про это читал. Некоторые подолгу в коме лежат, а потом вылечиваются, другие умирают. Не помер бы дед!

— Не каркай!

Уже в сумерках, когда на лужайке запылал костёр – великая радость усталых путников, – старик произнёс, словно издалека:

— Мальчишки, ступайте ко мне!

Ребята сорвались с мест и обступили больного. Поляна огласилась ликующими возгласами:

— Платоныч! Дорогой ты наш! – Эти умилительные слова выкрикнул, конечно, Лёша. – Проснулся? Здоро?во! – галдели мальчишки. – Ну, прямо от сердца отлегло! А то уж мы забеспокоились: что это, спит да спит! Ни евши, ни пивши! У нас ягоды свежие остались и воды из озера немножко сохранилось! Ваша доля! По-братски!

— Сонливость на меня напала, – ответил Платоныч. – Не могу с ней совладать. Видно, организму надо, чтобы я спал. Ну, и слава Богу! Мне только и остаётся, что спать. Во сне про хвори забываю. И вам легче, когда сплю. Я почто вас позвал. Мысль пришла. Давайте, я тут полежу, а вы налегке скорее выберетесь. Людей на помощь позовёте и за мной вернётесь.

Мальчики переглянулись и загалдели в один голос:

— Вы что, Платоныч! К чему такой совет? Узнали же нас хорошо! Понимаете, что без вас не уйдём! Как вы это себе в деталях представляете? – сказал Данила. – Мы, значит, полетим на крылышках, а вы останетесь в лесу, рискуя жизнью? Ваше предложение не годится со всех сторон. Посудите сами...

Костя перебил его:

— Что ты умничаешь? И вроде как шуткой серьёзное дело оборачиваешь! Говори прямо: одного не оставим, об этом речи быть не может! Я, Платоныч, извините, понял вашу затею. Ехать на салазках сил уже нет, это ясно, хвораете всё сильнее. На себя рукой махнули, а пацанов жалеете: им-то, мол, зачем погибать? Вот и вздумали ради нас собой пожертвовать. Так ведь?

— Не держал я в голове собой жертвовать, – вяло ответил старик. – Пожить мне ещё охота. Остальное ты, Константин, угадал правильно. Хотелось, как лучше. И вы до смерти устали, и я. Я бы тут на полянке поспал, пусть день-другой-третий, и с голоду бы и от жажды при запасе ягод не помер, и зверь бы меня летом едва ли тронул, он теперь сытый, спокойный. Волк, видите, не напоминает о себе. А вы бы всем гуртом добрались до людей и вернулись за мной.

— Да поймите!.. Можно было бы, конечно, одному из нас остаться с вами, но где уверенность, что другие быстро выбрались бы из леса, а не заплутались дальше? А если бы они даже быстро выбрались, то когда бы смогли вернуться? Но может, и не вернулись бы никогда, не разыскали вас. Короче, будем спасаться все вместе!

— Ну, выбрались – не выбрались, разыскали – не разыскали зависело бы от того, учитывали вы северное направление или нет.

— Теперь учитываем, проверяем.

— Знаю. В общем, думайте, ребята. Я ведь не по глупости такое присоветовал, не с бухты-барахты. Дальше с тяжеленным драндулетом можете сердце надорвать и килу нажить. А того хуже, если он всё-таки рассыплется. Что тогда станете делать со мной?

— Возьмём вас под мышки и потащим, – сказал Данила. – Издохнем, но не бросим!

— «Издохнем»! Другое слово не подвернулось, да? Ты же, Данилка, не собака бездомная, чтобы так про себя говорить!.. Под мышки меня волочь у вас, ребята, ненадолго пороху хватит, а я боль не стерплю в пояснице, когда ноги по земле станут скрести. И вот что я вам осторожно сообщу. Может, я в самом деле чутьё лесное потерял, отчего и заблудился, но оно вроде стало ко мне возвращаться и подсказывает, что дорога уже не так далече. Прошлись бы вы до неё без нагрузки скорым шагом и, глядишь, было бы лучше, чем сейчас.

— Стойте! Вы, правда, чуете выход из леса? – спросил Костя строго, как спрашивают о важном, первостепенном.

— Да, – ответил Платоныч, – чутьё сулит скорый просёлок.

Лёша с Данилой тоже насторожились и уставились в его старые глаза.

— Неужели кончается эта натуга? – сказал Костя.

— Должна бы кончиться. Если, конечно, у меня не наваждение, а то извиняйте. Ладно, опять в сон потянуло, слабость большая.

Старик быстро уснул. Мальчики в размышлении сидели у огня.

— Хорошо бы так вышло, как Платонычу почуялось! – сказал Лёша. – Но сомневаюсь я!

Костя ему недовольно ответил:

— Пока блуждаем, у тебя, кореш, почти всегда упадническое настроение! Почему сомневаешься? А говорил, что Платоныч тебе как родной! Он всю жизнь по лесам бродит! Может, один раз чутьё его обмануло, а больше не обманывает! Ничего удивительного, что к дороге приближаемся! Идём ведь точно на север, как он велел!

— Хорошо бы, приближались-то! – опять сказал Лёша. – Но он как-то так сказал...

Вдруг мальчик, словно подброшенный, вскочил на ноги, скривился, заплясал на месте, хватаясь за зад и перед.

— Ой! – возопил он. – Что-то прям туда мне залезло! Ой, укусило!

— Змея, что ли? – спросил Костя.

— Хана, – произнёс хладнокровно Данила. – Не иначе клещ в тебя вцепился. Сымай портки, будем его выколупывать. Сымай, сымай!

Лёша лихорадочно спустил штаны, оголился и, согнувшись, ощупал себя промеж ног. Нащупав крохотное мягкое животное, он ухватил его двумя пальцами, потянул и заорал:

— Не вытаскивается! Только растягивается! Больно как!

— Не блажи ты на весь лес! – сказал Костя. – Старика не тревожь! Не столько больно, сколько блажишь! Подумаешь, клещ укусил!

Данила поспешил к Лёше.

— Стой! – предупредил он. – Не тяни, а то оборвёшь! Челюсти его в тебе останутся, и может начаться заражение! Тогда пиши пропал! Дай мне!

Лёша встал перед Данилой, подвывая. Данила опустился на колени и живо осмотрел его у огня.

— Великолепно! Чуть не в детородный орган он тебя клюнул! На сантиметр в сторону – и попал бы в самое яичко! Едва не лишил потомства! Попробую отделить его от твоей плоти. Во! Сразу и отделился! Как ты его тащил, не знаю! Не успел глубоко внедриться. А то бы пришлось вырезать тесаком. На, раздави, как лютого врага, чтобы не ожил! Возьми, не бойся, погляди на него! Он теперь не укусит!

— Спасибо! – пробормотал мальчик.

Он брезгливо раздавил паразита в пальцах и вытер их о траву.

— Подожди одеваться. Сейчас прижгу ранку головёшкой, дезинфицирую. Это необходимо!

— Да иди ты!

— Какой же ты ещё ребёнок! – Данила похлопал Лёшу по щеке.

Он сказал Косте, что надо и им поискать у себя клещей. Они тоже спустили штаны, но опасных букашек ни в каких укромных местах тела не обнаружили. И все свалились спать...

С утра двигались опять полусонные, измученные, голодные, из последних сил налегая на тяговые ремни. Мальчики на время отрешились друг от друга, от всего вокруг и плелись понуро, безразлично, как заезженные клячи. Когда от усталости они начали спотыкаться, то бросили проклятые ремни и сели отдохнуть. Костя спросил Данилу:

— Что не шутишь больше? Пора. Самый подходящий момент развлечь народ, поднять всем настроение.

— Шутить надоело, – ответил Данила. – Потехи кончились. Старику совсем плохо. Почему-то мне о нём думается. Веселье на ум не идёт.

— Да, – сказал Костя. – В больницу бы скорее его отправить. Говорил он про близкую дорогу. Остаётся надеяться и ждать.

Лёша заплакал.

— Про что ревёшь? – спросил Костя.

— Платоныча жалко! Хороший он! И нас жалко! Скоро все в лесу умрём от усталости и голода, ляжем на землю и не встанем! Родные не узнают, где мы, что с нами, и не смогут нас похоронить! Жерди в повозке, как кости, стучат! Платоныч об этом предупреждал! А мы завязки последние истратили! Только носки остались для завязок, но их мало.

— Ну, завёл! Совсем ты, парень, разнюнился! Сорви с дерева листочек, нос вытри! Не умрём, не бойся! Молодые ведь, крепкие, в поход с полной выкладкой идти способны, доказали это друг другу! Почему мы должны умереть? Как-никак грибами и ягодами питаемся! Если придётся, змей, лягушек есть будем. Отдыхаем, у костра греемся, спим ночью! А если повозка сломается, не взвалим, конечно, Платоныча себе на плечи, придумаем что-нибудь умнее! Не тупые же! То, что про волокушу старик вчера сказал, ты помнишь, а про его чутьё молчишь! Забыл, что ли? Или всё сомневаешься? Никакого наваждения у него нет! Лесное чутьё заработало! Точно на север ведь идём, и он видит какие-то приметы!

— Что же не подтверждается его чутьё? Долго ещё до дороги идти?

— А ты думал: как сказал Платоныч, так сразу и сбылось? Может, до неё надо суток двое-трое отсюда топать! Ближе она к нам стала – это тоже понятие относительное!

— Может, ещё неделю?

— Может, и неделю! Что тебя, как маленького, надо ублажать? Возьми ты себя в руки! Перестань ныть! Наберись терпения! А то запаникуешь! А нам только паники не хватало! Я лично расстреляю тебя перед строем и в трибунал сообщать не стану!

— Кстати, о Платоныче. – Данила слегка вскинул руку. – Старик, по-моему, гений. Потрясающе умная голова! A eй девяносто семь лет! Кому другому пришло бы разве на ум укрепить волокушу тряпичными завязками? Обыкновенные люди, мы в том числе, рассудили бы обыкновенно (мы так и рассудили): телега при таких креплениях скоро развалится. Платоныч же решил задачу гениально, то есть очень просто, и всё нам сразу объяснил, повторять не буду. Что-то мы потом подкрепляли, подвязывали, но везли старика и до сих пор везём. Разве не гений?

— Редкий, конечно, человек. А я вот о чём думаю, – проговорил Костя. – Если бы мы не наткнулись тогда на него, то неизвестно, куда бы могли зайти. Представить страшно! Он показал нам, как держать направление на север, ближе к дому. Платоныч, наверно, знает и другие приметы, и много чего.

— Поход мы, ясное дело, проклинаем, но и помаленьку гордимся тем, что участвуем в нём, – сказал Данила. – Лёха хныкает, но тоже гордится, хотя пока не знает об этом. А пройдёт время, будем в комфортной обстановке думать о себе: молодцы, не струхнули в таком походе, не расквасились, действовали как крутые мужики... А не зря мы заблудились. Согласны? Платоныча вот нашли. К лесу привязались, как к родному, пусть временно он нам опротивел до тошноты. Натерпелись кой-чего, поволновались, о жизни и смерти подумали. Есть, что вспомнить. Ладно, двигаем дальше. Лёха, пощупай опять у себя: не ползает ли там ещё кто-нибудь.

— Никто у меня не ползает! – пробурчал мальчик.

Опять долго шли с частыми остановками. Уже перевалило далеко за полдень. Солнечный жар проник в поредевший лес, было томно, душно, и пот лил с мальчиков ручьём. Старик тоже пропотел. Костя оттянул рукав своей кофтёнки и утёр ему трикотажным манжетом мокрое лицо. Платоныч давно не выходил из забытья. От прикосновения мальчика он пожевал губами, но не очнулся.

Данила глядел по сторонам и себе под ноги, а на ближайшем привале сказал:

— Обратите, мужики, внимание: лес поредел, светлый стал, просторный, даже гнили нет. Такие леса самые плодоносные, а в этом грибов и ягод мало.

— Что-то я не заметил, – сказал Костя. – Иду, правда, сонный, разморился. Думаю только: не споткнуться бы. Бывает лес всякий. В одном много плодов, в другом мало, в третьем совсем нет, почему-то не родит. Что тут плохого?

Данила помолчал, взвешивая своё предположение.

— Нет, здесь, похоже, другое. Я иду в ясном сознании и наблюдаю. Лес изменился с час назад. Он постепенно менялся. Уж не сбывается ли предчувствие Платоныча? Как считаешь?

— Иди ты! Не может быть! Да ещё так скоро!

— Может! Ну, разве старик не гений?

— А что такое? Вы, пацаны, про что?

Лёша встрепенулся и подался ближе к товарищам. До того он слушал их безучастно, сидя в сторонке опять на травянистой земле, от усталости забыв про клещей, широко зевая и расплывчато думая о происходящем.

— Ты, Лёха, вот что, – сказал Данила. – Радоваться погоди, но готовься к радости, чтобы, когда она объявится, ты, парень нервный, не сошёл с ума.

— Чему радоваться-то?

— Жизни!

— В чём дело? Объясни по-хорошему! Опять с выкрутасами!

— А в том оно, милый, чтобы ты, когда сейчас потопаем, смотрел вокруг в оба. И готовился к радости.

Лёша плюнул с досады и отстал от Данилы, но, глядя на воспрянувших духом товарищей, почувствовал приближение события яркого, знаменательного, ожидаемого.

Двинулись дальше и навострили глаза. У ребят прибавилось сил, и они пошли быстрее. Лёша и Костя тоже рассмотрели, что грибов здесь мало, и те не лучше: квёлые подберёзовики, сыроежки, иногда подосиновики встречаются, – и ягодники бедные: ягод на них негусто.

— Глядите! – страшновато крикнул Лёша, так, словно увидел человеческий череп.

Мальчики вздрогнули, остановились.

— Куда глядеть? – спросил Костя. – Сто рублей нашёл?

— Вон! – Лёша пальцем указал себе под ноги.

Товарищи разглядели на земле несколько белых кружков размером в пластинку капустной кочерыжки и белый же срез под корень толстого гриба.

— Мама дорогая! – Данила взялся за голову. – Тут стоял классный боровик! Кто-то его срезал и подреза?л ножку!

— Ну да! – сказал Костя. – Кто-то срезал белый гриб!

Оторопь притупила его изумление.

Лёша рассмеялся и просиял.

— Я сразу понял, что здесь люди ходят! – Он ещё и подбоченился, приосанился. – Догадался я, что мы выбираемся из леса! А слышите?

— Что? – спросил Костя.

— До меня что-то доносится издали, но не пойму, что, – сказал Данила. – Какой-то шумок.

— Проезжую дорогу я слышу! Наверное, шоссе! Машины, правильно, далеко, но у меня музыкальный слух, я различаю, как они фырчат и катятся! Платоныча давайте разбудим, порадуем!

Лёша присел на корточки перед стариком.

— Платоныч! Платоныч! Проснитесь! Мы к дороге выходим!

— М-м-м... М-м-м...

Старик не просыпался, силился открыть глаза, но, показав белки, захлопывал.

— Не буди, – сказал Костя. – Ему трудно просыпаться. Он говорил, что всё время хочет спать.

— Лёха услышал дорогу, а я людей вижу! – сдержанно провозвестил Данила. – Вон там мелькают за деревьями мужчина и женщина, он с корзиной, она с белым пластиковым ведром!

Костя с Лёшей вытянулись и повертели головами.

— Тоже вижу! – сказал Костя. – Хватаем Платоныча и по-быстрому идём к ним!

— Надо крикнуть, что мы не злодеи какие-нибудь! – сильно обеспокоился Лёша. – А то убегут!

— Если крикнешь, как раз и могут побежать с испугу!

Отряд поспешил к грибникам. Те заглядывали под кусты, пни и деревья; но вот женщина подняла голову и увидела подозрительных людей. Она отошла к мужчине, кивком указала на них и что-то произнесла. Пара замерла.

Мальчики быстро приблизились к ней с Платонычем.

— Здравствуйте! – вежливо произнёс Данила и поклонился.

Пара уставилась на странную компанию с удивлением и опаской. Он был в очках и шляпе, она в платке.

— Здравствуйте, – ответила женщина. – Вы кто? В чём дело? Что с вами?

— Мы из деревни Лемехово. Собирали грибы и заплутались. Месяц блуждали по муромской пуще. Нашли в лесу вот этого старика. Он из Кошкарёво, тоже искал грибы и заплутался. Его приступ свалил; от боли в пояснице Платоныч идти не мог, лёг на землю и полз. Мы тащим его в больницу!

— Потрясающе! – сказала женщина и оглянулась на мужчину.

— По-моему, молодой человек склонен к фантазированию и иронии, – сказал он, вздохнув с облегчением – убедился: подростки, хоть вида бродяжьего, но вполне мирные, даже симпатичные. – А на самом деле сколько времени шли?

— Всего-то три дня и три ночи! – ответил Лёша. – Это нам раз плюнуть! Нет, ночью мы спали. Данила у нас шутник, любит преувеличить или приуменьшить раз в десять. А я никогда не вру.

— Ну, трое суток по дремучим лесам с больным человеком на корзине стоят многодневного блуждания налегке. Честь вам, ребята, и хвала! А вообще, это чудеса – то, о чём вы рассказываете.

— Простите, у вас нет с собой мобильника? – спросил Данила.

Мужчина достал из кармана лёгкой куртки телефон и отдал мальчику.

— Ты что, в скорую помощь хочешь звонить, чтобы в лес приехала?

— Мне с дедушкой и бабушкой надо связаться, успокоить их, а они успокоят родственников моих товарищей. У меня мобильник тоже с собой, но на нём деньги кончились.

Данила теперь дозвонился, наскоро произнёс в трубку утешительные слова и постеснялся говорить их дальше, вернул телефон хозяину.

— А хлебушка у вас нет? – спросил Лёша. – И водички бы немножко!

— Господи, бедные дети! – сказала женщина. У неё было доброе круглое лицо. Оно выглядывало из туго повязанного платка как из узкого круглого окошка. – Представляю, чего вы натерпелись! Жалко на вас смотреть! Пойдёмте к машине! Она у нас тут недалеко стоит!

— Мы не дети! – откликнулся Данила. – У нас характеры мужские!

— Вы дети, милый! Как ни стараетесь казаться взрослыми, а всё равно дети! Хотя вас нужно в пример ставить иным мужикам! Пойдёмте, пойдёмте!

Мужчина отстранил Лёшу от Платоныча, когда ребята взялись за волокушу.

— Невероятно! – воскликнул он. – Пацаны тащили этот допотопный транспорт, нагруженный тяжёлым телом, за брючные ремни! Вот это работа! Вы, братцы, просто одержимые, в лучшем смысле этого слова. Конечно, руки себе вывернули и намозолили!

— У меня прям до крови! – пожаловался Лёша. – Вот, поглядите!

— Что было, за то и тащили, – сказал Костя. – Верёвок у нас не было.

Дошли до большого автомобиля, черневшего на полянке. Женщина захлопотала возле неё, полезла внутрь, приговаривая:

— У нас аптечка хорошая! В ней и мазь для заживления болячек, и жидкость против комаров и от зуда! Воды канистра и покушать вам хватит!

Воды мальчики выпили взахлёб половину трёхлитровой пластиковой канистры. Они омыли себе лица, руки и намазали болячки, укусы, расчёсы целебной мазью. Съесть женщина позволила им по яйцу и помидору с куском хлеба. Если съедите больше на голодный желудок, объяснила она, может быть заворот кишок.

— Как собираетесь дальше действовать? – спросил ребят мужчина.

Данила продолжил выступать от лица команды.

— Скажу вам прямо, – заявил он, – то, как будем действовать, зависит сейчас от вас и вашей жены... Простите, как вас зовут?

— Романом Николаевичем. Жену – Светланой Сергеевной. Ты, вижу, человек дотошный, и, на всякий случай, сообщаю тебе нашу фамилию: Бережновы.

— Ну, будем тогда знакомы. Представляю вам себя и моих товарищей. – Он протянул Бережнову руку и представил всех своих, включая Платоныча. – Если вы, Роман Николаевич и Светлана Сергеевна, войдёте в наше положение и посадите нас в своё авто – это один вариант, если же нет, то мы потащимся с Платонычем до шоссе, которое Лёха слышит музыкальным слухом, а там попробуем остановить попутку и увезти старика в город в больницу. Денег за проезд добрые люди, думаю, не потребуют с попавших в беду старика и подростков. В городе явимся в полицию и попросим отправить нас домой. В полиции, конечно, знают, что мы потерялись.

Бережнов засмеялся.

— Прекрасная речь, ясная, компактная и слегка художественная! На душу ложится нам с супругой живым укором, взывает к разуму, состраданию и совести! Ты, Данила, можешь стать хорошим адвокатом, если найдёшь себя в юриспруденции! Я адвокат, я знаю! Ну, полезайте, лесные бродяги, в машину и старика заносите. Что-то он у вас всё спит и от наших разговоров не просыпается.

— Настрадался, изболелся, силы потерял, – ответил Данила. – А сперва учил нас уму-разуму, о жизни своей рассказывал, даже песню пел, про партизанскую бороду. Он заслуженный человек, ему девяносто семь лет, с фашистами воевал.

— Сколько-сколько лет?

— Девяносто семь.

— Невероятно! Такого быть не может! Ты слышишь, Светлана?

— Да слышу! У нас сегодня день чудес!

— А ты, Данила, не шутишь опять для забавы?

— Он не шутит, – сказал Лёша. – О Платоныче нельзя шутить.

— Невероятно! – повторил адвокат. – Девяносто семь лет человеку, болен, а ходит по грибы! Вот так бригада собралась! Что мальчишки, что дед! Вы друг друга стоите. Как не помочь такой интересной компании? Что же в машину не садитесь?

— А мы все туда влезем? – спросила Лёша.

— Влезете. У нас джип семиместный. Постойте! – Бережнов вглядывался в старика. – Не инсульт ли ко всему у вашего Платоныча? Очень уж он бледный и весь омертвелый, неподвижный. А может, ещё хуже: не скончался ли? Не видно, как дышит. Сонную артерию надо прощупать...

Все вгляделись в Платоныча. Глазницы его провалились до костей, нос заострился. Лёша всхлипнул.

— Не пойму, – сказал Роман Николаевич, – живой или умер. Артерию не могу прощупать.

Он поднялся с корточек.

Платоныч открыл глаза, повёл ими, разомкнул рот и тихо произнёс:

— Кто умер? Я? Мне давно пора, да Господь не призывает. Видно, я ещё на этом свете зачем-то нужен. Или я вообще бессмертный.

И хотя минута была вовсе не забавная, но каждый либо улыбнулся, либо усмехнулся, а Лёша воскликнул со счастливой слезой в голосе:

— Платоныч! Миленький ты наш! Мы к дороге уже выходили! Всё – как ты предсказал! Встретили хороших людей! Они нам поесть и попить дали! Сейчас всех на машине увезут! А можно Платонычу тоже поесть и попить? – спросил он Бережновых.

Адвокат кивнул. Светлана Сергеевна опять ринулась в машину за едой и водой.

— Хорошим людям спасибо, – проговорил старик. – Попить дайте, а есть не буду.

Ему налили из канистры в чашку. Он напился, приподняв голову; вытер ладонью усы, бороду и закрыл глаза – продолжил спать.

— Вот это дедушка! – сказал Роман Николаевич. – Настоящая соль земли! А вид у него, несмотря на старость и болезнь, мятежный, бунтарский. Борода разбойничья, и нож на поясе!

— Вы тоже склонны к фантазированию и иронии, – заметил Данила.

Занесли Платоныча в машину – Бережнов держал его спереди, а ребята сзади – и спиной опустили в салоне на средний просторный ряд кресел. Данила положил себе на колени его голову, Костя нашёл место в ногах старика, а Лёша устроился сзади. Хозяйка села возле мужа и – поехали. С поляны быстро свернули на узкую грунтовую дорогу и помчались к шоссе. Сперва все молчали, потом Лёша как бы свысока произнёс, глянув на полупустые корзину и ведро, стоявшие перед ним на полу:

— Что-то вы, граждане грибники, мало грибов набрали, а белый всего один, переросток.

— А всё съедобное народ быстро подбирает, – откликнулась Светлана Сергеевна. – Машин полно сюда ездит из города, больше, чем растёт грибов и ягод.

— Так надо ехать в нехоженые места, в глушь, в пущу! Вот там грибы, так грибы! Залюбуешься! И боровиков ядрёных полно, и подосиновиков, и рыжиков! А ягод – вёдрами можно набирать! Туда, конечно, дороги нет. Дебри ведьмачьи. Легко навсегда потеряться, исчезнуть. Змей много, звери встречаются. Одним словом, опасно. Ну, мы ребята крутые, рисковые... Нет, лучше в пущу не ездите. Это я просто так вас туда позвал. Вспоминаю, шли мы однажды...

— Кончай, Лёха, трепаться! – оборвал его Костя. – Заткнись, а то получишь наряд вне очереди! Дай людям помолчать, подумать о своём! Ты что разошёлся?

Мальчик присмирел. Бережнов за рулём весело хмыкнул. Светлана Сергеевна удивлённо оглянулась на ребят через плечо.

— Костя наш старшой, – сказал Данила. – Очень строгий командир. Поддерживает дисциплину в отряде. А Алексей известный у нас в городе одарённый ребёнок, немножко избалованный славой. Он хорошо поёт песни...

До районного городка, в котором Бережновы проживали, было от леса по шоссе километров двадцать. Приехали в городок скоро, сумерки ещё только начинали затенять белый свет. Роман Николаевич сразу подкатил к больнице. Они с супругой ушли в приёмный покой и поразили медиков удивительным рассказом о том, как трое мальчиков заблудились в лесу, нашли в пуще больного старика и трое суток выходили с ним к людям. Старик и мальчики – в машине, во дворе больницы, сказали Бережновы. Дедушка, кажется, без сознания. Документов при нём нет, но со слов ребят он из деревни Кошкарёво, ему девяносто семь лет, зовут Сидором Платоновичем Головановым.

Тут же к машине направились два дюжих санитара средних лет, в белых халатах, завязанных на спине. Они умело, аккуратно вынесли из салона старика, положили на носилки и с любопытством оглядели измученных, исхудалых, замурзанных мальчиков, вышедших проводить Платоныча.

— Вы, что ли, спасли бедолагу? – спросили санитары.

— Да, это мы, – ответил Лёша с достоинством поведя головой.

— Ну, молодцы!

— Лечите его скорее! – сказал он. – Ухаживайте за ним получше! Он очень хороший человек! И не бедолага, а соль земли!

Платоныч снова очнулся, увидел возле себя мальчиков и хрипло пробормотал:

— Эх, мальчишки, мальчишки!.. Сил нет пожать ваши руки! Лёша, голубиная душа...

И без страдальческой гримасы молча уронил слезу.

Ребята сами пожали ему руку.

Бережновы немедля повезли их домой.

Автомобильный навигатор указал дорогу в Лемехово. И часа не прошло, как машина остановилась против деревни на съезде с магистрального шоссе. В гости к ребятам Бережновы зайти отказались, поспешили назад, отдыхать. Расставаясь с мальчиками, они каждого обняли, а Светлана Сергеевна ещё чмокнула их в щёки; и эти прекрасные люди тут же уехали. Были уже сумерки. В свою большую деревню друзья входили по наезженной песчаной дороге маршевой поступью, с чувством победителей и солдатской песней времён Великой Отечественной войны. Лёша не раз пел эту песню в детском хоре, а теперь увлекал ею Костю и Данилу, шагая впереди них с выпяченной грудью:

Через реки, горы и долины,
Сквозь пургу, огонь и чёрный дым
Мы вели машины, объезжая мины,
По путям-дорогам фронтовым.

Эх, путь-дорожка фронтовая,
Не страшна нам бомбёжка любая.
А помирать нам рановато,
Есть у нас ещё дома дела...

* * *

Неделю спустя в Лемехово приехал микроавтобус с фирменными знаками областного телевидения. Пора была страдная, уборочная, но к дому одного из мальчиков, недавно блуждавших в лесу, потянулись любопытные. Дом телевизионщикам указали местные жители, встреченные ими на въезде в деревню, дом деда с бабушкой Данилы, ближайший к дороге. Любопытные сбегали за Лёшей и Костей.

Собрались на лужайке у выкрашенной синью избы с зелёными резными наличниками, их сработал дед Данилы.

Высокий сутуловатый парень в очках и белой кепке установил на треноге аппаратуру для съёмок, протянул в избу к штепсельной розетке длинный провод. Молодая тонкая журналистка с гладкой причёской, в кроссовках, заговорила с мальчиками.

— Вы с рождения деревенские? – спросила она, опустив пока микрофон.

— Нет, мы из областного центра, – отвечали ребята. – Всегда в городе живём. На днях туда вернёмся. Скоро занятия в школе.

— Вон что! А я поняла Бережнова так, что вы всегда жили в деревне! Догадываетесь, о чём стану говорить?

— Что с Платонычем? – спросил Данила.

— На третий день он умер в больнице. Врачи сказали: сердце внезапно остановилось после затянувшегося приступа остеохондроза, тягот вашего лесного перехода, жажды и голодания; простыл ещё. Да и очень стар был грибник. Девяносто семь лет! Подумать только! По словам врачей, у него от природы был исключительно крепкий организм. После того, как Сидора Платоновича поместили в больницу, нам в студию позвонил известный в этих местах адвокат Бережнов и рассказал о вашем, ребята, подвиге, говорю без всякого пафоса, лишь теми словами, какие подходят к разговору. Но я прежде всего помчалась смотреть старика...

— Никакого подвига мы не совершали, – сказал Костя. – Ни к чему такие слова. Как-то даже неудобно их слышать. Нашли в лесу Платоныча, сделали волокушу, он объяснил, как сделать, и потащили. Мы что, по-вашему, могли бросить его?

— Нашлись бы, думаю, такие, – ответила журналистка. – И никто бы никогда не узнал, что они оставили умирать человека. Жили бы поживали и казались всем хорошими. Вы герои несомненные: сами теряли силу и могли погибнуть, но спасали старика. Если бы даже не встретили его, немощного, а для собственного выживания проявили незаурядную выносливость, находчивость, отвагу, и то были бы достойны разговора о вас, а тут!.. Ребята, я восхищаюсь вами!

— Пока блуждали по лесу с Платонычем, я думал, тяжелее этого блуждания ничего быть не может, а как отдохнули дома, вижу, что было вполне терпимо. Если бы не он, мы бы особой находчивости не проявили. Скорее всего, и теперь бы маялись. Старик велел идти на север и научил нас выдерживать северное направление.

— Спасали, да не спасли, – уныло сказал Лёша. – Где хоть его схоронили, вы не знаете?

— Знаю. Интересовалась у Бережного. Покойного увезли в родную деревню. Приехали какие-то родственники, отпели Сидора Платоновича в сельской церкви при кладбище и достойно погребли. Побывайте на его могиле. Я едва успела застать его в живых. Он умирал в полном сознании и говорил, как вы наткнулись на него в лесу и позаботились о нём. «И ни один не отступился, не пожаловался, не сдался. Наработались мальчишки до крови и пота ради чужого человека, валились от усталости, но вида старались не показывать, наоборот, шутили. Пожалуйста, скажите, чтобы их наградили, обратитесь, куда надо». Такой мне был наказ от вашего Платоныча. Мой оператор снял старика для телепередачи, а я записал его голос, очень хриплый. Сразу после того старичок и умер, я ещё из больницы не ушла.

— Что же вы, как он умер, не заглянули в Лемехово, не сообщили нам? – опять проговорил Лёша. – Мы бы поехали хоронить.

— Бережнов отсоветовал. «Не надо, – сказал, – так скоро взваливать на ребят траурную весть. Они без того натерпелись. Пусть хотя бы несколько дней думают, что теперь всё хорошо». Считаю, он был прав. Ну, теперь рассказывайте подробнее, что происходило с вами в лесу. Я запишу ваш рассказ.

Мальчики стояли подавленные. Журналистка задавала им продуманные ею вопросы, поднося микрофон то к одному, то к другому, и они отвечали рассеянно, думая о Платоныче, жалея его.

Закончив работу, телевизионщики уехали. Любопытные разошлись, удивляясь тому, что слышали. Дед и бабушка Данилы, родные Кости и Лёши с гордостью глядели на своих ребят. Все их старшие родственники были сравнительно молоды, здоровы и жизнерадостны, а с возвращением из леса мальчишек ещё и воспрянули духом.

Вышла телепередача о происшествии в лесу, о том как заблудившиеся мальчики подобрали там больного старика и, проблуждав трое суток, сумели доставить его в больницу. Авторы передачи назвали её строками героического девиза из романа Каверина «Два капитана»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Строки эти были тут не вполне по существу, но всем, кто видел передачу, она очень понравилась.

Взяли интервью у ребят и областные радиожурналисты и газетчики; а потом местная телепередача попала на центральную студию, и мальчики прославились на всю страну. Бережнов поздравил их по телефону в конце августа. Многие поздравили.

Награды героям тоже дали: каждому медаль и именные часы – по ведомству МЧС. Данила с Костей часы носили, но медали стеснялись показывать. Лёша же выходил на выступления хора неизменно с медалью на красивом сценическом пиджаке, он носил при нём бабочку. А когда его спрашивали, за что получил эту яркую золотую награду, он скромно отвечал:

— За спасение человека в особо трудных условиях. С риском для собственной жизни.

08.11.2022 г.

Комментариев:

Вверх

Вверх