| |
Благословенный опыт русской литературы давно и внятно подсказывает нам в наших высокоумных поисках эстетической истины замечательно простой критерий того, что же такое на самом деле есть Поэт в родном Отечестве. И критерий этот, к вящему злоторжествованию литературных кутюрье, лежит вне плоскости аристотелевой «Поэтики» и «Поэтического искусства» Буало, вне тоталитарных модернистских манифестов (своего рода эстетических «майн кампфов») и «черных квадратов» Маринетти и Малевичей. В нашем Отечестве истинные поэты по своей сути и по небесному призванию — ангелы-хранители России. Да, в чём-то очень грешные, да, порою путаные, сбивающиеся с пути, со сбитыми в земной брани в кровь белыми крыльями, но, настаиваю на своём, именно и исключительно — ангелы-хранители России. Не люциферы. Не соблазнители, не разрушители, не растлители. Оглянемся мысленно хотя бы на светлые имена и горькие судьбы Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Блока, Ходасевича, Георгия Иванова, Есенина, Рубцова... Можно не сомневаться, что столь же трагической была и затерявшаяся в седых преданиях судьба первого русского поэта, автора «Слова о полку Игореве». В ином случае пишущие — либо не поэты, либо — нерусские поэты. И нет тут никакой гордыни или, избави Бог, чванливого чувства особой избранности.
Такова историческая и художественная реальность национальной культуры нашей. Вот и сейчас, как сто, как двести и триста лет назад, всё так же незамутненно чисто и нерастраченно пронзительно звучит русское слово:
Незримы и невыразимы,
Лишенные телесных пут,
Рождественские серафимы
Теперь Свиридову поют...
...И как пророк в сухой пустыне,
С надеждой глядя в небеса,
Почти оглохшая Россия
Внимает эти голоса.
Молись и верь, Земля родная,
Проглянет солнце из-за туч...
А, может быть, и двери рая
Скрипичный отворяет ключ.
Эти классически стройные стихи Владимира Кострова, посвящённые памяти великого нашего современника, композитора Георгия Свиридова, свидетельствуют о цельности и вневременной полноте духовного космоса русской поэзии. В этом глубочайший смысл того, что называется ТРАДИЦИЕЙ, которая, как мы видим, есть не что иное, как ответственное и осознанное участие в полноте государственной, интеллектуальной, нравственной жизни своего народа, в его совествовании перед Небом и землёй. И не случайно именно Владимир Костров, никогда не скрывавший личной укоренённости в традиции, обозначил ещё в середине 80-х годов блестящую формулу поэзии, по которой в стихах «содержательную составляющую формирует гуманистическая этика, а интонационная и фонетическая гармония предстает как этика формы». Вне контекста идеологизированной эпохи, в данной формуле «гуманистическую» этику справедливей было бы заменить на более соответствующую национальной культуре христианскую этику.
Я спросил однажды Владимира Кострова, что же он подразумевает под понятием «этика формы». И услышал глубоко продуманный полный философского смысла ответ: «Форма должна быть благородной… Такой, чтобы она соответствовала некой гармонической природе, некоему гармоническому ряду. Ведь космос — это мир в переводе с греческого, и всё, что нарушает этот космос (мир), приводит к эклектике, а если по-учёному говорить, то к энтропии, то есть к разрушению, к образованию хаоса. На обозримом пространстве истории всё из того, что нарушало в поэзии гармонический лад, внутреннее согласие, равновесие, грамматический лад (Пушкин называл это «сообразностью» и «соразмерностью»), — не прижилось ни в одном народе… Согласно Гегелю, только в поэтической форме имеет смысл и религия, и наука. Видимо, всё важное и существенное в мире идёт от одного корня. В этом смысле поэзия — это наиболее организованная форма человеческого мышления. Через образное, художественное восприятие мира поэзия проясняет, высвечивает некоторые вещи, как бы извлекая их из обыденной прозаической оболочки, она то вечное, что удаётся нам заметить в преходящем. И поэтому каждое хорошее стихотворение подобно научному открытию, оно содержит в себе хотя бы небольшую частицу истины. Все пословицы, поговорки, даже научные понятия — это безусловно каждый раз метафора, поэтический язык…»
И ещё о языке говорит Костров: «Разумеется, наш язык синонимический. Почитайте русских словотворцев Николая Лескова, Павла Мельникова-Печерского, Леонида Леонова, Бориса Шергина, Василия Белова, Василия Шукшина!.. Какие языковые богатства и красоты открываются на страницах их книг! У Лермонтова — "сквозь туман кремнистый путь блестит…" Один эпитет "кремнистый" стоит целого научного открытия!..»
…Удивительное, чудесное явление русская поэзия. Каждый раз радостно и благодарно думаешь о дарованном всем нам бесценном богатстве, в котором переливается самоцветными красками живой, умный, стремительный и плавный, пластичный и просторный, озорной и целомудренный, одухотворенный народной душой и памятью поколений, самобытный национальный язык наш. Но при всём при том невозможно и не испытывать чувства тревоги, беспокойства за нашу отечественную святыню — язык Ломоносова и Державина, Пушкина и Лермонтова, Некрасова и Тютчева, Бунина и Гумилёва, Блока и Есенина, Цветаевой и Ахматовой, Твардовского и Рубцова... Сегодня всё чаще и чаще кажется он исчезающей на наших глазах Атлантидой, и всё чаще слышится в его затухающих и замирающих звуках рыдающий звон уходящих под воду колоколов сказочного града Китежа, от поруганий несметных врагов спасающего свою чистоту и красоту на озёрном дне Светлояра...
Тем ценнее и прекраснее те, быть может, последние в наши смутные времена хранители и продолжатели великой традиции отечественной словесности, те песнопевцы и словотворцы, которые обречены сегодня быть и воинами духа на опустошённых рубежах нашей памяти и детски доверчивой, легковерной души... И среди этих собирателей и хранителей, на мой взгляд, первое место принадлежит поэту Владимиру Кострову.
Именно сегодня, в начале ХХI века, грозящего всеобщим расчеловечением, когда одухотворённое мыслью и образом Божиим «чело» и прагматично-циничный «век» (составлявшие некогда единое целое — Чело-Века) практически уже разделены и разъединены пошлостью масскультуры, зомбирующих технологий, продажности интеллектуальных и властных элит... Именно сегодня поэзия Владимира Кострова становится особенно актуальной как некая связующая, скрепляющая нить в тончайшей и хрупкой многовековой иерархии человеческих и духовных ценностей. Важно отметить, что это качество поэзии Кострова в полной мере своей проявилось именно в последние десятилетия, хотя всегда было определяющим в его творчестве.
Начало судьбы Владимира Кострова — в услышанной над колыбелью простой народной песне, молитве бабушки, в лёгкой, с острым словцом, крылатой поговорке и мудрой пословице, в добродушной сказке и в постигнутом с детства непрерываемом круговороте трудовой жизни на земле. С необыкновенной нежностью вспоминает поэт время узнавания этого мира, лежащего не только во зле и трагедиях, но и покоящегося в красоте родной природы, в народной шутке, в простодушной улыбке, в доброте человеческого участия...
«Владимир Костров знает цену “округлому и сочному, как яблоко, слову”, которое слышал ещё в деревенском детстве. Он умеет обращаться с живым разговорным языком, корни которого уходят в русскую деревню, в её быт, в яркую, необыкновенно многоцветную, меткую и раскованную народную речь», — писал об этических и художественных истоках поэзии Кострова Н.К. Старшинов.
Ещё ранее, обычно жёсткий в оценках Я.В. Смеляков с почти отцовской сердечностью и проницательностью говорил о молодом тогда поэте: «Мне нравится в стихотворениях Кострова ненарочитое соединение мыслей и чувств технически образованного человека нашего времени и крестьянского парнишки. Совершенно естественно он пишет и о “добела раскалённых тиглях”, и о “голубином взгляде голубики”»...
В.Ф. Боков, прекрасный русский поэт-словотворец, человек самобытного народного характера, с восторгом открыл когда-то в Кострове созвучную родственную душу: «Вскоре я познакомился с поэтом и обрадовался тому, что он был похож на свои стихи. Общительный, весёлый, молодой, приветливый, умный и обаятельный человек глядел на меня. Всё это обнаружилось и в его поэзии — поэзии солнечной, доброй, славящей и утверждающей действительность...»
Гениальный русский композитор Г.В. Свиридов писал Владимиру Кострову: «Мне особенно близки те [ваши стихотворения], в которых лирика перерастает в символ. <...> Саморастворение. Это — русское, идёт у нас с Востока, но смешано с православным христианством, с верой, чуждой европейскому сознанию, чуждой идее “самовыражения” личности (любой ценой!). Здесь же самоумаление, самоуничижение — “всё во мне, и я во всём” — или как самосожжение в “Хованщине” — слиться с миром в пламени, а не выделиться, не отъединиться от него. Но это — страдательная черта, страдательная вера! Таков — наш удел. <...> Русская поэзия теперь на подъёме, хотя подъём этот очень крут! Я — счастлив и не чувствую себя так смертельно одиноко».
В начале прошлого столетия Сергей Есенин написал: «Я последний поэт деревни...», тем самым передавая острое пророческое предчувствие скорой гибели того величайшего русского мира и космоса, из которого вышли и русская история, и язык, и характер народа, и русская литература, и наши песни, и таинственная, непонятная чужому и чуждому взгляду, загадочная русская душа, в которой «сквозит и тайно светит» свет небесной Родины... Кто снобистски посмеётся над этой истиной, объявляя её кондовой и примитивной, тот никогда не поймёт ни «эти бедные селенья», ни «эту скудную природу», ни того, почему, «удручённый ношей крестной», именно эту, родную нам землю «в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя». Ведь без такого понимания, синоним которого — Любовь, в России невозможно быть поэтом. И безусловно, был прав в своих оценках членкор Российской академии наук Н.Н. Скатов, многие годы возглавлявший Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом): «Владимир Костров — поэт русский. Во всяком случае, русский поэт определённого лада и склада. Не все русские поэты принадлежат к этому типу. Но все к нему принадлежащие — поэты русские. Это свидетельство органичности и непреднамеренности его поэтического дарования...»
Счастье принадлежности к этому миру как к источнику поэтического языка, поэтических образов мы находим в творчестве русских поэтов начиная с Г.Р. Державина. «Деревня — мой кабинет», — говорил А.С. Пушкин. К этим истокам обращены его стихи «Деревня», «Вновь я посетил...», ими наполнены «сельские» строфы в «Евгении Онегине» и гениальные сказки... Глубоко трогательны отношения поэта с деревенским людом в Михайловском, в Болдине, в поездках по местам пугачевского бунта... И если б только ему удался «давно задуманный побег» в «обитель дальную трудов и чистых нег»!.. Что уж говорить о Кольцове и Некрасове, чья поэзия всеми корнями уходит в народную крестьянскую стихию... Ни один подлинный русский поэт не мог обойтись без глубокого сердечного и нравственного породнения с этим могучим русским космосом, из которого произрастает живой язык поэзии...
Изначально свойство костровской поэзии (кстати, весьма редкое!), было таково, что читать и перечитывать его стихи — радостно. Даже там, где он говорит о самом болевом, о самом сокровенном. В нём находишь для себя какое-то древнее чувство узнавания и родства, словно это неведомый брат твой находит тебя из славянских глубин прошедших и грядущих поколений (Виктор Боков удачно назвал эту черту творчества Кострова «дальней памятью истории»), а голос его на удивление молод и звонок, отчего радостно чувствуешь и молодость России, и свою собственную причастность к этой молодости.
Пушкин назвал когда-то Ломоносова: «веселье россиян, полуночное диво». О Кострове тоже можно было сказать: «веселье россиян». В его стихах было много света, русского костромского снега, запаха ветлужских лесов и лугов, множество людей — простых крестьян, мужиков и баб, много разноликой и шумной родни. Его вообще можно было бы назвать певцом родственности, рода, семьи как могучей разветвлённой корневой крепи, удерживающей в своей плотской и мистической силе прошлое, настоящее и будущее России. Разве что ещё Борис Корнилов да Павел Васильев (а в прозе Шмелёв и Шолохов) могли так по-кустодиевски ярко (но без прикрас!) живописать многочисленных родичей и сородичей, как это мы находим у Кострова:
...Под толстым слоем сметаны
в тарелках сопят грибы.
От розовой самогонки
пот прошибает лбы.
И смотрят мутные глазки
ласково на меня.
Хмельная и неуклюжая
всё это моя родня!..
В поздних стихах Костров уже не так добродушен в своём взгляде на тот же, скажем, так, «родовой ландшафт». Поздний опыт его зрелого творчества слишком чувствительно отдаёт горькой полынью разочарований и пережитых душевных крушений, однако предчувствие этих разочарований, почти пророческое окликание будущей драмы России, случившейся в конце 80-х годов, звучало тревожным предупреждением уже в ранних стихах поэта:
...Кровный сын
Отчизны этой милой,
я хочу,
чтобы она цвела,
лишь бы сытость нас не разделила,
обеспеченность не развела.
Да минуют беды и печали
каждый колосок родной земли,
лишь бы в счастье мы не растеряли
то, что в горьком горе обрели...
И тут уже не «веселье», а глубокая «печаль россиян»…
Для Владимира Кострова счастливая принадлежность к исконно русскому миру и космосу остаётся естественной, кровной, он живёт внутри этого мира и языка, вырастая из его музыки, ритма, жеста, смеха и плача, что и легло в основу «органичности и непреднамеренности его поэтического дарования»... И весь трагизм заключается в том, что именно Костров, подводя итог целым историческим эпохам, признаёт:
Мы в конце прохрипим не проклятья —
о любви разговор поведём.
Мы последние века.
Мы братья
по ладони, пробитой гвоздём.
«В знаменитых стихах “И неподкупный голос мой был эхо русского народа”, — пишет Н.Н. Скатов, — Пушкин точно определил её основной принцип и с наибольшей полнотой его воплотил именно как “конструктивный” поэтический принцип. Ведь и само пушкинское творчество есть плод общенационального усилия. Именно такую традицию — “быть эхом русского народа” — наследует поэзия Кострова»...
Но беда и проблема в том, что уже непонятно, эхом какого народа должен быть сегодня поэт, есть ли ещё этот народ, на одном ли языке они говорят, единой ли думой живут?.. Может, поэтому сужаются масштабы миссии поэта, а он лишь подаёт сигналы с уходящей в небытие Атлантиды равнодушным свидетелям, остающимся на пустом берегу?
Кто мы? откуда мы родом? не сбились ли мы с пути? есть ли у нас будущее? — вот сегодня самые болевые вопросы для России, на которые ищет ответы поэзия Владимира Кострова. И нет никаких скидок на усталость, на отчаяние, на неверие, на чью-то глухоту к нашему слову в этих ответах. Поэту ответ приходится держать перед вечностью, перед Богом, перед Россией, перед своей совестью:
Я так скажу и на краю могилы:
«О, возродись в душе, благая весть.
Бессилья нет.
Есть лишь смятенье силы.
Бесчестья нет. Есть попранная честь...
...Что выгорело, всё засеем снова.
Есть поле, и работа, и судьба.
И протрубить покуда не готова
Архангела последняя труба».
На любых весах — эстетических, этических, исторических, просто человеческих — такая поэзия в любом времени имеет ценность подлинности, истинности, необходимости для отечественного литературного пространства, для национального самосознания и осуществления себя в этом мире.
Сейчас, когда в октябре этого года Кострова не стало, вспоминаю, как однажды в нашем разговоре Владимир Андреевич сказал: «Мы должны писать как будто мы бессмертны. Я определил это так: через поэзию (если ты со всей полнотой и честностью относишься к своему делу) — даётся единственная возможность сыграть вничью со смертью, что-то оставить после себя, как крестьянин оставляет сад, как наши предки во все времена твёрдо следовали главной мудрости: помирать собирайся, а хлеб сей. Мы не должны впадать в уныние, мы должны работать так, как будто и человек и земля бессмертны. Да, в каком-то смысле я странный оптимист, хотя мои стихи бывают полны печали…». Это воистину слова великого русского Поэта.
Октябрь-ноябрь, 2022 |
|
