| |
1
Еду в любимую деревню под Муромом. Лет тридцать подряд мы с женой обитали в ней весной, летом и осенью, а теперь наш деревенский домик пустует, омертвел из-за долгой болезни хозяйки. И вот я сорвался с места зимой и еду в деревню в одиночестве. Нынче восемнадцатое января две тысячи двадцать первого года. Канун Крещения. Явная цель моей поездки: поучаствовать завтра с односельчанами в большом церковном празднике, посмотреть омовение православных, не страшащихся ледяной купели, а сокровенная – глубоко затаилась во мне. Я и сам не до конца в неё верю, друзья же, узнав мою затаённую цель, могли бы подумать, что я на старости лет впал в юный возраст.
Снегу нынче много. По сторонам дороги, которой мчит меня рейсовый автобус, белеют равнины и взгорки, крыши посёлков и купы лесов. Дорога неплохая. На ней снег раскатан до асфальта множеством автомобильных колёс. Мороз на воздухе по прогнозу за двадцать градусов, настоящий крещенский. Пассажиры одеты тепло. Дую на мутное от инея окно, тру его голыми пальцами, смотрю в проясневший уголок стекла и думаю о своём.
Я человек очень старый. В августе, на Успенье доживу, даст Бог, до восьмидесяти пяти лет. Но давняя готовность окунуться на крещенском морозе в освящённую воду не даёт мне покоя. Почему в молодости не искупался на Крещенье в проруби, если думал сделать это? Разные причины мешали: то некогда было, то мысль эта из головы выпадала, то условия складывались неподходящие; но главное: я с детства болен хроническим сепсисом и остеомиелитом, и, честно скажу, боялся резкого переохлаждения, для меня опасного. Пришло время не бояться – так говорю теперь себе. На пороге вечного покоя нет страха перед ним – лишь волнующая подготовка к заслуженному отдыху в неведомых краях. Перед дальним странствием надо успеть выполнить задуманное.
Схожу с автобуса. Остановка на местном узком шоссе как раз против моей деревни. От остановки прямой путь к нашему с женой дачному жилью, третьему и последнему в коротком уличном порядке на высоком холме. С холма отлично видна нижняя, главная территория большого поселения, а за ней – восходящий в гору красивый берёзовый лес (имею в виду летнюю полную красоту). Я бы хотел посмотреть, что творится в заброшенной избе; но дорога к ней сугробиста, и я сворачиваю на другую, отделённую от первой глубокой каменистой балкой с острым дном. Вторая дорога по отношению к первой круто наклонена. Здесь, тоже мимо немногих домов, люди ходят к автобусу и от него, а то и осторожно съезжают в деревню машины. Есть и безопасный въезд в неё, окружной.
Спускаюсь с горы и иду по деревне к речке. Тихо, безветренно, безлюдно. Небо серое, пасмурное, но свет небесный как бы выбелен чистым снегом. Проходы к избам, проезд улицы и пешеходные дорожки вдоль домов расчищены от снега. Спешу остановиться на время Крещения в доме Колокольниковых. Договорился с ними по телефону. Они живут на берегу реки.
От неожиданной резкой боли в левом колене падает настроение. К хвори, какую терплю смолоду, артроз, собака, на старости лет прицепился и посылает мне, как из огнемёта, такую боль в колено, что глаза лезут на лоб. Раз начала эта боль стрелять, то теперь уж не отстанет. Сразу кажусь себе безвольным, беззащитным, беспомощным и слышу змеюкой ползучую мысль: «А может, не надо тебе, старина, купаться зимой в реке? При артрозе, сказал врач, следует одеваться тепло, беречь суставы». Знал бы он ещё про мой сепсис и остеомиелит. Злюсь на себя и почти вслух ругаюсь: «А почто ехал, оставив дома в одиночестве лежмя лежащую больную жену? Струсил, дед? Позор морскому флоту! Нет, искупайся, как решил, иначе до конца жизни будешь жалеть, что пошёл на попятную!»
Прихрамывая, иду к дому Колокольниковых. Перекинув руку через невысокий забор, открываю калитку, запертую на защёлку. Дом моих давних друзей аккуратный, покрашенный тёмной зеленью, забор вокруг двора новый, жёлтый. Они горожане, коренные владимирцы, но живут в деревне давно и подолгу. Оба неустанные сельские труженики и сами себе добывают здоровую пищу, какую родит земля и раздают домашние животные.
Хозяйка Полина открывает дверь на мой вежливый стук. Она истово верующая, всегда носит длинную юбку и головной платок. На плечах у неё шерстяная кофта, на ногах тапочки с меховым отворотом.
– Я в окно увидела, как вы идёте к нам. Приехали?
– Приехал, – я притоптываю, стряхивая с обуви снег. – Здравствуй, Поля!
– Здравствуйте. Ну, проходите скорее. Грейтесь. На улице вон как морозно, впору тулуп носить, а вы в куртке с коротким воротником.
– Куртка у меня хорошо утеплённая. Жена к ней, пока была в силе, однажды подкладку ватную пришила. – Я прохожу за хозяйкой в переднюю, плотно закрыв за собой дверь, раздеваюсь, вешаю куртку и шапку, снимаю меховые ботинки и переобуваюсь в предложенные мне суконные тапочки. – Хорошо у вас. Тепло. Уютно.
– Как Вера Владимировна себя чувствует? – спрашивает хозяйка.
– Нелегко. С возрастом у неё набралось хворей, но главная теперь – сердце барахлит. По комнате еле передвигается, часто с моей помощью, но больше лежит в постели. Дышит тяжело. Лечилась в больнице, в кардиологии, но мало помогло.
– Как же вы её одну оставили?
– Беспокоюсь, конечно, как бы не упала она, слабенькая, по дороге к умывальнику, или газовую горелку в кухне не оставила гореть, не забыла бы принять лекарство, поесть. Вера сама настояла, чтобы я ехал смотреть Крещение. Так мне хотелось увидеть этот праздник. Но завтра же вернусь. Попросил соседку, очень добрую женщину, поприглядывать за моей женой.
– Праздника не будет, – сказала Полина, – ну, то есть с общей выпивкой, весельем не будет. Будет просто Святое Крещение и благость в душе. Сюда на Крещение и из других деревень люди наезжают, и из ближайшего городка, потому что у нас церковь. Вот эти и большое застолье себе устраивают, и смеются, и галдят. Они уже приехали, ждут. Крещенье будет ночью. Сегодня Богоявление.
В передней топится печь. В щёлках неплотно закрытой топки видны языки пламени; хорошая тяга гудит с призвуками ненастья, бури. Из холодных сеней заходит к нам в валенках муж Полины Коля, несёт охапку дров. Сложив поленья перед печкой, хозяин дома протягивает мне руку.
Он тоже спрашивает:
– Как там Вера Владимировна?
Они с Полиной знают, что жена моя тяжело больна, и хвала им, что в первую очередь интересуются её здоровьем.
– Хворая женщина, – говорит Полина. – Что тут спрашивать?
– Может, с мороза по полрюмке? – Коля мне подмигивает. – И солёным грибком закусим. Гриб – ваша родная закуска. Вы были первый грибник на деревне.
– Никаких полрюмок! – строго говорит Полина. – Не хватало ещё к Святой Купели идти выпивши! Чаю попьём и покушаем!
– Спиртного я давно не пью, – отвечаю. – А ещё несколько лет назад мог, грешный, крепко выпить, по-моряцки. С запозданием, но бросил эту заразу. Сейчас я и чай бы не стал пить, а, если можно, сразу залез бы на печку. Всё-таки продрог.
– Полезайте! – говорят оба. – Это дело! И сосните перед Крещением! Сил наберитесь!
Отмечу, что для каждого из Колокольниковых я – «вы», а из них каждый для меня – «ты». Так повелось у нас с тех пор, как мы с ними познакомились. Теперь друзья сами стареют, вышли на пенсию и воспитывают внуков. Когда же они были молоды, нам с Верой Владимировной шёл пятый десяток годов.
По двуступенчатой лесенке, взявшись за рукоять на стене, забираюсь на лежанку русской печи. Она покрыта вылинявшим стёганым одеялом. Ложусь на спину. Длины лежанки не хватает, чтобы вытянуть ноги. Чувствую сладкую истому. Тело приятно расслабляется, жмётся к нагретым кирпичам, накрытым одеялом. Где-то в углу комнаты сверчок заводит монотонную серенаду, но почему-то скоро умолкает. Сразу начинаю погружаться в сон и в глубине его вижу заледенелую реку, крестовую прорубь-иордань возле берега и тёмную воду в иордани. Сперва побаиваюсь проруби, но страх сменяется готовностью искупаться. Жарко телу, просится в холодную воду.
2
– Иваныч! Иваныч! – слышу приглушённый мужской голос; и кто-то толкает меня в плечо.
Спросонок ничего понять не могу: где я, кто толкает? И почему так жарко, что испарина на лице выступила? Лето знойное, что ли, настало, и я уснул на пляже под полуденным солнцем?
– Вставайте! – продолжает голос. – Пора! К полуночи дело! Скоро креститься пойдём!
Это Николай будит меня, сомлевшего на печи и до конца дня проспавшего без задних ног.
Слезаю, тру кулаками глаза. Голова тяжёлая, во рту пустыня Сахара. Опять в колене пульсирует огневая боль, вдобавок с трудом разгибаюсь от боли в пояснице, которая меня мучит с юных лет, то слабеет, то усиливается. Это память о родном морфлоте. Всё-таки я пять лет отмолотил на нём матросом вскоре после Великой Отечественной. Тогда торговый флот в Северном пароходстве в большинстве состоял из неважнецких судов, а плавал по всем морям и океанам, и матросская работа на нём была тяжела. С досадой чувствую немощность и говорю себе: «А ещё в прорубь собрался окунуться, старый хрыч!»
– Ух, жарко у вас на печи! – говорю, отдуваясь.
– Да, – отвечает Полина. – Сильно она нагревается. Чтобы жильё в морозы оставалось тёплым, дважды в день приходится топить. Вы забрались на печку в верхней одежде. Я хотела сказать, чтобы свитер и брюки сняли, а то будет жарко; гляжу, а вы уж спите.
Комната теперь освещена электрическим светом, за окном черно. Тучноватый Коля, кажется мне, к ночи изменился: повеселел, стал кудлатым и мордастым, а худенькая тонкая Полина в моём не до конца проясневшем воображении приобрела иконописные черты.
На столе – крестьянская еда: картошка отварная исходит паром, а к ней солёные овощи и грибы. Чайник на столе на железной подставке. Оглядываюсь. В красном углу под потолком висит икона Иисуса Христа, перед ней горит лампада. Есть на стенах в передней и другие иконы. За стеклом в книжном шкафу видны корешки священных книг. Знаю, что иконы и книги больше интересуют Полину, чем Колю. Муж её не так крепко верит в Бога, скорее лишь подчиняется твёрдым религиозным убеждениям жены.
– Садитесь, пожалуйста, ужинать, – говорит мне хозяйка. – Вы по приезду не поели и не почаёвничали, так давайте навёрстывайте. А то на морозе зазябнете.
– Не зазябнет. Полушубок дадим, – говорит Николай.
Освежаюсь водой из-под крана в маленькой кухне, смежной с передней комнатой, и сажусь за стол. Едим, изредка перебрасываясь словами о крепком морозе на дворе, о полном безветрии, а на лицах чинное выражение того, что все помнят и думают о чтимом народом празднике. Поев, я жадно пью чай. Коля шурует кочергой в печке, дрова прогорели, надо рассыпать угли по поду и закрыть трубу. Полина уже моет в кухне посуду.
Мне дают нагольный полушубок, валенки, рукавицы. У Николая тоже полушубок, но старее моего, у Полины долгополая чёрная овечья шуба. Скоро мы, потолстевшие от меховых одежд и все в валенках, выходим на улицу и направляемся к церкви.
Ночь лунная и звёздная. Наверно, крещенский мороз ударил нынче и в небесах. Там есть, конечно, и свой мороз, особый, покрепче крещенского, но светила ночные по-земному видятся мне ледышками. Месяц тянет холодные лучи к лесу на взгорье за рекой и достаёт до его убелённого верха, а ниже строй деревьев выглядит тёмной массой. Время близится к полуночи, но деревня не спит. В окнах свет, возле домов движение. Верующие тянутся к церкви, мы присоединяемся к ним. Меня окликают знакомые жители, удивляются, что я приехал зимой, и поздравляют с Крещением, спрашивают, почему не приехала Вера Владимировна. Николай заговаривает с мужчинами, а Полина обращается ко мне:
– А что это вы хромаете?
– Что-то вступило в ногу. Может, неудобно на печи лежал. – Отмахиваюсь от вопроса, а настроение вновь падает: сосредоточиваюсь на каверзной мысли о том, как окунусь в прорубь, если всё болит? Жутко представить!
– Да нет, – говорит Полина. – Не «что-то вступило». Вы, когда с печки слезали, то разгибались, я видела, как жестяной. И сейчас не очень прямо держитесь. Видно, что боль в пояснице вас мучит. Не хворайте, пожалуйста. Мы с Колей за вас отвечаем. А то не успели приехать, как уже припадаете на ногу и согнулись.
– Постараюсь не хворать...
Церковь стоит недалеко от двора Колокольниковых, за несколько домов по приречной стороне улицы. В разрывах меж домами показываются большие костры. Они разгораются, взметая пламя, рассеивая участки тьмы.
– Что это за костры? – спрашиваю Полину.
– Купальщики их развели. Как из воды выскочат, станут греться и одеваться возле огня; а неместные ещё всегда ставят себе палатки. Дрова для костров запасли наши мужчины.
Николай опять присоединяется к нам.
– У неместных, наверно, уже и столики с водкой наготове, – произносит он со смешком и с нотами вожделения. – Они как следует разгуляются, и крещённые и некрещённые.
– Это их забота, – говорит Полина. – А мы скромно посидим дома за столом. Не грех будет и нам выпить по рюмке после студёной купели.
Идём широким расчищенным пустырём. Сейчас он – автостоянка с десятком легковых машин, на которых приехали в деревню гости.
А вот и местный храм, маленький, бревенчатый, нарядно раскрашенный лазурью и жёлтой охрой, я некогда описал его в рассказе «Воздвижение креста». Церквушка открыта и изнутри освещена. В ней уже несколько прихожан перед иконостасом, за которым, знаю, есть и алтарь, правда, очень тесный. Народ быстро заполняет её ограниченное помещение. Мы с Колокольниковыми оказываемся тут в первых рядах. Некоторые остаются на ступеньках храма и на улице.
Является приходящий батюшка, отец Фёдор, в зимнем пальто поверх чёрной рясы, в меховой шапке. Приехал на своей машине, живёт в соседнем посёлке. Он нестар, приятной внешности, с аккуратной бородкой. Его все приветствуют, и он всех приветствует, осеняя крестным знамением. Обнажив голову с плавными волнами в длинных ухоженных волосах, отец Фёдор заходит в церковь, встаёт лицом к прихожанам и сразу берётся за дело. Перед ним на деревянных подставках чан и вёдра с родниковой водой. Её заранее принесли верующие. Бормоча молитву и крестясь, он опускает в чан и вёдра серебряный крест – освящает воду.
Батюшка встаёт за аналой и по-церковнославянски, с хорошей дикцией читает «Крещение Господне. Богоявление»:
– Величаем Тя, Живодавче Христе, нас ради ныне плотию крестившегося от Иоанна в водах Иорданских. Боже, ущедри ны, и благослови ны: просвети лице Твое на ны, и помилуй ны. Приступите к Нему, и просветитеся: и лица ваша не постыдятся. Речная устремления веселят град Божий...
Держа крест, как свечу, озаряющую путь, он идёт по расчищенной дорожке к реке. Небольшая толпа за ним. Река рядом. Костры на холмистой части берега пылают вовсю, огонь поднимается в рост человека. Поблизости от костров стоят высокие палатки, лежат дрова, суетятся люди. Спускаемся к месту омовения. Крестовой проруби-иордани здесь нет, потому что нет льда на реке. Она в этом месте не замерзает, так как немного выше запружена бетонными блоками, прорываясь через которые течёт стремительно. У берега над водой дощатые мостки, с них женщины полощут летом бельё.
Священник окунает крест в реку, бормоча опять молитву водосвятия. Православные молятся вместе с ним. Одна из женщин несла кропильницу со святой водой, а в ней кропило и сейчас подаёт их батюшке. Отец Фёдор, размахивая кисточкой, обрызгивает народ, благословляет на христианский обряд. Всем окропление нравится, хоть на морозном воздухе оно холодновато. Люди пищат, ойкают, смеются. И начинается священное купание. Раздевшись до плавок, в реку с мостков слезает мужчина из приезжих, «качок», стриженный наголо. Набрав в грудь воздуха и надув щёки, он трижды погружается в купель с головой, вылетает, как очумелый, трижды быстро крестится и лезет на мостки. Ему подают руки, помогают. Косолапя, он бежит к кострам. Друзья накидывают на него тулуп, нахлобучивают меховую ушанку, подставляют ему валенки. Он исчезает в палатке, а там, конечно, трётся насухо и как следует одевается.
Принимает крещение другой, тоже из неместных, с фирменной бородкой, татуированный (что у него на спине и груди нарисовано, в полусвете да с моим неважным зрением сразу не разберёшь). Этот, окунувшись, хихикает по дороге к кострам и припрыгивает, как молодой козёл.
Третий чужак исполняет обряд в светлых трикотажных кальсонах. Погружаются две женщины одна за другой, из той же компании, обе в белых длинных рубашках.
Потом опять мужчины.
Вот так зрелище! Вот так народ! Смотрите немцы, французы, англичане, американцы! Изумляйтесь, завидуйте и мотайте на ус! А кто-то из ваших ещё думает, что нас можно победить!..
Вокруг лесная глушь. Ближние к селению дебри тут во всех направлениях на взгорьях, а в деревне культурные избы, просвещённые люди. Месяц плывёт над лесом, поднимаясь всё выше, и звёздная сеть, кажется мне, затевает с ним игру, ловит его. Ночь. Суровый мороз. Голые купальщики, а рядом граждане, одетые в тулупы, шубы и полушубки, обутые в валенки. Большие палатки, костры, призрачно озаряющие реку и людей. Всё видится дивным, невиданным, неслыханным и запоминается навечно. Думаю, что где-то среди нас незримо присутствует Иисус Христос, глядит, как православные христиане отмечают Его Крещение.
Я воочию вижу «моржей» среди обычных мирян и уважаю их, как исключительных героев. Всё яснее и образнее представляю себе, как сам буду купаться. Холод уже охватывает моё тело, не снаружи, а изнутри – от воображения того, что я почувствую, раздевшись до трусов и окунувшись в ледяную воду. Может, сразу помру. Плоть трепещет. Мороз холодит сердце. От волнения плохо ощущаю твердь под ногами, чудится, что становлюсь легче и приподнимаюсь над заснеженной землёй.
3
Приезжие теперь гудят в своих палатках, громко болтают, выкрикивают что-то весёлое. Слезает в воду с мостков уже здешний мужчина. Батюшка вслед ему шлёт крестное знамение.
– И нам, Коля, пора готовиться, – говорит Полина. – Как ты?
– В порядке!
– Вы что, в самом деле собираетесь купаться? – спрашиваю.
– А то! – говорит Николай. – Зря, что ли, пришли? У нас есть опыт. В прошлое Крещение окунались и в позапрошлое. Оделись соответственно, чтобы сразу оголиться. Омоемся, натянем штаны, набросим меха на плечи, ноги в валенки, и рванём к себе в баньку, заранее хорошо её натопили.
– Вот уж не думал, что и вы зимой купаетесь.
– Почему? – спрашивает Полина.
– Не знаю, почему. В голову не приходило. К вам с Николаем это зимнее купание я как-то не относил.
С тем, что Николай может окунуться зимой в реку, я ещё мысленно соглашаюсь, но худенькую хрупкую Полину не представляю «моржихой». В ней, наверно, нет ни жиринки, способной хоть чуточку её согреть, а в её ласковых серьёзных глазах я не вижу отваги и задора.
– Нет, мы не отстаём от других. Не всякий раз, но тоже купаемся в Крещение. Пока не очень старые и ещё здоровые купаемся, – отвечает она. – После ледяной купели такое чувство необыкновенное, что не передать! Ледяная вода, как кипяток, но через мгновение к ней привыкаешь. Воздух окунутому телу сразу кажется тёплым, словно и нет мороза. А когда вытрешься насухо и оденешься поплотней, на душе делается исключительно хорошо. Пение ангелов слышится. Ни в один самый замечательный праздник лично у меня такой радости не было.
– Ну, если ты полезешь в реку, то и мне Бог велел, – говорю. «На миру смерть красна, – думаю, – а уж искупаться в ледяной воде за компанию со слабой женщиной моей решимости, точно, хватит». – Вы погреетесь в бане, пока я купаюсь, и освободите её мне. Давайте оголяйтесь.
Колокольниковы смотрят на меня, как на приговорённого к смерти. Полина произносит:
– Я вам не советую купаться.
– Почему?
– Извините, но людей в вашем возрасте врачи даже оперировать остерегаются, а вы, явно нездоровый, полезете голышом в ледяную воду. Сердце у вас, конечно, уже не крепкое, нога хромает, гнётесь от радикулита. Неизвестно, что с вами от лютого холода может в воде произойти.
– Ну, знаешь, милая, я всё-таки сам себе хозяин, – говорю с достоинством человека, который намного пережил Колокольниковых и повидал куда больше их на своём веку. – Вообще-то я моряк, немало поплавал и в Арктике, человек закалённый. А вы меня инвалидом представили. К вам я сюда явился не только из любопытства. Если решил покреститься в ледяной купели, значит, исполню. У меня такой характер: всегда иду наперекор судьбе.
О том, что зачастую жду помощи от Высшей силы, молчу. Не рассказываю, как одна набожная женщина в моём раннем детстве предрекла мне покровительство Богородицы. Я ведь родился на Успенье Пресвятой Девы.
– Да пусть искупается человек! Что ты к нему пристала? Ничего с ним не случится! Иваныч ещё – о-го-го! Вон какой гвардеец! – пробует шутить Николай.
– А ты лучше молчи! – обрывает его Полина. – Вместо того, чтобы поотговаривать человека, болтаешь какую-то чепуху!
Она твёрдо повторяет мне в глаза:
– Нельзя вам зимой купаться, понимаете? Обижайтесь, не обижайтесь, но я вас не пущу. Когда это вы морячили и были закалённым – сто лет прошло! Теперь у вас другой организм. Не пущу – и всё! Приложу все силы! Лучше сама нынче не искупаюсь!
– Слушай! – восклицаю, и лицо моё так полыхает от возмущения, что жар пересиливает мороз. – Ты что, всерьёз собралась опекать бывалого мужика? Если бы мы не дружили, я бы наговорил тебе нелюбезностей! Впрочем, после твоей атаки чувствую воодушевление. Искупаюсь упрямее, чем если бы ты меня не удерживала! Кровь во мне, как в юности, заиграла! Исчезло старческое благоразумие! Настоящий задор появился!
– Говорите, какие угодно слова и сколько хотите, но купаться я вас не пущу! Если придётся, схвачу в охапку и стану держать! – твёрдо произносит Полина, а дальше кидает мне жёсткий упрёк, от которого я вздрагиваю, словно от внезапного колокольного звона над головой: – Себя не жалеете, так пожалейте жену. Если что-то случится с вами, то что будет с Верой Владимировной? Кто станет ходить за ней? Почему вы думаете сейчас только о себе?
«Господи! Как же я самого главного обстоятельства не учёл? Почему не мелькнуло в голове естественное соображение, высказанное сейчас Полиной?»
Некоторое время чувствую сильное волнение, панически тревожусь о жене.
– Что вы теперь скажете? – Полина пристально глядит на меня.
– Сейчас соображу. Крепко ты меня вразумила! Мысли в разные стороны скачут.
– По-моему, соображать тут нечего. Просто вам не надо зимой купаться.
– Да, вижу, ты права. Злюсь на себя за то, что сам так глубоко не задумался и в собственную душу не заглянул. Спасибо, помогла. Мне остаётся только смириться и завтра утром поспешить домой. А вы с Николаем раздевайтесь и лезьте в воду. Я на вас погляжу.
– Нет, теперь мы тоже не будем купаться, – говорит Полина. – Чтобы вам было не так обидно. Правда, Коля?
– Правда, – отвечает её супруг и, по-моему, не слишком жалеет, что лезть в ледяную купель не придётся. – Пошли к себе; посидим, выпьем, потолкуем!
– Ну, у этого одна забота!
Полина смеётся.
Ещё с четверть часа мы глядим на купальщиков. Уже последние из них выбираются из реки на мостки. Приезжие выходят навстречу им из палаток, несут рюмки с водкой, протягивают, чокаются и выпивают со здешними мужчинами. Они зовут к себе батюшку, хлопают по плечу. Священник вежливо отвечает:
– Премного благодарен. Охотно бы с вами выпил, но, извините – на колёсах. Поеду к матушке и к деткам.
– Много ли у вас деток? – интересуются гости.
– А пятеро.
– Ого!..
Мы уходим; задумчиво молчим. Конечно, я жалею, что не искупался – ведь это был последний в моей жизни шанс, – но мне возражает внутренний голос: важно не то, что не искупался, а то, что вполне собрался с духом, подготовился к этому подвигу. Нет, я даже почти искупался, ярким воображением, и чуть не физически ощутил прикосновение студёной воды к трепещущей плоти, а сердце моё по-настоящему дрогнуло. Всё-таки не зря приехал.
Костры позади нас продолжают гореть. В палатках уже поют. Ночь выглядит празднично. От огней в окнах светло на улице, и месяц помогает электричеству озарять деревню и искриться снежинкам в сугробах. Лес на взгорьях перестаёт видеться угрюмым, он теперь просто загадочен, по нему охота прогуляться, светя фонариком и оглядываясь по сторонам в ожидании сказочного происшествия.
Опять сидим в избе Колокольниковых, потираем озябшие руки; со щёк не сошёл морозный румянец. После долгого гулянья на холоде особенно чувствуешь и ценишь домашнее тепло. Хоть водку я давно не пью, но за компанию с Николаем и Полиной пропускаю пару рюмок, пьянею и ощущаю, как по телу моему бежит приятный жар. Плотно едим. У Полины припасены и винегрет, и салат, и заливная рыба, и мясные котлеты, и пирожки с мясом – в Крещенье Рождественский пост закончился, можно есть скоромное. Пьём чай. Ведём разговоры, подходящие для сельского быта. Меня очень интересует: ожидается ли в этом году урожай грибов. Друзья говорят, что, скорее всего, не ожидается, так как прошлым летом был урожай богатый.
Но я уже зеваю, сбиваюсь с мысли, речь моя спотыкается.
– Извините, – говорю, – зверски хочу спать и ничего не могу с этим поделать.
– Конечно! – восклицают друзья. – Ещё бы не хотели! Вон как устали! А завтра вам надо рано вставать и ехать! Отдыхайте! Какие могут быть тут извинения?
Раздевшись теперь до нижнего белья, лезу на печь. Грею старые кости и думаю о возвращении домой. Николай обещал завести утром свою машину и подкинуть меня за десять километров на автотрассу к рейсовому владимирскому автобусу.
Засыпая, вижу мою жену. Заговариваю с ней, рассказываю о крещении верующих в здешней реке, о встречах с друзьями и знакомыми. Не забываю описать и утопающую в снегу деревню, зимние картины, крещенскую ночь под луной и звёздами. Пусть поглядит лапушка на всё моими глазами и порадуется – может быть, ей легче станет.
О том, что и я собирался окунуться в крещенскую воду, тоже хочу рассказать, но в каком виде эту исповедь преподнесу жене, не успеваю додумать – лечу в бездну сна.
26.02.2021 г. |
|
