Не всё смешно, над чем смеяться не грешно

— Анна, оставь кота!

Это я издалека скомандовал, строгий дед строптивому ребёнку. А добрая бабушка Вера подошла близко к внучке, охнула и запричитала:

— Боже! Да он исцарапал её в кровь! Даже веко задел, глаз чуть не выцарапал! Анюта, отпусти Мишку! Сейчас же отпусти! Пожалуйста!.. Ну-ка, дай!

Я тоже подошёл и попробовал отнять у внучки кота. Чёрный зверь грозно стенал, извиваясь в её судорожных объятиях. Он выставил когти и отбивался от девочки четырьмя лапами. А Анюта пыталась его гладить и приговаривала:

— Мишенька! Хороший! Я тебя люблю!

Я хлопнул ей ладошкой под зад. Она бросила Мишку и запыхтела, нахохлилась, отвернулась от меня. Кот, задрав хвост, убежал.

Бабушка взяла из домашней аптечки «зелёнку» и с панической миной смазала внучке глубокие царапины на лице и тонких руках, на которых сквозь кожу проглядывали голубые жилки. К чести малого ребёнка Аня в ходе операции только ёжилась и пищала. Скоро она разукрасилась, как дикарка, и я воскликнул:

— Вот как поведу такое пёстрое существо?

— Что же делать? – сказала бабушка, вздыхая. – Ну, не беда! Дети нередко ходят намазанные зелёнкой. У одних царапины, у других какая-нибудь сыпь. Ступайте!

Я взял скрипку – «четвертушку», внучку за руку, а она понесла сумку с нотами. И мы отправились к восьми часам в музыкальную школу. В ней Анюта обучалась второй год, а в школу общеобразовательную пошла нынче в первый класс.

Сентябрь. Разгоралось солнышко. Золотистый свет, холодноватый воздух прогоняли из нас остатки сна.

Мы сели в автобус, остановка была как раз против нашей девятиэтажки. Моё неровное настроение выравнивалось. Внучка же быстро успокоилась и на весь автобус завела немецкую народную ребячью песенку. Я её неплохо запомнил с тех давних «перестроечных» пор:

Первые снежинки на землю летят,
Два маленьких гусёнка в соломе сидят,
«Ох, больше не бегать по тропке гуськом!
Ох, холодно по снегу ходить босиком!»

Пела она не словами, а нотами: ре-ми-ре-до-си-соль-соль-ля-ре-ре-си-соль… – да так музыкально грамотно, что одна из женщин, сидевших к нам спиной, обернулась немного и умилённо проговорила:

— Дитятко! Где же ты, милая, научилась петь по нотам? Я преподаю в музыкальной школе, но, право, удивляюсь, что ты так легко владеешь сольфеджио!

Анюта отозвалась словоохотливо:

— Значит, мы вместе музыканты. Вы преподаёте, а я учусь на скрипке играть. Тогда давайте знакомиться. Я Аня.

— А я Мария Николаевна. – Случайная собеседница посмеялась. – В какой же ты музыкальной школе? Я тебя в своей не видела.

— Моя называется «специа… зиро…». Трудно выговорить.

— А! Вон что! Теперь понятно! А я думала…

Но Анюта не дослушала – вскочила с кресла, полезла в проходе по стойке и дотянулась до поручня. Повиснув, она раскачивалась, задирала ноги и снова что-то пела. Хорошо, народу ехало немного, никому не мешала, только всех изумляла и веселила.

Я подошёл со скрипкой на весу, но не трогал внучку и не отчитывал, лишь подстраховывал. Болтаться на поручне в идущем автобусе она любила. Устав, Аня вернулась на место, и я опять сел рядышком.

Пассажирки, что сидели напротив, лицом к нам, до сих пор молчали, но разглядывали меня и Анюту. Теперь полная женщина и видом грубоватая сказала:

— На скрипке, малявка, играешь, а вертишься на поручне, как в цирке! Потому, наверно, и вся в болячках, что такая вертлявая! Упасть ведь можешь, ручку сломать! Чем тогда будешь пиликать?

— Не упаду! – ответила Аня сердито. – Вам какое дело? Не беспокойтесь за меня!

Я дёрнул её за рукав курточки. Она отмахнулась.

— Сразу видно, едут дедушка с внучкой! Прямо лицо в лицо! До чего схожи! – произнесла щуплая старушка в панаме и плащике.

— Да, внучка на меня очень похожа. Все говорят. – Дед важно кивнул и двумя пальцами тронул усы.

— А кто же тебя, девонька, так расцарапал? С котиком заигралась?

Анюта посмотрела на меня с ускользающей улыбкой и сказала просто, естественно:

— Нет, котик Миша меня не обижает. Это деда царапается.

Я растерялся. Хотел вслух возмутиться, защититься, но лишь сидя вытянулся – «аршин проглотил», – стиснул зубы и часто заморгал. Мелькнула надежда: сейчас Анюта обратит поклёп шуткой, рассмеётся, – но она и не подумала, наоборот, печально вздохнула, шмыгнула носом.

Старушка и её соседка поджали губы – похоже, с мгновенной неприязнью ко мне, – и отвернулись, уставились в окно. Женщины, сидевшие к нам спиной, вместе оглянулись и тоже сконфузились. И до конца нашего пути никто со мной и внучкой больше не заговаривал.

Отчуждённо друг от друга, в смятенных раздумьях мы дошли на повороте улицы до музучилища, в нём располагалась музыкальная школа. Поднялись на второй этаж и явились в класс на урок. Белокурая дама Лариса Владимировна ответила на приветствие и отошла к застеклённому шкафу, хранившему запас нот; что-то в шкафу посмотрела.

Нередко учительница начинала урок словами: «Ну, что, Анюта, замешкалась? Раздевайся, доставай скрипку, ноты! Не будем терять времени!» Но теперь, встав перед нами, она сперва широко раскрыла подкрашенные глаза и вздула щёки.

— Анечка! Бедняжка!.. Я не буду расспрашивать! Тут и дознаваться не надо, какая животина тебя терзала! Факты, как говорится, налицо! Ты не раз приходила с поцарапанными руками, но как-то сберегала личико!.. Слава Богу, глаза целы! Скоро поедем в Рязань на конкурс! Неужели и там будешь накрашена зелёнкой? Представляю, как ты измучила кота ласками! Он хотел тебя разорвать!

Лариса Владимировна была женщина волевая, сдержанная, деловитая. В нынешнем обращении к ученице она больше, чем всегда, потратила слов, и все они были с подтекстовым юмором.

— Что скисла? – добавила Лариса. – Не надо таскать кота за хвост!

— Я не таскала!

— Кто же тогда на тебя напал?

Я обречённо догадался, что внучка опять вероломно созорует, поклевещет на деда; но пригляделся, что она сильно раздумывала, сникнув, прикусывая губу. Похоже, чувствовала вину передо мной, но и не желала правду говорить учительнице, так как много раз называла ей своего Мишку ласковым милым котиком.

— Ну? – спросила Лариса. – Что молчишь?

Анюта подняла голову, встретила мой убитый взгляд и, путаясь в мыслях и чувствованиях, сказала, что пришло на ум:

— Это бабушка…

И заплакала.

Смех и грех

В огороде овощи наросли, в лесу грибы поспели. Лучшее время лета, преддверие осени. Мы с женой на даче под Муромом. При нас внучка Анюта, бегает по деревне с ребятишками.

Жена просила меня встретить её сестру Нину. Нина спешила из Киева к нам на дачу, как раз на грибы. Я уехал во Владимир, а вечером помог свояченице сойти с московской электрички и увёз гостью к себе домой. Автобусы муромского направления теперь пойдут только завтра.

Но чернобривая заводная хохлушка не поторопилась отдохнуть с дороги и настроила меня пойти в соседний дом к «тёте Тасе», за самогоном. В прежние наезды к нам ей нравился чистый Тасин продукт, и теперь она захотела побаловаться им в деревне, друзей угостить, остальное увезти в Киев – для примочек, растираний и лечебного приёма внутрь.

Я позвонил Тасе, сказал, что есть на её «семечки» запрос от моей свояченицы, в гости она приехала.

— Много ль ей надоть? – спросила самогонщица. – Сколь поллитр?

— Тсс! – Я приложил к губам трубку. Мы договаривались изъясняться по самогонному делу шифром: напиток – «семечки», бутылки поллитровые – «стаканы». В это историческое время за водкой стояли долгие очереди; специалисты самогоноварения пользовались случаем, хорошо зарабатывали. И хотя «перестроечная» свобода во многом распоясала народ, и самогонщики не очень боялись милиции, но всё же остерегались.

— Я извиняюсь, – сказала Тася. – Сколь ей надоть-те?

— Сорок стаканов калёных семечек. В деревню едем. Погрызёт на отдыхе. А у меня зубов нет.

Денег, сказала Нина, у неё хватит: торговала на рынке урожаем с подсобного хозяйства. Но я оторопел от её громадного запроса. Тася же не дрогнула.

— Ладно. Я нагнала здоровенну бутыль. Ох, Иваныч, калёны семечки получились! Двойной перегонки! Как слеза! Для хороших людей! И прям горит, зараза, синим пламем!

Пришли к ней с десятилитровой пластиковой канистрой. Пахнуло сивухой. Обнялись. На воле было тепло, в доме душно, а самогонщица, не старая ещё пенсионерка, предстала в лыжном костюме и вязаном платке. Глянув за дверь во все стороны, она заперлась на защёлку и спросила полушёпотом:

— На лестнице никто вам не попался?

— Нет, – отвечали мы. – Что-то дверь там хлопнула.

— Ну, лады. А то доносы пишут: пьяниц, мол, Таська водит гурьбой, подъезд самогонкой провоняла. А как не провоняешь? Сами тоже у меня просют. Мы с участковым ругаемся, но, знамо дело, дружим. Давай, Иваныч, канистру. Нацежу, как штык. У меня всё честно! Для своих подешевше. Грызи, касатка, на здоровье!

— А что оделись так плотно? – спросил я. – Жарко ведь!

— Да прихворнула малость. Выпила стопаря и потею. Лечусь.

Словом, мы вернулись от Таси с десятью литрами спирта и теперь уж отдохнули. «Семечки» не трогали, попили чаю, разошлись по комнатам и уснули.

Утром недолго поскучали на скамьях автовокзала. Две тяжёлые сумки с киевскими гостинцами были при нас и канистра «семечек», мы её спрятали в картофельный мешок. Подошёл автобус. Водитель открыл багажник, и пассажиры стали убирать в него громоздкие вещи. Мы поставили сумки и канистру ближе к дверце, так как сходили с автобуса на отрезке маршрута, у поворота на нашу деревню.

И вот отправились.

Ехали, теснились с Ниной, сидя рядом в креслах, и болтали о пустяках. Оставили позади мост через Клязьму, миновали заречный городской район, лесопарк. Жилые места пошли чередоваться с пространствами лесов и полей, равнины с холмами. Сколько в окно, пока еду куда-то, ни гляжу, а не надоедает.

Полотно муромского шоссе было в ту пору неровное, давно не ремонтировалось. Асфальт там и тут побился, выкрошился, и бывалый автобус трясся то мелко, то крупно, качался, припрыгивал. Крутая езда умерила наше с Ниной оживление, и мы надолго притихли, задумались.

Проехали с полсотни километров, и вдруг свояченица встрепенулась и заводила носом. Она смешливо глянула на меня в упор и показала заговорщицкой мимикой: «Чуешь? Пахнет!»

Я принюхался. Точно! В салоне пахло алкоголем. Мне самому лекарственный дух мерещился; теперь же подключилась художественная фантазия, и я увидел, как канистра в багажнике упала, крышка от тряски отвинтилась, и самогон потёк.

Пахнуло сильнее. Пассажиры стали оглядываться друг на друга, подозревая неизвестно кого. У нас с Ниной уже не было сомнения. Она заодно со всеми приняла вид озадаченный и озабоченный, а я, наверно, мог выдать себя выражением лица, так как фантазировал уже про то, как запашина достал водителя, тот остановил автобус и начал искать виноватых.

Мы покатились под уклон в виду деревеньки вправо на взгорье, перелесков и полей, а у подножия уклона, на обочине в самом деле затормозили. Матёрый кудлатый шофёр вышел к пассажирам и скомандовал:

— А ну, признавайтесь, мужики и бабы, у кого запас спиртного пролился?

Круто обернувшись, откликнулся пожилой гражданин в соломенной шляпе под ленточкой:

— Там вон на задних сиденьях молодые наливаются. У них спроси.

Водитель прошёл в конец салона. Трое парней держали бумажные стаканчики, средний разливал водку.

— Вы что, пацаны, кафе себе тут устроили? Быстро сворачивайтесь, не то всех к чёртовой матери выкину из автобуса! Вонищу сивушную развели! Ещё с дури закурите, и взорвёмся!

— У нас самих в роту водярой пахнет, мы её и не чувствуем, – отвечали ребята. – А какая с бутылки вонища? – сказал средний, взглядом шельмоватый, с чубчиком из-под кепки, с влагой в ложбине подбородка. – Ты что, водила, не выпивал никогда? Ведро нужно её на пол вылить, чтобы у тебя в кабине запахло! Сечёшь? Не мешай! Скоро допьём. Вези дальше!

— Ты у меня ещё пошуткуй, Петя с мыльного завода! Сказано, сворачивайтесь, значит, сворачивайтесь сию минуту! Иначе меры приму!

Водитель ушёл, ругаясь, и мы опять затряслись на неровной дороге. Нина скованно улыбалась, поджимая губы. Я держал в голове фразу, с пылу брошенную водителем парням: «Закурите, и взорвёмся!» Мне теперь виделось, будто мотор от натуги стреляет искрами и, хотя выхлопная труба торчит сзади, искры как-то попадают в багажник, зелье двойной перегонки вспыхивает, и автобус горит, как подбитый танк.

Во второй раз остановились. Шофёр явился печатаным шагом, с монтировкой в руке и зло ухмыльнулся.

— Так паскуда в нос шибает, инда самому засадить с полстакана охота! Вот отколь тут запойный дух набирается?

Он открыл лючок в полу посреди салона и склонился над ним, всматриваясь, внюхиваясь, потом опустился на колени и опять посмотрел, понюхал. Поставив крышку лючка на место, водитель встал и прихлопнул её ногой в сапоге. Сошёл на землю, и все – за ним.

Толпа обходила, оглядывала автобус. Борта были сухие, колёса тоже. Хмельные парни с задних кресел курили и хихикали. Один сказал шофёру:

— Может, твой сменщик самогонный аппарат тут заныкал, и мотор гонит косорыловку?

А пассажир положительного вида, в костюме при галстуке, заметил парню, серьёзно глядя в глаза:

— Смеётесь, молодой человек, но время такое, что возможна диверсия. Надо разбираться.

Мы с Ниной трепетали, молили Бога, чтобы кто-нибудь не посоветовал друг другу проверить багажник. Удивительно, но не посоветовали, хотя заглянули и под автобус: тоже сухо, иначе бы натекло, подумали. В случае чего, конечно, мы бы не признались, что канистра в мокром мешке – наша, но совесть бы нас помучила за то, что смолчали и свалили вину на других.

Походили ещё, посоветовались, кто-то успел сбегать в кусточки.

— Пёс с ним, с ружьём! – сказал водитель. – Как-нито доедем до места, а там пусть выясняют!

И остановил автобус теперь лишь там, где нам со свояченицей нужно было выходить.

Он открыл багажник и поспешил обследовать мотор, а я и Нина увидели в багажнике то, что я вообразил, и рванули с вещами через дорогу к противоположной остановке, скрылись за её ограждением, сняли с канистры мешок, отжали и кинули на траву. Проспиртованный, он высох и проветрился скоро. Пара наша отчаянная, успокаиваясь от авантюры и пошучивая тихо, не очень весело, уехала в деревню на местном небольшом автобусе.

Вытекло из канистры не до конца, у неё ведь вместилище широкое, горло узкое, – литра три осталось. Жена моя Вера позвала знакомых селян – отметить приезд её сестры, любительницы собирать в наших лесах грибы. И два братских народа, русский и украинский неплохо гульнули, о чём навсегда сохранили добрые воспоминания.

Но когда гости услышали, как мы со свояченицей пролили самогон, то изумились и возмутились. Бабы кудахтали, всплёскивая руками:

— Это ж надо! Ухайдакали стока литров! Матушки-светы! Пресвятые угодники! Жалость какая!

Мужики пыхтели и крякали, скребя щёки и затылки. Щетинистый колючий Захаров стукнул по столу кулаком и весело изрёк:

— Таких, которые самогон вёдрами проливает, надо сразу уничтожать!

Вера выговаривала нам с Ниной. Она была школьная учительница на пенсии и назидала по привычке:

— Ну для чего вы, головы садовые, тащили с собой десять литров спирта? Деревню споить вздумали?

— Вот Бог и проучил непутёвых! – смеялась Нина, – отобрал у нас горилку!

— Умные, солидные, – корила нас её младшая сестра, – а поступили так безрассудно!

Старшая же, бесшабашная, раскованная, манерничала перед ней и напевала отличным певческим голосом:

Самогон, самогон,
Видкиля явився?
С солоду та с бурякив
По трубочке лився!..

Как умели, так и веселились, проживая «перестройку» в особых трудах и заботах. А грядущая смута на Украине и будущая русская спецоперация на ней обоим народам в голову не могла придти.

Слесари-сантехники и скрипачи

В ванной моей где-то потекло. Утром ранним я с разгону шагнул в неё, и ноги чуть не по щиколотку окунулись в воду.

Зима, на дворе мороз. Канун новогодних праздников. Холодно старикану в майке и трусиках, к тому же ноги замочил в ледяной воде. Но ведь моряк я в прошлом, теряться не привык. Мокрые тапочки положил на батарею отопления, носки натянул сухие, вязаные, оделся потеплее, а обулся в резиновые сапоги – с походов за грибами остались. Собрал в ванной воду с пола, умылся и пошёл готовить завтрак.

Живу один; и вот хлопочу в кухне, а сам раз, другой, третий проверяю, не собирается ли в ванной вода – нет, пол сухо блестит. Пощупал краны, болты, во все углы и под ванну заглянул – нигде не течёт и не капает. Подумал, что то у меня не авария была, а случайная неисправность, уже сама собой исправленная, удивился, обрадовался, взялся за литературные дела.

Весь день до глубокой ночи я напрасно выслеживал наводнение в ванной комнате и, вполне отделавшись от тревоги, спокойно уснул.

А утром – опять в ванной озеро, и в нём обмылок дохлой рыбкой плавает. Послезавтра Новый Год, внучка спешит к любимому деду из Москвы, она часто меня навещает, а я уж теперь не надеюсь, что к её приезду озера в ванной не будет.

Когда рассвело, стал названивать участковому слесарю-сантехнику. Необходимый он работник, и все у нас в доме разговаривают с ним, как с родным. Дозвонился. Ответил слесарь всполошенно:

— Не! Я, извиняйте, прийти не смогу! Зашился! Вызовов по горло! Трое суток толком не спавши!

— Так я, Вася, тону! Мне девяносто лет! Внучка завтра приедет!

— Уважаю и сочувствую! Но разорваться не могу! У всех разом неполадки по моей части открылись! Предпраздничная суета – сами понимаете! Крепитесь! Партизанам в лесах было ещё тяжелее! Поздравляю с наступающим! Внучке привет! Звоните в дежурную службу! Буду о вас думать и, в случае чего, завтра под бой курантов к вам заскочу!

— Смешной ты, Вася, но какой-то баламутный, а временами пустословный! Давай-ка, дружок, выбери для меня время и приходи!

Но позвонил я и в дежурную службу, дрожащим голосом – волновался и познабливало. Там все слесари были нарасхват. Вахтенная дама мне отрапортовала:

— У вас холодная течёт? Перекройте! Пользуйтесь горячей! После праздников приедем!

— А как же я тогда?..

Но разговор оборвался.

Делать нечего. Пошёл к соседке Валентине. Её квартира через стену с моей. Валя одинокая, как я, и в годах тоже, но я в сравнении с ней человек не старый, а древний, раритет.

Она заглянула в мою ванную. Непрошенную воду я успел собрать и привёл себя в порядок. С чувством рассказал соседке, что у меня за неприятность и как я растерялся.

— Невелика беда! – Валя повышала голос и взмахивала руками, привыкла говорить выразительно, поработав мастером на стройке. – Вот кабы пол под тобой провалился!.. Не горюй, Иваныч, Феликс поможет! Толковый мужик и отзывчивый! Схожу позову, должен быть дома.

Она меня оставила и привела Феликса. Он захватил разводной гаечный ключ и электрический фонарик. Я не раз встречал этого молодого человека, соседа по этажу, румяного, темноволосого, черноглазого. Он носил фирменную щетину, пучок волос на затылке и впечатлял значительностью внешнего вида. А однажды Феликс, таксист, возил меня в город по делам.

— Ну, что тут у нас? – говорил он врастяжку, плавно проходя со мной к ванной, шаркая шлёпанцами. – Какой сюрприз приготовила вам к празднику злодейка-судьба?

— Да откуда-то вода в ванной набирается! – отвечал я. – Весь день до ночи её нет, а к утру пол залит! И знаете, такое впечатление, будто капает с потолка – возле ванны и умывальника лужа образовывается. А потолок сухой!

Феликс посмотрел на меня внимательно, положил гаечный ключ на стиральную машину, а фонарик зажёг вдобавок к лампочке на стене и стал оглядывать всё оборудование ванной, а также стены, пол и потолок.

Он долго искал, поворачивался во все стороны; приседал, отдувался, смахивал пот со лба. Наконец что-то стряхнул ладонь об ладонь и произнёс:

— Вы напрасно откачали воду. С ней можно было бы проследить её русло и выявить устье. А закупорить его дело пустячное.

— Какое русло, устье? Говорю, лужа возникает посреди ванной, а дальше её нет!

— Не кипятитесь, уважаемый Иваныч! Раз вода не с потолка капает, то, может быть, где-то на полу она сочится через микротрещину. Почему именно по ночам? И как, откуда она может проникать через бетонный пол? Это загадки, думаю, непростые. Согласны, коллега?

Феликс вечерами играл в любительском театре и прославился в детских спектаклях, особенно ролью Бармалея в сказке о Буратино. А ещё его жена гордилась тем, что он писал стихи и печатал в городской газете. Коллегой он меня называл вполне по существу.

— Что ли, к Пузырёву подняться? – сказала Валя, стоя позади нас. – Он вроде как побывал в сантехниках.

Она поднялась в лифте, накинув тёплый платок на плечи, а Пузырёв спустился с ней в матросском тельнике и тапочках на босу ногу. Бог явно не обидел здоровьем худощавого мужичка, немного ущербного на вид.

— Всем привет с кисточкой! Кругом праздник, а тут, как я понял, отдельный потоп!

Голос его словно бы давно заржавел.

— Иваныч устранил потоп, – сказала моя соседка, – но завтра он, видать, снова будет. – Ты, Константин, не знаешь такие случаи, когда по утрам в ванной сырость, хотя вроде бы всё исправно и целый день пол сухой?

— Где может быть пробоина? – по-моряцки вставил я.

Вместо ответа Пузырёв с напором выдохнул воздух. Он быстро осмотрел всё, ощупал по верхам и низам, лёг на пол вдоль ванны и взял у Феликса фонарь.

— Пол не до конца просох, – сказал я ему. – Подмокнете и можете заболеть.

— Нам не привыкать!

Он посветил фонариком под ванну, где у меня изрядно запылилось, и, ёрзая, полез под неё вверх лицом.

— Куда вы? – проговорил Феликс, фыркая. – Не протиснетесь! И стойки под ванной мешают! Ребячество какое-то!

— Это ты, пончик, не протиснешься! – огрызнулся Пузырёв. – А я плоский и тонкий, куда хошь без мыла просунусь, хе-хе! Влезу тут, сколь получится, и гляну, что там! Может, через стену от соседей тонкой струйкой течёт!

Поднявшись же на ноги, в самом деле подмокший, он пригладил остатки волосков на круглой макушке и сказал:

— Не понял я, в чём дело. Судорога, что ли, воду нагоняет?

— Что ещё за судорога?

— А водопроводная. Слышали, как в трубах вдруг захрипит, зарычит, они даже трясутся? Это от внутреннего напряга. Судорога выталкивает остатки воды из труб как раз по ночам, через щели, их днём вроде нет, а на самом деле они есть, только сжатые.

— Тогда почему ни у кого не мокнет, только у меня? – сказал я. – Судорога-то на всех одна.

— Ну, уж не знаю. Шут его поймёт.

Валентина тихонько смеялась. Феликс язвительно кривил губы.

— Тут надо кумекать, – сказал Пузырёв. – Ванну придётся отодвигать. Это работа большая. Завтра с утра ей займёмся. А сейчас не могу. Своих делов полно.

— Значит, расходимся до завтра. Инструменты оставляю. – Феликс немедля развернулся и в плавном движении к выходу наставил меня: – Вы, уважаемый Иваныч, воду теперь не откачивайте. Уберём её прежде, чем отодвинем ванну. С помощью воды сперва тщательнее обследуем систему.

Утром рано я был одет в резиновые сапоги. Умылся, стоя на воде, и с полчаса ждал Феликса Ипатова с Константином Пузырёвым. У Феликса, мне показалось, лицо за ночь стало мясистее, а глаза, от рождения круглые, немного покосели. Он тоже обул резиновые сапоги, но охотничьи, с раструбами до паха, а Пузырёв – калоши.

Закончив впустую обследовать, соседи приготовились выкручивать болты – отсоединять ванну от пола. Пузырёв спросил у меня тряпку и собрал воду в ведро. Дожидаясь, когда пол высохнет, мы расселись в кухне. Опять пришла Валентина, заварила чай и села с нами. Я не позавтракал, и мне как раз хотелось перекусить.

Давно рассвело. Солнце холодное заиграло огнём в окнах дома напротив. Спохватились, что надо ванну отодвигать, но тут звонок в дверь. Валя пошла, открыла. В кухне возникла Пузырёва Роза, женщина почтенная, с круглыми щеками и плечами, в ожерелье на шее, а волосы, старательно расчёсанные – как запрыгнувшая ей на голову росомаха.

Не успела Валя закрыть дверь, в неё вспорхнула Лена Ипатова, красивенькая, жеманная, и бросилась Феликсу на шею. А следом ворвался слесарь-сантехник Вася Прытков и тоже достиг кухни, обдав её морозным духом.

Ещё был какой-то сосед, по голосу я его не узнал. Он запыхался, но складно выпалил у наружной двери:

— Что тут, а? Бегу в лестницу, а народ сюда валит! Никак писатель помер? Надо же, прям к Новому Году! И внучка уже приехала, во дворе паркуется!

— Ты что? – осадила его Валя. – Типун на язык! Слава Богу, жив человек и здоров! Потекло у него! Вот мы и пришли, ремонтируем!

Я вспомнил анекдот и крикнул из кухни:

— Не дождётесь!

— Собираетесь, что ли, уже? – Всех мужчин Роза подозрительно оглядела.

— Знаешь ведь, помочь ушёл, – проворчал Пузырёв.

— Ладно-ть! А то смотри у меня!

Слесарь держал чемоданчик с инструментами.

— Какая у вас беда-то? – спросил он меня. – Айда глянем!

Вася разделся, бросил куртку и вязаный колпак в прихожей на тумбочку, и мужики пошли с ним в ванную. Он принялся искать деловито и добросовестно, в туалет даже посмотрел. А я стоял в растрёпанных чувствах, ожидая внучку. «Вот сейчас явится, – думал, – а у меня в доме непокой и беспорядок, и люди собрались». Ведь я привык встречать Анюту с взаимной радостью и наедине, в уютном доме с «надраенной палубой», как выражаются моряки.

— Да, тут загадка! Без поллитра не разберёшься! – услышал я Васин голос, всегда задиристый. – В общем, ванну пока не будем отодвигать! Нельзя на праздник затевать капремонт! Вы, хозяин, как-нибудь перетерпите течь эту, а после мы экспертов позовём!..

Внучка моя очаровательная распахнула незапертую дверь и вошла с тяжёлыми сумками. Все кинулись её встречать. Она глянула растерянно на сборище, на ноги деда, Феликса, Пузырёва и робко спросила:

— А почему… в резиновых сапогах, в калошах?.. Дедуля, что случилось?

— Рыбу ловим! – весело сказал Пузырёв.

Я постарался казаться ей бодрым, приветливым, обнял и коротко ответил:

— Это у нас в ванной. Ничего страшного.

Роза пояснила:

— Третий день мужики там ковыряются. Никак не найдут, отколь ночью вода на пол течёт, а бабы пришли поглазеть.

Внучка оставила сумки у порога и по затоптанному коридорчику просеменила в неприютную ванную. Она постояла, огляделась и прислушалась. Сборище, болтая, мешало ей слушать, и Анюта попросила:

— Пожалуйста, некоторое время все помолчите! И радио в кухне выключите!

Постояв ещё насторожённо, она склонилась к умывальнику, выпрямилась и произнесла:

— Дедуля, а гаечные ключи у нас есть?

Я замешкался с ответом. Слесарь полез в инструментальный чемоданчик, но Феликс взял со стиральной машины свой разводной и протянул Анюте. Она покрутила на нём колёсико и подогнала захват ключа под размер двух крупных болтовых гаек возле умывальника, болты крепили к стене умывально-душевую систему. Крутнула раз-другой одну гайку и сказала, улыбаясь:

— Всё! Больше течь не будет!

У наблюдателей затянулось молчание. Все переглядывались, ухмылялись. Феликс спросил:

— Ну, и почему, позвольте, Анна, больше не должно течь?

— Потому, что я повернула гайку. Крепление ослабло.

— Вы думаете, всё дело в этой гайке?

— Я уверена! И стена под ней влажная! Пощупайте!

— Ты почём знаешь? – спросил Пузырёв. – Секрет, что ли, какой?

— Не секрет. Услышала, как через гайку вода сочилась. У меня был подобный случай, там, в Москве. Сейчас я быстро сообразила, где искать.

— Нешто можно такое услышать? – сказала Роза. – Что-то я сомневаюсь.

— Мне можно, – мягко отвечала внучка. – У меня особый слух, музыкальный.

— Она закончила музучилище по классу скрипки, – сказал я, – и переняла слух от Моцарта. А он, говорят, слышал чуть не десятую долю музыкального тона. Когда Анюта была маленькая, нам с бабушкой не удавалось поговорить дома по секрету. Внучка улавливала и могла повторить наш шёпот за дверью и на большом расстоянии.

— Моцарт, деда, тут ни при чём, – сказала Аня. – Но как сочилась вода через гайку, я услышала.

— Невероятно – слышать звук сочения жидкости, – сказал Феликс. – Его, наверно, крохотной долей децибела не измерить! Как падает капля воды или древесный лист – и то можно слышать ухом. Правильно. Днём вода у вас просто сочилась – по всему дому её расход большой, – а ночью свободно капала, текла даже по стенке, на полу струйку утром не было видно.

Лена Ипатова восхищённо припала к супругу.

— Ну, чудеса! – Слесарь взлохматил себе шевелюру. – Никогда про такое не думал! Да и как в голову придёт?.. Надо покупать слуховой аппарат! Буду с ним бегать по вызовам!

Народ, переговариваясь, расходился. Мы с внучкой радостно успокаивались, а я чувствовал прилив ласковости не только к Анюте, но и к посторонним людям, что кинулись мне на помощь в трудную минуту.

На другой день все опять сошлись у нас, мужчины крепко вышутили себя. Что ни говори, а внучка моя посрамила и дилетантов-слесарей, и известного в округе специалиста.

8.04.2026

Комментариев:

Вверх

Вверх