| |
Владимир КУРОЧКИН
(Оренбург)
Ветераны
Серый бункер штабной, замполит строит планы:
«Место службы тебе подберем.
В третий взвод штурмовой, там одни ветераны.
Дальше сам, мы с тобой не пойдем!».
Пыль золы в блиндаже, сослуживцы-«тираны»
И занятия ночью и днем.
Улыбаясь, толкают в плечо ветераны:
«Салажонок! Потом отдохнем!».
Первый бой, первый взрыв, первый шок легкой раны.
Бесшабашно в атаку идем.
Прикрывают меня с трех сторон ветераны,
Не сгибаясь под шквальным огнем.
Дом в деревне горит, фланги сжали пуль грады.
Без прикрытия не отойдем.
« Уходи! - по «радейке»* кричат ветераны, -
Уходи, мы на ужин придем!».
Тусклый свет фитиля, хлеб и с водкой стаканы.
Никого уже больше не ждем.
Не склонились врагу, смерть презрев, ветераны.
Ветераны не сдались живьем!
… Деревенский погост, потемневшие флаги.
Молча смотрим на солнца закат.
И растут для защиты страны ветераны
Из спасенных в боях салажат.
______________
*"радейка" - радиостанция (сленг)
Научите меня
Под разрывами трудно стоять,
Третьи сутки в грязи коченею.
Научите меня выживать -
Выживать я совсем не умею.
Научите подмогу не ждать,
Есть траву, пить болотную воду,
Хлеб товарищам весь отдавать,
И о ране забыть понемногу.
Атакует пехота опять,
Я готов, я уже не робею.
Научите меня убивать -
Убивать я совсем не умею.
Научите врагам горло рвать,
Окружившим бесчисленным стадом,
Под ударами не стонать,
Отбиваясь штыком и прикладом.
Набухает от крови бушлат,
Руки слабые, ноги немеют.
Научите меня умирать -
Умирать я совсем не умею.
Научите мечты забывать,
Оставляя надежду другому,
Кисть с гранатой легко разжимать,
Улыбаясь разящему дрону.
Смерть пытается в омут тащить,
Все равно я ее одолею.
Научите меня просто жить -
Жить как раньше теперь не сумею...
Перед штурмом
От удара зависшего дрона,
Опалившего смертью висок,
Удивленный счастливым спасеньем
Под бушлат проникал холодок.
Рождество… Ждут атаки отряды.
Развороченной улочки нить.
Где-то служба, свет старой лампады.
Время с Ангелом поговорить.
Знаю ты прикрываешь незримо.
Знаю Господа будешь просить.
Над Отчизной сгущаются тучи
Попроси нам врагов победить.
Попроси у него за Россию:
Зовом Долга и Славой отцов,
Пусть расправит затекшую спину,
Скинет с шеи ярмо подлецов.
Не могу я припасть на колени,
Я в тяжелом и правом бою,
Помоги нам достичь Светлой цели!
Уповаю и сердцем молю!
Полумертвые руки не чувствуют боль
Нашим бойцам, которые больше месяца в окружении
удерживают больницу в городе Купянске
Полумертвые руки не чувствуют боль,
Резь в глазах, по виску и щеке кровь струится.
Пятый день без воды бьются Ярость и Злость
В окруженных врагами руинах больницы.
Наша рать далеко, не поможет в стрельбе.
Командир пал, не слышно призывов крепиться.
Все равно, не сдаются жестокой судьбе
Пацаны в закопченных руинах больницы.
Лезут в дворик стрелки. Скинь усталость, встряхнись.
Дан держаться приказ. Отвечают бойницы.
Только точно стреляй, только не промахнись.
Не пополнят патроны руины больницы.
Бьет железной волной разъяренный «накат»*,
С жутким воем кружат очумевшие «птицы»**.
Пока держишься ты, пока сердца набат,
Не пробьются враги сквозь руины больницы.
Не уйдешь понапрасну ты в вечный покой,
Когда вражий свинец в твое сердце стремится.
Ты от Мрака спасаешь сейчас Свет земной.
Пусть тебя защищают руины больницы!
_______________
* "накат" - атака, штурм
** "птицы" - беспилотные летательные аппараты, дроны
Я не привыкну
Я привыкаю здесь смотреть,
Как тени в блиндаже мигают,
Фитиль уныло свет бросает,
И автоматы ждут рассвет.
Я привыкаю здесь молчать:
Ночь командира провожает,
И грохот арты затихает,
Пускает Ангела встречать.
Я привыкаю здесь ценить:
Глоток воды, вкус каши дымный,
Случайный разговор мобильный
С тобой связующую нить.
И эту нить не разорвать:
Глаза, любимые до боли,
Тепло прощальное ладони
Я не привыкну забывать.
Стихотворения в прозе
Случилась несправедливость
Случилась несправедливость. Она вошла тихо, в потертом плаще, и положила свою холодную руку на плечо одного из нас. Никто не протестовал. Никто не возвысил голоса. Мы все видели, но отвернулись, как будто разглядывали внезапно проступивший узор на стене.
Молчание — вот что прозвучало громко. Громче крика. Оно повисло в воздухе густым, удушающим пологом. Мы молчали, потому что холодная рука легла не на наше плечо. Потому что беда постучалась не в нашу дверь. «Это не моё дело», — прошептали мы про себя, превращая эту фразу в оправдание, в щит, в закон. Мы думали: если это не касается меня, значит, этого и нет. Или почти нет.
Но каждое такое молчание — это кирпич. Кирпич в стене, которую мы возводим вокруг собственной одинокой участи. Отворачиваясь от чужой беды, мы подписываем договор с равнодушием. И в этом договоре мелким, неразборчивым шрифтом записано: «Когда твой черед придет, не жди помощи. Ты уже смалодушничал, выбрал сторону тех, кто смотрит в сторону».
Ибо справедливость — не абстрактный дух, парящий где-то в вышине. Это хрупкий мост, который мы строим сообща, день за днем, поступком за поступком, словом за словом. Разрушь одно звено — и мост рухнет. Откажись построить свой участок — и ты останешься на обрыве, в кромешной тьме, когда придут за тобой.
И они придут. Непременно придут. И тогда ты оглянешься в поисках того, чье плечо ты когда-то видел под холодной рукой. Но увидишь лишь пустоту и отведенные глаза. Ты узнаешь в них свой собственный взгляд. И эхо своего молчания будет звучать в твоей защите, вернее, в ее полном отсутствии.
Так что берегите друг друга. Говорите. Сопротивляйтесь. Не для громких слов, а для тихого звона того самого моста, который может спасти нас всех. Потому что никто из нас не остров. И справедливость — это просто другое имя для нашей общей, взаимной защиты. Пока мы ее помним — мы живы. Забываем — мы уже мертвы, даже если еще дышим.
Спартак
Ты ушел на рассвете, с надеждой, что длинные тени исчезнут. Шел с отвагой, в готовую тьму коридоров. И отвага твоя, тверда как скала, не желала предать силу истины. Твои плечи знали вес правды. Сердце — упрямый камень у родника — ждало справедливости. И слова, те самые слова, лились благовестом, смывая ложь ключевой водой, что проступала сквозь щели мостовых, будто земля сама плакала от стыда.
А потом — Тишина. Не та, благословенная, что висит меж строк поэта. А та, что глуха и тяжела, как свинцовый туман в каменном мешке. Клетка. Решетка, чертящая на бетоне судорожный узор, похожий на изуродованные буквы забытого алфавита. Здесь время не течет — оно сыплется мелкой, ржавой трухой и оседает на плечах сединой долгих ночей. Но знай: снаружи помнят Имя. Его не засыпать молчанием, как пылью.
Позывной твой теперь стал паролем. Стал призывом к борьбе. Углем на стене, царапиной ногтя, шепотом из камеры в камеру. И дела твои не исчезли. Нет. Они стали солью этой земли, запертой в подземелье, чтобы мир не утратил вовсе свой вкус и совесть.
Нет, не тело сажают мучители в темную клетку. Они в почву сырую сажают отростки семян. Семян правды, правды, которую страшно боятся. И из этой почвы, из этой мерзлоты вынужденного молчания, уже прорастают корни. Невидимые. Неслышимые. Неудержимые. Они тихой силой будущего яркого полдня оплетают самый фундамент их каменной громады, готовя ее к падению.
Скоро. Скоро, без стука, дверь темницы откроется изнутри. Не ключом тюремщика, а напором той самой жизни, которую нам пытаются замуровать. И наступит тот яркий полдень, который ты видел в рассветных тенях.
Там и здесь. Они и мы
Там и здесь
Там пишут историю кровью.
Там память дрожит тишиной.
И чью-то последнюю осень разрыв засыпает землей.
Там мирная жизнь бесконечно далека.
Там мысли о доме стеклом, разбитым стеклом, заостренным осколком, под сердце саднят тесаком.
Там в полдень, кровавой ладонью скрепя по броне, в холодную глину солдаты сползают, а ветер упрямый, а ветер колючий последний их вздох забирает.
А здесь – яркий, плоский, кричащий, прошитый гламуром экран.
Гремят вечеринки, страда в Куршавеле, манящей тусовки обман.
Здесь главная битва за статус, за рейтинг, за сладкую жизнь.
Трагедия года! Трагедия года: рублевские пары опять развелись!...
Они и мы
Оглянитесь же вокруг, присмотритесь! Они уходят. Они уходят в холодный рассвет, в дым, въевшийся в землю навек. Без громких слов, без медных труб, без всероссийских трауров. Их Родина - окоп, где мерзнут пальцы, имя друга, которое выкрикнули в последний раз, кусок черного хлеба, пахнущий домом. Они жертвуют собой ради будущих рассветов, которые могли бы встретить; ради нежности, которую не успели высказать, всей не прожитой, не дышавшей полной грудью жизнью. Это они платят за каждый клочок тишины, за саму возможность спорить о будущем.
А нам, оставшимся здесь, в теплом вакууме, шепчут сладкие и ядовитые слова: «Это не ваше дело. Ваше дело — жить только для себя. Смотрите вперед, на диплом, на карьеру, на новый гаджет. Не оглядывайтесь на туманные окопы. Не слушайте гул, он далек. Смиритесь с коррупцией, с произволом. Равнодушие — это комфорт. Равнодушие — это безопасность».
И мы пытаемся. Пытаемся замкнуться в скорлупе своих мелких тревог, в искусственном свете экранов, где показывают другую жизнь. Нам внушают, что настоящая мудрость — в отстраненности, что слезы по чужим потерям — это слабость, что патриотизм — это преданность начальству и дом в Европе.
Но по ночам сквозь шум города, сквозь веселую музыку из кафе пробивается иной звук — тяжелый, глухой, как удар по земле. Это бьется сердце страны. И это сердце стучит кровью их — тех, кто ушел. И каждый удар — это негодование.
Негодование — вот что поднимается в груди, горькое и горячее. Негодование против этой искусственной изоляции, против попытки ампутировать у нации часть ее души. Ибо тот, кого убедили, что война — не его дело, уже проиграл. Он теряет не просто землю, он теряет право на память, на честь, на общее будущее. Он становится вечным арендатором на своей же земле, равнодушным призраком в доме, который защищают другие.
Две реальности, разорванные, как плоть осколком. В одной — жертва и глина истории. В другой — удобная ложь о том, что можно остаться в стороне. Но правда в том, что тишина здесь куплена грохотом там. И безопасность эта — мираж, который рассыплется в тот миг, когда там, на краю, дрогнут последние, оставшиеся без нашей поддержки, без нашей веры, без нашего негодующего, живого сердца.
Мы не можем позволить им жертвовать собой в беззвучии нашего равнодушия. Ибо, отгораживаясь, мы роем могилу не только для них, но и для всего, что делает нас народом, а не просто населением.
К публикации рекомендовала Галина ЧУДИНОВА
Владимир Иванович Курочкин родился 1 июля 1956 года в Оренбургской области в семье служащих, и весь его жизненный путь связан со службой в российской армии. Стартом в его жизни стало Калининское Суворовское военное училище (1973 г.), вслед за которым он успешно окончил Рязанское высшее воздушно-десантное училище (1977 г.) С февраля 1984-го по апрель 1986-го года был в рядах советского военного контингента в Афганистане на должностях командира парашютно-десантной роты и начальника штаба парашютно-десантного батальона. Участвовал в Гильмендских, Кандагарских, Панджшерских и Кунарских армейских операциях. Трижды ранен. Награжден орденами Красной Звезды, за Службу Родине, медалями Жукова и Суворова, орденами и медалями ДРА.
Продолжением учебы стала Военная академия имени М.В. Фрунзе (1989 г.) и адъюнктура при ней (1994 г.). Владимир Иванович является кандидатом военных наук и доцентом кафедры воздушно-десантных войск Общевойсковой академии. С особым вниманием следит он за обстановкой в зоне СВО, переживая за судьбы наших солдат. В своих стихах стремится передать, что чувствуют воины во время боевых действий.
|
|
