| |
ЕВГЕНИЙ ВИНОКУРОВ (1925—1993)
 22 октября 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения поэта Евгения Михайловича Винокурова.
После девяти классов, в 1943 году призван в армию, окончил артиллерийское училище, и в неполных 18 лет стал командиром артиллерийского взвода. Воевал на 4-м Украинском фронте, в Карпатах, войну закончил в Силезии. Награжден орденом Отечественной войны I степени. Демобилизован в 1946 году.
Студент Литературного института, где его стихи отметил Илья Эренбург, написавший предисловие к ним в журнале «Смена».
Его товарищ Константин Ваншенкин вспоминал: в конце сороковых годов «мы решили втроём – Винокуров, Солоухин и я – выпустить одну общую книгу. Тогда такое ещё не практиковалось. Мы составили и перепечатали рукопись. У нас с Винокуровым было много близких по теме и судьбе военных, армейских стихов, имелись стихи подобного рода и у недавнего кремлёвского курсанта Солоухина. Поэтому мы сдали рукопись в Воениздат и даже отметили это событие. «Чтобы плавно шло, ни за что не задевало, и страницы бы не вылетали», – сказал Солоухин. Нам обещали поддержку, но так ничего и не получилось. И, наверное, к лучшему: довольно скоро наша рукопись распалась на три составные части – и у каждого из нас вышла отдельная первая книга (К. Ваншенкин «Песня о часовых»; Е. Винокуров «Стихи о долге»; Вл. Солоухин «Дождь в степи»). Винокуров был тогда широкий, щедрый, типично московский парень, никому не дающий спуску, готовый ввязаться в любую заваруху, но за себя постоять».
Известность Евгению Винокурову принёс второй сборник стихов «Синева». Философская лирика стихов заметно отличалась от тогдашней советской поэзии, она исходила от Тютчева, Баратынского, показывала глубину человеческих чувств в мине повседневности. Недаром книгу так высоко оценил Борис Пастернак. Наум Коржавин в своих воспоминаниях писал: «Бедой Винокурова были как раз ум, образованность и порядочность. Он был уже тогда, к концу 1950-х годов, знаком с предреволюционной философской литературой («Вехами», Бердяевым и пр.), и его несоответствие строю было гораздо глубже, чем моё, – оно никак не определялось противопоставлением ленинцев сталинцам. И никакого пафоса гражданственности у него не было, – он был, скорее, эстетом и мыслителем, но его эстетизм и мысль никак не монтировались с существующим строем».
 Зазвучала в 1953-м по радио песня «Москвичи» (Серёжка с Малой Бронной) на стихи Винокурова.
Вместе с поэтом Степаном Щипачёвым возглавил отдел поэзии в журнале «Октябрь», где напечатал вернувшихся из лагерей Николая Заболоцкого и Ярослава Смелякова.
С 1971 года вёл отдел поэзии в «Новом мире».
Скончался в 67 лет.
Мне повезло быть в его творческом семинаре в Литинституте. Семинар был хороший. Из него стали писателями Алёша Дидуров, Олеся Николаева. Андрей Василевский сейчас главный редактор журнала «Новый мир».
Алёша умер, оставшись почти неизвестным, хотя стихи и поэмы у него замечательные. О нём достаточно много написано. Песня осталась — «Когда уйдём со школьного двора под звуки нестареющего вальса…»
У Олеси Николаевой и папа был писатель. Начинала Олеся под Ахмадулину. Сейчас автор многих незаурядных стихов, романов. Ведёт семинар в Литинституте. Жена священника. Правда, я этого священника помню московским плейбоем и активным сотрудником перестроечного журнала «Огонёк». Но неисповедимы пути Господни.
Однажды, Винокуров, придя на семинар, поглядел на меня: — Кошель!
— Здесь!
— Я летел в Америку (кормят там отвратительно), и нашёл в портфеле ваши стихи. Интересные стихи. Будем их публиковать в «Новом мире».
Это при всём том, что я уже год у него учился! А в «Новом мире» он заведовал отделом поэзии.
Наверное, в самолете делать было нечего, ну дак он мои стихи читал-перечитывал.
Вышли в «Новом мире» четыре стихотворения. К тому времени меня уже напечатала «Юность» миллионным тиражом. Но «Новый мир» — это означало, что ты не просто расстебай с дороги, а серьёзный поэт.
Даже странно как-то, словно вчера было, а ему уже 100 лет…
Теперь живу в одном из арбатских переулков, напротив особняка, где после войны были коммуналки. Там и нашёл приют молодой поэт Евгений Винокуров. Всегда, выходя из калитки, о нём вспоминаю.
Пётр КОШЕЛЬ
Евгений ВИНОКУРОВ (1925-1993)
Скатка
Вы умеете скручивать плотные скатки?
Почему? Это ж труд пустяковый!
Закатайте шинель, придавите складки
И согните
вот так – подковой.
Завяжите концы, подогнавши по росту.
Всё!
Осталось теперь нарядиться...
Это так интересно, и мудро, и просто.
Это вам еще пригодится.
1947
* * *
Человек пошел один по свету,
Поднял ворот, запахнул полу.
Прикурил, сутулясь, сигарету,
Став спиною к ветру,
на углу.
В парк вошел. Зеленоватый прудик.
В лодках свежекрашенных причал.
Отломил, посвистывая, прутик,
По ноге зачем-то постучал.
Плюнул вниз с дощатого помоста.
Так, лениво плюнул, не со зла.
Ничего и не случилось, просто
Понял вдруг:
а жизнь-то ведь прошла.
* * *
В судьбу походную влюбленный,
Не в фото, где луна у скал,
В казарме, густо побеленной,
Я честно красоту искал.
Ее искал я в дисциплине,
И в пайке, выданной в обрез,
И в алом клине, дымном клине
В теплушку глянувших небес.
Прослушав грустный хрип гармони,–
А я грустил тогда всерьез! –
От глаз я отрывал ладони,
Ладони,
Мокрые от слез...
Через овраги и низины,
Через расплесканную грязь
Я мчался в кузове машины,
На плащ-палатке развалясь.
Я брел по снежным первопуткам,
Сквозь ночь летел в товарняках,
Питался сечкой по продпунктам
И мылся в санпропускниках.
Я понимал лишь только грозы,
Дорог замес, снегов обвал...
Скупой и тонкий дух березы
В те годы я не понимал.
1953
Выжил
Итак, всё кончено. Я выжил.
Обмотки. В недрах вещмешка
Буханка. В тряпке соль. Я вышел,
Держась за притолку слегка.
Я приобрёл за две недели
Те утончённые черты,
Что, может быть, и в самом деле
Уже сильнее красоты.
Страданье, что огромным было,
Раздумьем тронуло чело.
Оно подглазья углубило,
У рта морщины провело.
Как тень, стоял я еле-еле...
Душа, где ты была дотоль?
Её я чуял ясно в теле,
Как хлеб в мешке, как в тряпке соль.
1962
* * *
Моя любимая стирала.
Ходили плечи у нее.
Худые руки простирала,
Сырое вешая белье.
Искала крохотный обмылок,
А он был у нее в руках.
Как жалок был ее затылок
В смешных и нежных завитках!
Моя любимая стирала.
Чтоб пеной лба не замарать,
Неловко, локтем, убирала
На лоб спустившуюся прядь.
То плечи опустив,
родная,
Смотрела в забытьи в окно,
То пела тоненько, не зная,
Что я слежу за ней давно.
Заката древние красоты
Стояли в глубине окна.
От мыла, щелока и соды
В досаде щурилась она.
Прекрасней нет на целом свете,—
Все города пройди подряд!—
Чем руки худенькие эти,
Чем грустный, грустный этот взгляд.
Амуры
Вскинь классический лук и сквозь щель амбразуры
Жертву высмотри и порази!..
Вы порхали легко, фронтовые амуры,
Ваши крылья в крови и грязи.
Ваши стрелы — они беспощадны и метки.
В блиндаже что б поделать смогла
Санитарочка — только что из десятилетки,—
Если в сердце попала стрела?
Вы летали свободно, босые ребята,
Не боясь под бомбёжку попасть,
Чтобы в рыжих глазах диковатых комбата
Загорелась тяжёлая страсть.
Чтоб текло бы под пальцами девичье тело
Да лохматой овчины пола...
Только пёрышко, колыхаясь, летело,
Мягко выпавшее из крыла.
Воют жены, хрипя, без мужей, без известий.
Трупы кровью набрякли во рву...
Но игрива улыбка кудрявеньких бестий,
Напрягающих тетиву.
* * *
Мир разложил на части Пикассо.
Он плоть содрал с вещей. Так бьют посуду!
На дыбу мир! Скорей! На колесо!
Повсюду щепки. Черепки повсюду!
Устал. Пошел гулять на полчаса.
— Эх, что б еще! — Веселой полон злобой.
Глядит: кафе. Зашел. Глядит: слеза,
Слеза стекает...
Разложи! Попробуй!
* * *
Ал. Михайлову
Художник, воспитай ученика,
Сил не жалей его ученья ради,
Пусть вслед твоей ведет его рука
Каракули по клеточкам тетради,
Пусть на тебя он взглянет свысока,
Себя на миг считая за провидца.
Художник, воспитай ученика,
Чтоб было у кого потом учиться.
1961
* * *
Боюсь гостиниц. Ужасом объят
При мысли, что когда-нибудь мне снова
Втянуть в себя придется тонкий яд
Ковров линялых номера пустого.
Боюсь гостиниц. Это неспроста.
Здесь холодом от окон веет люто.
Здесь лампа. Здесь гардины. Здесь тахта.
Иллюзия семейного уюта.
Боюсь гостиниц. Может, потому,
Что чувствую, что в номере когда-то
Остаться мне случится одному.
Навеки. В самом деле. Без возврата.
Гамлет
Мы из столбов и толстых перекладин
За складом оборудовали зал.
Там Гамлета играл ефрейтор Дядин
И в муках руки кверху простирал.
А в жизни, помню, отзывался ротный
О нем как о сознательном бойце!
Он был степенный, краснощекий, плотный,
Со множеством веснушек на лице.
Бывало, выйдет, головой поникнет,
Как надо, руки скорбно сложит, но
Лишь только «быть или не быть?» воскликнет,
Всем почему-то делалось смешно.
Я Гамлетов на сцене видел многих,
Из тьмы кулис входивших в светлый круг,–
Печальных, громогласных, тонконогих...
Промолвят слово – все притихнет вдруг,
Сердца замрут, и задрожат бинокли...
У тех – и страсть, и сила, и игра!
Но с нашим вместе мерзли мы и мокли
И запросто сидели у костра.
1947
Глаза
Взрыв. И наземь. Навзничь. Руки врозь. И
Он привстал на колено, губы грызя.
И размазал по лицу не слёзы,
А вытекшие глаза.
Стало страшно. Согнувшийся вполовину,
Я его взвалил на бок.
Я его, выпачканного в глине,
До деревни едва доволок.
Он в санбате кричал сестричке:
– Больно! Хватит бинты крутить!..–
Я ему, умирающему, по привычке
Оставил докурить.
А когда, увозя его, колёса заныли
Пронзительно, на все голоса,
Я вдруг вспомнил впервые: у друга ведь были
Голубые глаза.
1944
* * *
Когда не раскрывается парашют
Когда дёргаешь ты за кольцо запасное
И не раскрывается парашют,
А там, под тобою, безбрежье лесное –
И ясно уже, что тебя не спасут,
И не за что больше уже зацепится,
И нечего встретить уже на пути,–
Раскрой свои руки спокойно, как птица,
И, обхвативши просторы, лети.
И некуда пятится, некогда спятить,
И выход один только, самый простой:
Стать в жизни впервые спокойным и падать
В обнимку с всемирною пустотой.
1962
Ложь
Об истине и не мечтая,
я жил среди родни, и сплошь
вокруг меня была простая,
но разъедающая ложь.
Со смаком врали, врали сладко.
Кто просто лгал, а кто втройне...
Но словно смутный сон, догадка
тоскливо брезжила во мне.
Я робок был, и слаб, и молод,
я брел ночами сквозь туман,–
весь в башнях, шпилях, трубах город
был как чудовищный обман.
Я брел в ботинках неуклюжих,
брел, сам с собою говоря...
И лживо отражалась в лужах
насквозь фальшивая заря.
1972
Минута
Это ясно, что глядеть не надо
с улицы в окно: что там в дому?
Станет от назойливого взгляда
вдруг не по себе кое-кому...
Ссорятся ль супруги?
Плачут дети ль?
Муж, осев, смертельно занемог?..
Невзначай окажешься свидетель
вдруг такого, что и не дай бог!
В чрево приарбатского уюта
вломишься случайно напролом.
...Или вдруг счастливая минута:
вся семья пирует за столом!
1972
Не гоже человеку быть едину...
«Не гоже человеку быть едину»,–
угрюмо изречение гласит.
Надену плащ и кепку зло надвину
и выйду.
Мелкий дождик моросит.
Да, правду книга древняя сказала!..
По черным лужам ухожу во тьму –
на шум трамвая и на свет вокзала,
лишь только б не остаться одному.
1958
Не плачь
Ты не плачь, не плачь, не плачь. Не надо.
Это только музыка! Не плачь.
Это всего-навсего соната.
Плачут же от бед, от неудач.
Сядем на скамейку.
Синевато
Небо у ботинок под ледком.
Это всего-навсего соната –
Черный рупор в парке городском.
Каплет с крыши дровяного склада.
Развезло. Гуляет черный грач...
Это всего-навсего соната!
Я прошу: не плачь, не плачь, не плачь.
1965
Она
Присядет есть, кусочек половиня,
Прикрикнет: «Ешь!» Я сдался. Произвол!
Она гремит кастрюлями, богиня.
Читает книжку. Подметает пол.
Бредет босая, в мой пиджак одета.
Она поет на кухне поутру.
Любовь? Да нет! Откуда?! Вряд ли это!
А просто так:
уйдет – и я умру.
1965
Пророк
И вот я возникаю у порога...
Меня здесь не считают за пророка!
Я здесь, как все. Хоть на меня втроем
Во все глаза глядят они, однако
Высокого провидческого знака
Не могут разглядеть на лбу моем.
Они так беспощадны к преступленью!
Здесь кто-то, помню, мучился мигренью?
– Достал таблетки?! Выкупил заказ?
– Да разве просьба та осталась в силе?..
– Да мы тебя батон купить просили!
– Отправил письма? Заплатил за газ?..
И я молчу. Что отвечать – не знаю.
То, что посеял, то и пожинаю.
А борщ стоит. Дымит еще, манящ!..
Но я прощен. Я отдаюсь веселью!
Ведь где-то там оставил я за дверью
Котомку, посох и багряный плащ.
1966
Синева
Меня в Полесье занесло.
За реками и за лесами
Есть белорусское село –
Все с ясно-синими глазами.
С ведром, босую, у реки
Девчонку встретите на склоне.
Как голубые угольки,
Глаза ожгут из-под ладони.
В шинельке,–
видно, был солдат,–
Мужчина возится в овине.
Окликни – он поднимет взгляд,
Исполненный глубокой сини.
Бредет старуха через льны
С грибной корзинкой и с клюкою.
И очи древние полны
Голубоватого покоя.
Пять у забора молодух.
Судачат, ахают, вздыхают...
Глаза – захватывает дух! –
Так синевой и полыхают.
Девчата.
Скромен их наряд.
Застенчивые чаровницы,
Зардевшись, синеву дарят,
Как драгоценность, сквозь ресницы.
1955
* * *
Что там ни говори, а мне дороже
И все милее с каждым годом мне
И ритм деревьев, зябнущих до дрожи,
И ритм капели на моём окне...
И оттого, что сущность мира скрытна
И до сих пор темна ещё она,
Нам истина того простого ритма,
Как истина последняя дана. |
|
