|
Петух красиво лёг на плаху,
Допев своё ку-ка-ре-ку,
И капли крови на рубаху
Брезгливо кинул мужику.
Аркадий Кутилов
1.
Митька сидит на сушилах, шмыгает носом, поглаживает левую ногу и тревожно глядит вниз. Во дворе гуляют куры. Рядом, красуясь разноцветным оперением, важно вышагивает петух. С него-то и не сводит злющих глаз парень. Не успел он выйти во двор, как тот вихрем набросился и успел клюнуть ногу. Стоило Митьке приехать к бабушке с дедушкой в гости, как у них с петухом завязалась враждебная война, в которой он, Митька, к несчастью, одерживает поражение. Совсем не даёт прохода драчун. Заприметит – коршуном бросается, не отобьёшься.
Вот и сегодня Митька спросонья вышел из избы и, лениво протирая глаза, подошёл к рукомойнику. И только было хотел прогнать остатки сна, как ощутил резкую боль в бедре, оттого и шагнул в сторону. На него, выпятив грудь вперёд и приподняв гребень, наступал пернатый разбойник. Как ни пытался Митька отмахнуться полотенцем – ничего не вышло. С петухом было не справиться. Зато умудрился обжечь ногу о молодую крапиву, что росла у забора. Он пулей метнулся к сушилам, вбежал по лестнице и, поглядывая сверху на обидчика, стал думать, как бы того проучить.
Во двор вышла бабушка. Поправив на ходу платок, она развесила на бельевой верёвке дедушкины портки. Хотела было зайти в огород, как в её сторону бросились две взбалмошные курицы.
– А ну!.. Ишь, окаянные! – бабушка топнула ногой и прикрыла калитку. – Хитрые какие! И не углядишь!
Бывало, какая-нибудь дурная курица находила щель, проскальзывала в овощное царство и творила там неведомо что. Пернатых к тому же привлекала куча навоза. Забравшись на самый верх, куры расшвыривали его лапами в поисках жучков-червячков. Не прочь были пройтись и вдоль грядок. Заприметив эдакое безобразие, бабушка брала хворостину и, бранясь какими только можно словами, выпроваживала хулиганок, затем шла вдоль забора, внимательно выискивая дыру.
– Баа! – подал Митька голос.
– Аиньки! – отозвалась старушка. – Ишь, куда забрался! Оно тебе надо? Ступай в избу! Голодный ить!
– Ты одна?
– С кем мне быть?
– А дедушка где?
– Почто он тебе? – укрывшись от солнца ладонью, спрашивает бабушка. – Ни свет ни заря к Афанасию на конный двор утопал. Должен вот-вот вернуться.
Митька стесняется при дедушке ябедничать на петуха. Да и бабушке признаваться стыдно, что испугался какой-то там птицы. А слезать надо.
– И долго будешь там сидеть? – ворчит бабушка, в огород идти передумала, – Яичницу пожарила. На блинах ещё жар сковороды. С молочком-то, а! М-м-м, – качает головой. – Ступай. Нечего на пустой желудок игру затевать.
За эти несколько дней, пока Митька гостит в деревне, он хорошо пригляделся к своему обидчику, которого соседские мужики в шутку величают Петром Гавриловичем. Спросите: отчего такие привилегии петуху? Ответ простой: за его бойкий характер. Не раз приходилось заступаться тому за курочек своих. Как наседка оберегает цыплят, так и Петя в обиду подруг своих никому не даёт. Выпустит бабушка кур со двора – те и рады погулять возле дома. Где какого жучка-червячка в траве найдут или в пыль усядутся и будут полдня, как барыни, нежиться под солнцем. Петух рядом стоит, не мешает, но и глаз держит строго. Где вдруг какая опасность – камнем бросится, не подпустит. С собаками и с теми драку заводит. Соседскому Мухтару бока так исклевал, что тот теперь при виде Петра Гавриловича обходит кур стороной, поджав трусливо плешивый хвост. Петухи и вовсе клюв не кажут – избегают встречи, как солома огня. Козёл еремеевский, огородный преступник, тоже однажды попал под раздачу. Сам Еремей – мужик пьющий, вредный. И скотина его такая же – наглая. Чуть что – и в чужие огороды! Знает, где поживиться можно. Как не ругайся с Ерёмой, как не прогоняй козла – обоим побоку. На слова и брань и бровью не ведут. Как-то раз козёл решил забраться к Митькиному дедушке Гаврилу Ивановичу в огород, испробовать свежей капусты, но сильно об этом пожалел. С громким меканьем выбежал рогатый на улицу с петухом на спине. Вцепился пернатый мёртвой хваткой и барабанной дробью что есть сил принялся клевать козью шкуру. Так и бегал козёл по деревне людям на потеху. С тех пор свою бесстыжую морду не суёт куда не следует. Быстро отвадился. Народ в деревне в благодарность, но больше шутки ради стал Петю величать Петром Гавриловичем.
– Гаврил Иванович, едрён карась! – хвалили мужики. – Какого атамана взрастил!.. Молодец!
Людей Пётр Гаврилович не трогал и жил со всеми мирно. Знал, что ни ему, ни его курам ничего плохого человек не сделает. И Митьку бы, наверное, не трогал тоже, если бы тот первый не стал задираться. А дело было так. В день приезда бабушка накрыла стол и накормила любимого внука от пуза. Выйдя во двор, Митька обнаружил, что его футбольный мяч, который он привёз из города и оставил у крыльца, был отмечен курами.
– Кто?.. Кто это сделал? – ругался Митька с пернатыми. – Я вас спрашиваю!
Пётр Гаврилович за всем этим наблюдал со стороны с большим удивлением. Зачем, мол, так орать? И когда осторожно шагнул к человеку, тот запустил в него мячом. Такого унижения петух простить не мог. Потому-то и не даёт теперь Митьке покоя.
Бабушка двинулась к дому.
– Постой! – окликнул её внук.
– Чего ты? – обернулась старушка. Рядом гулял петух. – Опять?
Митька спустился вниз.
– Чего он у вас какой?.. Проходу не даёт.
– Я от покажу счас, как крылья распускать. Ишь, поглядите-ка. Хозяин выискался, – старушка загнала петуха в сарай. – Вот и сиди теперь, думай над своим поведением.
– Нечего вообще выпускать, – обрадовался Митька и с бабушкой вошёл в дом.
После завтрака Митька отправился гулять. Нравилось ему у бабушки с дедушкой в гостях. Лето здесь особенное, не то что в городе. Машины не шумят. Никто не галдит, хоть и занят каждый своим делом. Тихо. Спокойно. Никто в суматохе не носится туда-сюда сломя голову, не мельтешит перед глазами… Окинешь улицу взглядом – вся как на ладони. Серая дорога, по обе стороны – дворы, голубое небо, пушистые облака… У колонки, где стоит таз с водой, кучкуются гуси. На пригорке пасётся рыжий телёнок. Щебечут птицы. Откуда-то доносится лёгкое поросячье похрюкивание. Пахнет соломой, навозом и тёплой пылью.
Митька держал путь к Володькиному дому, хотел позвать того купаться.
2.
Митька и Володька дружат не первый год. Познакомились, когда Митька впервые навестил бабушку с дедушкой. Володька – шустрый малый. Всё ему интересно и обо всём на свете непременно нужно знать, и похулиганить никогда не откажется. Худой, юркий, рыжий. Волосы редкие, растрёпанные, будто костёр полыхает. И веснушки по всему лицу так и пляшут, особенно у носа. Бабушка сказала как-то, что его солнышко любит.
– Будешь сливу? – предложил Володька при их первой встрече и протянул Митьке две. – Городской, что ли?
– Ага, – тот взял сливы.
– Я и гляжу. Я городских сразу распознаю, – улыбнулся и добавил: – У старика Афанасия сливы – во! – показал большой палец. – Будет ружьём пугать – не бойся. Оно не заряжено и давно уже не годно.
– У нас тоже есть сливы. И тоже вкусные. Идём, угощу, – предложил Митька.
– То свои, а то… Или трусишь?
– Нет, – растерялся Митька.
– Все вы городские… хитрые, – сказано это было как вызов: не пойти нельзя.
С первыми сумерками Митька с Володькой отправились «огородничать». Осторожно перелезли через забор. Сад у старика Афанасия был действительно хороший. Яблони, груши, вишни – деревце к деревцу аккуратно посажены в ряд. И, как нарочно, слива росла у самого дома возле крыжовника и прочих ягод.
– Может, ну её? Лучше яблок нарвём, – предложил Митька.
В свои восемь лет он «огородничал» впервые, и ему было не по себе: с каждым шагом по спине бежал противный холодок и поджимались колени.
– Так неинтересно. Идём, не бойся, – поманил рукой Володька и предупредил: – Только ветви не ломай, а то попадёт.
Осторожно подкрались к сливе. Рыжий хулиган тут же стал набивать карманы плодами. Митька с опаской водил головой по сторонам, наконец решился. И только он ухватился за сливу, как наткнулся взглядом на старика: тот стоял в окне и грозил пальцем. Митька с перепугу закричал на всю ивановскую и бросился в другой конец сада, выбежал на огород, налетел на пугало.
На крыльце появился хозяин сада.
– Я вот вам, пострелята! – кричал старик Афанасий. – Уши вмиг надеру!
Митька сломя голову бросился через весь огород прямо по грядкам, пока не наткнулся на забор и не скрылся из виду. Чуть позже его ждала встреча с соседом и неприятная беседа с дедушкой.
Утром Митька вновь повстречал Володьку. Фиолетовое и чуть опухшее ухо его бросалось в глаза.
– А-а, – не дожидаясь расспросов, сказал паренёк. – Батя надрал. Он, когда выпьет, строгий. Вчера принял малость. Успел где-то. А ты думал старик? Фигуньки. Он только ябедничать может да ружьём пугать. А чтобы оплеуху выписать – трусит, – и Володька важно добавил: – Проверено.
– В другой раз лучше у нас сливы нарвём. Бабушка не против. И смородина есть, – сказал Митька, не сводя глаз с огромного Володькиного уха.
– Ничего ты не понимаешь, – рыжий улыбнулся и, протянув ладонь, представился:
– Владимир.
– Дмитрий, – пожал ладонь Митька и тоже улыбнулся: такое дело провернули, а как зовут друг друга… не спросили.
Так и подружились.
3.
Митька застал Володьку дома, и друзья решили пойти купаться.
Река шумела, извивалась и петляла, словно змея. С обрыва хорошо было видно горизонт. За рекой виднелись засеянные пашни и кромка леса. Прищуришься – цвета переливаются на солнце. Синие, жёлтые, зелёные… Будто художник невидимый бросил на холст краски, и имя этому художнику – лето. На смену ему придёт другой творец, всё озолотит в округе своей кистью.
Володька быстро разделся и важно подошёл к обрыву. Рыжая шевелюра горела на солнце пламенем: поставь кастрюлю – закипит. Володька гордится своим цветом волос. «Рыжих солнце любит. И удача всегда с нами», – говорит он бабушкиными словами. И когда смеётся, а смеётся он звонко, как колокольчик, веснушки у его носа весело пляшут.
И загар у Володьки что надо. Спина, грудь, ноги – шоколадные. Наверное, он и зимой такой же. Митька вспомнил, как в позапрошлом году в первый же день приезда обгорел на солнце. Вечером бабушка обмазала его сметаной, укоризненно приговаривая: «Торопясь только лоб разбить можно».
– Я… как Володька хотел, – оправдывался Митька.
– Додумался, – подобрела бабушка. – Рази за ним угонишься! Он всё лето нагишом носится. Что ему солнце раскалённое? Как гусю – водица.
– Ничё, – возразил дед. – К школе и наш будет как головёшка.
И правда! Когда уезжал Митька в город, загар на нём лежал ровненько, гладенько, как заасфальтированная дорога.
У самого обрыва росла ива. К её толстой ветке была привязана тарзанка. Володька отважно свистнул на всю округу, ухватился ладонями за палку, хорошенько разбежался и взмахнул над рекой словно птица.
– Э-ге-гей! – прокричал Володька, хлопнул на лету в ладоши и «солдатиком» вошёл в воду.
Володькины прыжки – это отдельный вид искусства. Митька всегда дивился его ловкости. Лучше всех он лазит по деревьям. Бегает – не угонишься. Если надо, он тебе и в нору залезет, и на лошадь взберётся. Казалось бы, что может Володьку испугать? И всё же кое-что было. Володька боялся грома – Митька это давно заметил. Только чуть небо начнёт хмуриться, как вместе с ним и Володька. Съёжится, будто украл чего, даже веснушки в эту пору на лице его перестают веселиться и тоже кажутся сердитыми.
Был у них однажды разговор.
– Счас ка-ак загремит!.. – пугал Митька. – Тучи какие! Аж почернело всё.
– Пошли домой.
– Подумаешь, дождь, – хвастался Митька. – Я и молнии не боюсь. Гуляю по улице, и хоть бы хны.
– Ну и дурак, – сердился Володька. – В районе мужика одного молния стукнула. Говорят, ума напрочь лишился. И силы его покинули. С ложечки кормили. А в Яблочный Спас помер… Вот и гляди.
И не дожидаясь грома, Володька, нахлобучив кепку по самый нос, всегда спешил в укрытие.
– А ну, подсоби, – Володька крепко держится за тарзанку.
Митька взял его за ноги и оттянул назад как можно дальше. Отпустил. Паренёк торпедой рассёк воздух и затем коршуном полетел вниз. Бульк! Круги ровно пошли по воде. Красиво вошёл!
Накупавшись вдоволь, друзья растянулись на тёплом песке, как морские тюлени.
– Я здесь, – Володька показал рукой на реку, – этой весной щуку поймал. На пять килограмм.
– На сколько?
– На пять! – возгордился рыжий. – Еле вытащил. А икры в ней… Пожаришь – пальчики оближешь. Батя жарил.
– Съел?
Володька кивнул:
– Отец, когда выпьет, пожрать любит.
– Так ведь… это… браконьерство вроде как, – сказал Митька. – В икромёт рыбу удить…
– Чепуха, – отмахнулся Володька. – Что ж я теперь на своей реке и половить не могу? Кто мне запретит?
Митька посмотрел на друга. Тот, засунув в рот травинку, разглядывал песок. А ведь действительно, живёт мальчишка двенадцать лет в родной деревне, ходит в школу, играет в футбол. Он – неотъемлемая часть этого уголка. Зимой катается на коньках по реке, весной на этой самой реке ловит рыбу. И кто ему запретит? В этих местах она, река, и правда его, мальчишки того, как и других жителей. Вот если бы он, Митька, поймал ту бедную щуку в икромёт – тогда да, это было бы преступлением однозначно. Потому как нечего совать свой нос в чужие угодья. А Володьке можно, он – свой.
– Дедушка здесь как-то сома выловил. С меня ростом, – Митька тоже решил похвастаться.
– Там дальше, – Володька показал рукой, – омуты – излюбленное место сомов.
– И такие большие?
– Разные. Есть ещё больше тебя. Как два тебя. А то и три!
– Ого. Такой проглотит и усом не поведёт.
– Чего?
– А ты не знал? Сом – та же акула. Схватит за ногу, утащит под воду, засунет под корягу до лучших времён. А как проголодается, съест.
– Городской… – Володька расплылся в улыбке.
– Чего ты? – возмутился Митька. – Отчего люди тонут и пропадают в реках? Проглотит сом, и поминай как звали.
– Водяные их утаскивают. На самое илистое дно. А русалки им в этом помогают. Заманивают.
– Ты серьёзно? – Митька в сомнениях. – Сказки всё это.
– Бабка Матрёна сказывала. А ей врать ни к чему. Много чего знает и чего повидала. Даже с колдунами дело имела, – сказал Володька и оглянулся. – А русалок здесь и правда много.
У Митьки загорелись глаза:
– Неужто видел?
– Не так-то их легко застать врасплох. Хитрые. Остерегаются нашего брата. Знают, ничего хорошего от человека не жди. А ежели и заметит кто и убежать не успеет – всё… Пением своим заманят в реку и потопят, – поведал Володька. – А такие, как ты, будут потом трезвонить, что сом проглотил. А сом и делов не ведает.
– По телевизору говорили…
– Там и не такое скажут, – усмехнулся Володька. – Ты меня слушай. Я эти места вдоль и поперёк знаю. Лучше всякого телевизора.
– А ежели и нас с тобой за ноги схватят и уволокут в своё царство речное? – немного поразмыслив, сказал Митька.
– Нужны мы им, как же! – отмахнулся Володька. – Им женихов подавай. А с нас что взять? В дневнике и те двойки.
– Зато я пою неплохо.
– Там таких певцов… – сказал Володька. – Слышал стоны под водой?
– Какие стоны? – Митька насторожился.
– А я слыхал, – приятель выплюнул травинку, лёг поудобнее на бок. – Играли мы как-то раз у малого пляжа с ребятами в догонялки. Погнался за мной Пашка-Цапля. Плавает, как теплоход. Полреки занимает. Руки в стороны растопырит, попробуй убеги от такого. И решил я, значит, под ним проплыть. Занырнул на самое дно, плыву, грудью касаясь песка, и вдруг слышу, как кто-то плачет…
– Плачет?
– Ну да, плачет, – кивнул Володька. – Прислушался. Так и есть: кто-то жалобно стонет. Мне не по себе стало. Хотел было вынырнуть, как стон этот вдруг на смех перешёл. И слова доносятся непонятные. Одно разобрал и запомнил: «Ягай».
– Ягай… – эхом повторил Митька. – Что это?
– Не что, а кто, – поправил Володька. – Сам я не ведал. У бати спросил, а тот и говорит, что жил здесь давным-давно мужик один по прозвищу Ягай. Браконьерничал страх как! Уж и ругали его мужики, и грозились побить – всё ему нипочём. А в купаловскую ночь пошёл сети глядеть и сгинул. Нашли, говорят, после самого в сетях запутанного. А по всему телу синяки от пальцев. Защекотали бедолагу до смерти.
– Русалки? – догадался Митька.
– Так это их любимое развлечение, – со знанием дела подтвердил друг. – А он додумался тоже… На Ивана Купалу к реке сунулся один. Когда вся нечисть в эту ночь пирует. Русалки и подавно, – Володька потёр веснушчатый нос. – Видишь, как бывает. Самому себе на погибель сети приготовил.
– Я теперь в воду ни ногой, – выпалил Митька.
– Не трусь. Ничего они тебе не сделают, – успокоил Володька. – Тем более городскому.
– А это при чём здесь? – Митька даже обиделся. И правда, чем он хуже?
Но Володька на вопрос не ответил, вместо того продолжил:
– Лешие, водяные, кикиморы… Если не сталкивался с ними, то это не значит, что их нет. Другие нарочно ближе к человеку ютятся. Банник, скажем. Этот в банях живёт. Хорошего хозяина в жизнь не тронет. А вот лентяю спуску не даст. Натаскал воды мало, плохо баню протопил – жди неприятностей. Ущипнёт банник невзначай или – того хуже! – ошпарит. Он и у меня мочалку прятал. Оглянуться не успел, а её уж и след простыл. Искал её, искал – нет нигде. А утром сунулся – на гвозде висит как ни в чём не бывало.
– У меня носки так пропадали, – признался Митька.
– Домовой, – заверил Володька. – Его рук дело. Этот тоже хулиганить мастак.
Парень перевернулся на спину и принялся любоваться облаками.
Митька тоже уставился в небо, задумался насчёт сказанного.
«Почему бы и нет? – подумал. – Если уж учёные во все голоса твердят, что инопланетяне существуют, то уж леший с кикиморой болотной – и подавно. Может, они и есть одни из иноземных существ? Кто знает? Спустились на Землю и по какой-то там непонятной причине воротиться обратно не могут. Вот и кукуют здесь, превратившись с годами в ворчливого старика и неугомонную старуху. Никто их не видит, но заблудить в лесу или утянуть в болото могут. Сами заплутали средь космических миров и честным людям покоя не дают».
Затем Митькины мысли переключились на бабку Матрёну. И Матрёна, старушка эта, обманывать не станет, решил он. Если говорит, что так есть, – значит, правда. Добрая она, почти не слышит – приходится кричать ей на левое ухо. Володька говорит, что она и по губам читать может. Каждый раз при встрече Матрёна пытается угостить ребятишек пирогом или конфетами. Володька возьмёт один пирог, чтоб не обидеть, – больше не берёт и Митьке не позволяет. Нечего, мол, бедную старушку объедать. Да разве с двух-трёх пирогов с неё убудет? Их потому и пекут, чтобы угощать. Пирог – это тебе не каша и не суп с луком. Пирога много не бывает. И даже когда сытый, всегда можно прихватить с собой на всякий случай. Сунул в карман – и шагай дальше по своим делам. Но Володьку не переубедить. Если что вбил в голову, так тому и быть. Хуже самого упрямого осла!
Вспомнил Митька и про свою бабушку, которая сама баловала внука выпечкой, но то – дома. А так, если гулял да мимо пробегал – попробуй-ка забеги в дом и возьми пирог! Увидит бабушка, подумает, что парень проголодался, и через силу накормит. И пока всё не съешь, из-за стола не выйдешь. «Тебе чаю налить аль молока?.. Всё сытнее, – захлопочет, заворчит Митькина бабушка. – Кушай за столом. Нечего по деревне с едой носиться. Все карманы в крошках! Ишь, нас с дедом срамишь! Дома тебя, что ли, не кормят! Поди не беспризорная душа».
А ещё бабушка Митьки была упрямой! Наверно, не меньше, чем Володька. Её было сложно в чём-то переубедить. И прыткой она была и шустрой. Порой Митька удивлялся, как она везде всё успевает! Маленькая, худенькая, а всё у ней чин-чинарём. Чистенько, убрано как во дворе, так и в избе, и на плите. Всё по полочкам, всё аккуратненько. Если Митька в комнате не уберётся, мама после работы вечером заглянет, сядет уставшая на диван и ворчливо вздохнёт: «Сил моих больше нет». А бабушка никогда не ворчит. И силы у неё всегда есть, даже под вечер без дела не сидит. То крупу за столом перебирает, то вязать возьмётся. И ничего, не жалуется.
Каждый раз, когда Митька глядел на бабушку, в голове рождалась мысль, что в детстве она была девчонкой шустрой. Бегала, поди, так, что не угонишься! И плавала лучше всех, даже лучше Володьки.
Митька посмотрел на друга, задумался: интересно, каким Володька будет в старости? Тоже, поди, как Митькина бабушка будет весь в делах и со всеми спорить. Ни секунды Володька на месте не просидит. Рыжий цвет его, конечно, с годами скроет седина. А вот прыткость останется. Наверняка!.. А каким будет в старости он, Митька? Вопрос хороший. Митька попытался представить себя. Так же красочно обрисовать картину, как с Володькой, не получалось.
Поблизости послышались чьи-то голоса и шаги. К реке вышли Жорик и двое его дружков. Жорику шёл четырнадцатый год, рос он безотцовщиной. Может быть, поэтому быстро отбился от рук и не слушался взрослых. Пороть Жорика некому и мужской наказ дать тоже… Многие мальчишки его побаивались за дурной характер. Своё мнение Жорик всегда отстаивал кулаками, и не важно, прав он или нет. А то и просто так по уху даст, потому что плохое настроение. Ходил Жорик постоянно в ссадинах и синяках, говорил со всеми на тон выше.
– Лежит-полёживает… – обратился он к Володьке. – Бегай, ищи его.
– Сдался я тебе, – обронил Володька, не поднимая головы.
– Значит, сдался, – повысил Жорик голос. – Вставай, если не трусишь.
– Чего?
– Я лежачих не бью, – добавил Жорик.
Володька поднялся, отряхнул ноги, подошёл к ребятам:
– Ну?
– Ты кобеля моего пнул? – предъявил Жорик.
– Из рогатки он его, прямо в ухо, – из-за его спины подсказал один из приятелей.
– Ну? Было дело? – напирал на Володьку Жорик.
– Чего он у тебя на всю округу горланит? – спокойно ответил Володька. – И днём и ночью покоя нет. Блохи, поди, заели, да помыть некому… На людей бросаться стал. Наверняка уже жаловались.
– И чё? – раздул ноздри Жорик.
– Утихомирил бы! – посоветовал Володька. – Будет и дальше на прохожих скалиться, хребет быстро кто-нибудь сломает. Найдётся увесистый сапог. Мужики у нас, сам знаешь, терпеть не станут.
Сжав кулаки и прищурив глаза, Жорик молчал: не знал, что ответить. И эта беспомощность разжигала огонь неприязни ещё сильней.
Володька было направился обратно, но рассерженный такой беседой Жорик с приятелями набросились на него. Завязалась драка.
Митька стоял в стороне и наблюдал за тем, как трое бьют одного. Володька увёртывался как мог, сам наотмашь лупил неприятелей, но силы были неравные. Мальчишки спустили его с обрыва и победно захохотали.
Подошли к Митьке.
– Молодец, что не вступился. Не надо тебе это, – сказал Жорик и похлопал Митьку по плечу. Затем с дружками направился обратно в деревню.
Митька глядел им вслед. Жалость, трусость, неприязнь к самому себе – всё это сейчас остро ощущалось и угнетало. Почему не вступился?.. Не его это дело?.. Когда бьют твоего друга, да ещё втроём, – это не может не касаться и тебя. Значит, проявил Митька самую настоящую трусость, не искупить её просто так. Утраченные уважение и доверие нелегко завоевать заново – такие моменты надолго запоминаются и сидят в душе занозой, порой всю жизнь. Митька сейчас это хорошо осознавал и как никогда боялся встречи с Володькой, – боялся заглянуть ему в глаза, боялся справедливого ругательства или – того хуже – презрительного молчания. Появилось сильное желание убежать, скрыться, провалиться сквозь землю. Впервые в жизни Митька ощутил этот омерзительный привкус… привкус предательства. Когда предали не тебя, а ты сам. Это чувство намного противнее. Глубоко оно забирается в душу, гниёт изнутри и долго будет не давать покоя. Митька уже знал это и сильно сожалел о случившемся... Трус! Негодяй! Предатель!.. Хуже девчонки!
Митька вспомнил слова дедушки: «после драки кулаками не машут». И стало ему ещё тягостней.
Появился побитый Володька – подошёл к одежде, которая горкой валялась на берегу. Не проронив ни слова, он взял одежду и, не посмотрев даже в Митькину сторону, поковылял к дому. Митька хотел попросить прощения, сказать хоть что-то в оправдание, но язык будто намертво пристыл к нёбу, – хотелось сгореть от стыда. На душе было плохо.
4.
Митька в одиночестве побрёл в сторону деревни, но остановился у колхозного пруда. Уселся на бережок. Так и сидел, бросая камушки в воду. В деревню идти не хотелось. Там уже, наверное, о трусливом поступке его разузнали все, в том числе и бабушка с дедушкой.
«Как же так? – спросит дедушка. – Рази этому мы тебя с отцом учили? Чтоб ты друзей своих верных предавал?»
«Не уберёг ты нас на старости лет от позора такого, – вздохнёт бабушка. – Как к людям теперь выйти, как в глаза им глядеть?»
«Пущай домой едет, в город свой, – скажет дедушка. – Хотя и там предатели не нужны. Трусы нигде никому не нужны».
Митька с силой запустил очередной камень в воду. Тот громко плюхнулся и скрылся из виду, оставив после себя большие круги. Размышляя над сегодняшним поступком, он вспоминал, сколько весёлых интересных дней они с другом прожили вместе. И как же хорошо было им!..
Володька, конечно, никому не скажет, не такой он мальчишка, чтоб трезвонить направо и налево о своём бывшем друге. Ну, струсил… Ну, с кем не бывает? Митька призадумался. Нет, не верно. С Володькой такого бы не случилось. Окажись он, Митька, на его месте, тот, не раздумывая, ввязался бы в драку. Вон он как отважно сражался против троих – не поджал трусливо хвост, не пытался убежать и даже о помощи не крикнул, – бился до последнего. Нет, Володька Митьке не под стать: с этим парнем смело можно идти в разведку – не подведёт.
Припомнилось Митьке сегодняшнее собственное размышление, когда представлял, каким Володька будет в старости. А сам он, Митька, каким?.. Сейчас в воображении паренька предстал худенький, скверный и пугливый старичок. Он всё время оглядывается по сторонам и боится каждого шороха, ни с кем он не дружит, потому что все его презирают от мала до велика. Малышня и та со смехом зовёт Иудой.
Митька сгрёб ладонью горсть камушков и со злостью запустил их в пруд. Те дробью разлетелись по воде.
Нужно ехать домой, в город. Сегодня же Митька попросит бабушку, чтоб посадила на вечерний автобус, и больше он сюда не вернётся. Никогда. Да. Только что говорить бабушке? Правильно ли это будет? Возможно ли от себя убежать? Нет. Понял Митька: и в городе тоже будет преследовать это ужасное чувство. Никуда от него не скроешься, никуда не денешься. С этим теперь как-то нужно жить.
А может, пойти к Володьке и извиниться? Митька задумался. Даже как-то легче стало на душе от этой мысли. А простит ли? Станет ли вообще слушать и разговаривать?
5.
Митька припомнил, как в прошлом году он привёз из города старый бинокль. Отец разрешил взять с собой: ему он был не нужен и без дела стоял на полке. Володька пришёл в полный восторг.
– Вот это вещь! – хвалил он, не выпуская из рук драгоценную игрушку. – Ночью луну разглядывать будем.
– Зачем – луну? – не понял Митька.
– Давно хочу узнать, кто там на ней живёт, – пояснил Володька.
– Далеко так бинокль не возьмёт, – предположил Митька. – Телескоп нужен.
Володька будто усомнился:
– Пробовал?
– Нет, – пожал плечами Митька. – Как-то в голову не приходило.
– Не знаешь, а говоришь, – Володька направил бинокль на крону дерева. – Разглядим. Никуда она от нас не денется. Вдоль и поперёк изучим.
– Как ты её с обратной стороны изучать собрался?
Володька разглядывал дерево, улыбался:
– Каждый листочек как на ладони. Даже паука присмотрел. И паутину егошнюю. Во – прибор! – показал большой палец.
– Ну… я не знаю, – всё ещё сомневался Митька.
Володька запрокинул голову, будто сквозь пелену облаков уже изучал невидимую луну. Вынул из кармана свиной клык, пообещал Митьке:
– Отдам не глядя, если ничего не выйдет.
– Зачем он мне?
– Девчонок пугать. Знаешь, как визжат, даже старшеклассницы, – Володька засмеялся. – Не у каждого такой клык есть, а в городе и подавно. Покажешь в классе – ребята обзавидуются, – и, поразмыслив, добавил: – Забирай так. Я себе ещё раздобуду.
Вечером друзья отправились к Володькиному дому. С его чердака удобнее забраться на крышу, и скат не такой крутой – не так страшно. Митькины бабушка с дедушкой уж точно не позволили бы им забраться невесть куда, да ещё ночью. А здесь, у Володьки, никто и не ведает, чем друзья занимаются, даже родители. Володька знает, как незаметно пробраться на чердак.
– Ну вот, – сказал он, – отсюда мы шагов на тридцать ближе к луне. Уже плюс.
«Почему на тридцать? – подумал Митька, посмотрев вниз, и решил для себя: – Наверное, Володька считал шаги, пока мы шли по коридору и взбирались по чердаку».
Показалась соседская девчонка Варька.
– Чего это вы там делаете? – спросила она.
– Домового из трубы выманиваем, – улыбнулся Володька.
– Так я и поверила. Ври больше.
Мальчишки захохотали.
– Неужто бинокль? – углядела девчонка у них в руках прибор.
– Ишь, глазастая, – сказал Володька.
– Ещё какая, – не обиделась девочка. – Иголку в стоге сена найду. Дайте бинокль поглядеть.
Володька нахмурил бровь:
– Ещё чего.
– Вам жалко, что ли? – не отставала Варька.
– А если сломаешь? – Митька тоже для приличия сделал серьёзный вид.
Девчонка вмиг нашла, чем возразить:
– Так что, он у вас игрушечный, что ли? Из пластмассы?
– Варька! – Володька попытался осадить её. – Вот всегда так: где что случись – и ты рядом.
– Виновата я, что ты напротив нас живёшь, – будто оправдываясь, сказала девочка и вдруг вспомнила: – А хотите, я сгущёнки принесу? Мамка наварила.
– Нужна нам твоя сгущёнка. – Володька важно прошёлся по крыше, как пират по палубе корабля. – Этим нас не удивишь.
Варька ладонью подпёрла подбородок, призадумалась:
– Тогда… тогда я вам свой секретик покажу. Только вам двоим…
– Какой такой секретик? – заинтересовался Митька.
– Утром узнаете, – пообещала девчонка.
– Ладно, – как будто нехотя согласился Володька, и тут же добавил: – А сгущёнку свою, так уж и быть, неси. И сама к нам взбирайся.
Варька побежала домой, а Володька быстро спустился на землю, поджидая соседку. Когда она вернулась, оба забрались на крышу. Варька не обманула: принесла литровую бутылку сгущёнки. Мальчишки принялись за лакомство. Бинокль, как у отважного морепроходца, висел у Володьки на груди.
– Вкусная, – похвалил Митька сгущёнку. – Никогда не пробовал такой – в бутылке из-под лимонада.
– Мамка на продажу наварила, – пояснила Варька. – Утром в район собралась. На рынок.
– Недосчитается одной!
– Не хватится, – успокоила Варька. – Много наготовила. Одна где затеряется – и не заметишь.
– Хорошо, когда корова своя, – по-деловому рассуждал Володька. – Молока хоть отбавляй. И творог свой. И сметана с маслом. И сгущёнки вари сколько душе угодно!
– Ага. А сена сколько надо!.. Сенокос никто не отменял! – подхватила девочка. – Уморишься. Это тебе не огород полить.
– Много сена надо? – спросил Митька.
– Мы ещё кроликов держим, так что много, – вздохнула Варька. – Ушастые тоже не меньше коровы любой едят.
За разговором не заметили, как на небе появилась луна. Володька поднёс бинокль к переносице и принялся внимательно изучать спутник Земли.
– Ну? – выдохнул Митька, которому не терпелось перехватить бинокль.
– Подожди, – не сразу ответил друг.
– Чего там? – Варька тоже уставилась в небо.
Володька долго смотрел через бинокль на луну, чего-то ждал затаив дыхание, на вопросы не отвечал, лишь дёргал плечом в ответ на тычки ребят, а сам будто боялся шелохнуться. Наконец тихо, растягивая слова, произнёс:
– Во-о-от они…
– Кто? – тревожно шепнула Варька.
– Дай посмотрю! – Митька опять потянулся к биноклю.
– Не спеши, – Володька повёл плечом. – Ты гляди, чё творят…
– Чего?
– Маршируют… как оловянные солдатики, – как-то спокойно отвечал Володька. – Митинг, что ли, у них?
Варька не выдержала: взявшись за бинокль, потянула его на себя, – и Володькина шея с ремешком наклонилась в её сторону. Затаив дыханье, девочка принялась разглядывать луну.
– Где митинг? Никого не вижу.
– Лучше смотри.
– Да нет никого, – расстроилась соседка.
– Мне!.. Мне дайте! – крикнул Митька.
Володька снял со своей шеи бинокль и протянул прибор другу.
– И правда, луну и то плохо видно. Где там солдатики на митинге? – в Митькином голосе слышалось разочарование.
На улице было тихо, только кузнечики стрекотали. Летняя ночная тишина особая – приятно пугающая. Задохнуться можно от такой тишины. Сядешь на лавку эдакой ночью – и будто один ты во всём мире, и нет до тебя никому дела. А утро ещё так далеко! И все заботы и проблемы в сторону отходят, будто и нет их больше. Вся суета, все невзгоды дожидаются светлого дня. А ночью… В эту тихую лунную ночь ты один на земле. Только букашки стрекочут в траве, только ночная птица пролетит, выискивая кого-то. Ночью и думается лучше, спокойнее.
– Кто там был, на луне? – не унималась Варька. – Как выглядели хоть? Зелёненькие?
Володька не ответил. Молча забрал у Митьки бинокль, вновь уставился в небо.
– Плясать стали, – погодя немного, сказал. – Праздник, видать, какой у них. А один… Вот… вот… вот… – Володька регулировал кратность бинокля. – Точно, тот один на скрипке играет.
– Врёшь! – выпалила Варька, опять хватаясь за бинокль. Она с жадностью уставилась в ночную темноту звёздного океана. – Ну нет же никого!
– Не видишь, это не значит, что нет, – невозмутимо сказал Володька. – Может, их только и могут разглядеть… избранные.
Внизу у дома уж минут десять как появился Варькин брат Степан. Он стоял у самого забора и подслушивал разговор, пока его не заметили.
– Тебе чего здесь надо? – крикнул Володька, высмотрев с крыши Степана.
– Варька, ступай домой. Мать зовёт! – не ответив, велел тот сестре.
– Зачем? – подала голос девочка.
– Ты сгущёнку утащила? – строго крикнул Степан.
– Вот ещё, – пробовала отпереться та.
– Не хитри. Я всё видел! – напирал брат.
Были они с Варькой из двойни. Но настолько разные! Не похожи совсем ни лицом, ни тем более характером.
– Наябедничал уже, – вздохнула Варька и собралась спускаться с крыши.
– Покажешь завтра секрет? – напомнил ей Митька.
– Обещала же, – улыбнулась та.
Митька посмотрел на Володьку: тот, по-прежнему наблюдая за луной, всем своим видом выказывал, что причастен к какой-то тайне, доступной только посвященным. Правда, кого он там увидел? Или забавы ради пытался их разыграть? Пойми его... Кто их, рыжих, знает?
– Варька! Варька-а!.. – со двора вновь раздался голос Степана.
Володька обернулся и заметил возле входа на чердак притихшую девчонку. Деваться некуда: надо отправить её домой, иначе брат не отстанет. И Володька помог ей спуститься с крыши.
Ночь опять окутала друзей, оставшихся вдвоём, тишиной и свежестью. Мальчишки ещё чуток посидели под луной и тоже отправились по домам.
А Варька не обманула! На следующее утро повела ребят показывать свой секретик. Шли на окраину села к старому колодцу. Когда-то там стояла изба, но хозяева умерли, дети с внуками разъехались по городам. Без присмотра она и сгорела. Мешал кому дом тот или какие другие обстоятельства – ребята не ведали. Давно это было, место бурьяном поросло. И лишь прогнивший колодец напоминал, что и здесь когда-то люди брали воду.
Именно туда и протоптала едва приметную тропку Варька.
– Всё, пришли, – улыбнулась девочка, глаза её загадочно засияли. – Только вам двоим показываю. Храните секретик в тайне!
Варька присела на корточки и ладонями указала на тайник. Это была неглубокая ямка, в которой хранились алые бусы, синие камушки, бумажные модницы, вырезанные со страниц женских журналов, губная помада, заколка, обрывок открытки с изображением моря, дюжина почтовых марок. Тайник был укрыт зелёным стёклышком от лимонадной бутылки и утрамбован по краям землёй.
Варька вынула бусы:
– Красивые, правда?
– Так и знал, что ничего серьёзного, – буркнул Володька. – Девичьи штучки.
– Я вам секретик открыла, а вы… Неблагодарные, – обиделась Варька.
– В самом деле, чего ты? – Митька протянул другу почтовую марку. – Отец такие в детстве коллекционировал. Говорил, редкие экземпляры больших денег стоят.
– Можете взять по одной, – разрешила Варька.
Мальчишки принялись выбирать лучшую, по их мнению, марку.
– Ага! – выкрикнул, показавшись из зарослей высокой травы, Степан. – Вот кто у родителей вещи тырит!
– Кто – тырит? Они им не нужны, – Варька не на шутку рассердилась на такое обвинение.
– Так и скажем: тырит! – задиристо засмеялся её брат.
Варька нахмурилась пуще прежнего.
– Прекратишь когда-нибудь следить за мной?! Как хвост повсюду ходишь!
– Хочу и слежу, – нагло ответил тот. – И ничего ты мне не сделаешь.
– Она не сделает, а я сделаю! – с вызовом сказал Володька и двинулся к Варькиному брату.
Степан струсил, бросился к дороге через густую заросль травы, обзывая ребят на бегу.
– Скажу отцу, он тебе задаст! – угрожал паренёк. – Покажет!.. Всем покажет, как руки распускать!
– Иди уже! – топнула ногой Варька. – Не позорься!
– Хорошо, что вы со Стёпкой совсем не похожи, – сказал Володька. – А то… не разговаривал бы сейчас с тобой.
– Это почему ещё?
– Не терплю ябед и предателей, – пояснил Володька. – А его… Стёпку твоего… когда-нибудь стукну! Допрыгается!
– Если только разок и не больно, – согласилась Варька. – Может, и на пользу ему будет.
6.
Вот уже, как два часа Митька сидел у пруда в полном одиночестве. В очередной раз тяжело вздыхая, мысленно корил себя за то, что предал Володьку и дал перед Жоркой с его приятелями слабину.
Задумчивый Митька поднял с песка камешек, хотел было запустить в пруд, но передумал: рука его безвольно опустилась. Опять на душе у него с новой силой заскребли кошки. Неужели не помирятся они с Володькой? Неужели так никогда и не помирятся? От этой мысли Митьке хотелось выть.
Послышалось коровье мычанье и окрик пастуха Кузьмы: старик вёл стадо на водопой. Рядом, вывалив язык, носилась дворняга Найда. Митька глянул на приближающихся телят, коз и крупных быков, вздохнул: выходит, честный разговор с самим собой подошёл к концу.
– А ну, ить! Держим строй! Ать-два! – громко командовал Кузьма. – Не расходимся!
Стадо послушно чуть ли не нога в ногу шло впереди старика. Одни коровы приблизились к пруду, зашли в воду, чтобы утолить жажду. Другие – те, что остались в сторонке, – стояли, прогоняя хвостом назойливых слепней. Третьи, прожорливые, разбрелись по берегу пруда в поисках травы.
Кузьма остановился рядом с Митькой, закурил махорку, тут же тёрся молодой козлёнок и блеял.
– А ты… чего тут один? – спросил старик Митьку. – Рыбы здесь нет. Место такое… Купаться здесь лягушата и те побрезгуют.
– Я не купаться пришёл, – буркнул Митька, это получилось у него резко, с раздражением, и он, испугавшись такой интонации, уже мягче спросил, кивнув на козлёнка: – Чего не уймётся никак? Маленький, а шуму…
– А что с того, что маленький? – усмехнулся Кузьма, пыхнув махорочным дымком. – Такой же живой, как и мы с тобой. И права егошние такие же, как и у других в стаде. Хочет – поёт, хочет – травку щиплет. Кто запретит?
– Устал, поди?.. Вон как надрывается.
– Мамку ищет, – пояснил Кузьма.
– И где она?
– Думается, что шкура иёшняя на заборе сохнет.
– А? – не понял парень.
– Вчерась ногу повредила. Макарьевых бык копытом придавил. Вымахал балбес, а ума – с грецкий орех. Мучение одно с таким наглецом. – Кузьма перевёл взгляд на крупного пятнистого быка, что стоял поодаль. Бык, будто в подтверждение слов пастуха, двинулся к воде, расталкивая всех на своём пути.
– Кнутом бы ему по заднице, чтоб неповадно было, – посоветовал Митька.
– А ты… чьих будешь, малец? – вдруг спросил старик, с любопытством разглядывая паренька.
– А то вы не знаете, – удивился Митька и даже немного обиделся.
– Дэк… не припоминаю. Лицо знакомо, вижу. А как звать – не скажу, – отвечал Кузьма. – Не обессудь. Память, краса-девица, подводить стала. Ноги ишо ходют, а лица распознаю с трудом. Так чьих, говоришь, ты?..
– Местный я, – попытался выкрутиться Митька: совсем не хотелось разглагольствовать с Кузьмой, настроение не то.
– Не бреши мне! – пастух оценивающе осмотрел всю Митькину фигурку. – С памятью я хоть не в ладах, а наших деревенских мальчишек всех знаю от мала до велика. По имени, может, и не скажу. Но без ошибки назову, чьих он будет! Своих всех в лицо знаю.
– Прокофьев я. Димка, – признался паренёк.
– Гаврилыча внук, получается?
– Получается, что так. Знаете дедушку?
– Спрашиваешь! – ухмыльнулся Кузьма. – Пацанятами на току зерно молотили вместе с бабами не один год. Уж после на комбайн пересели. Как уборочная – с утра до ночи в поле. И Тамару, бабушку твою, знаю хорошо. И Валерку с Оксанкой. И Петра Гавриловича. Всех знаю. Ишо бы!
– Петра Гавриловича? Хм, серьёзно?.. Подумаешь… Велика честь ему. – Митька почесал ногу, которую сегодня утром пернатый разбойник умудрился клюнуть. – Обычная птица.
– Не скажи, – не согласился Кузьма. – Смелость она ить у каждого уважение всколыхнёт. Что в людях, что в живности какой. Даже врага своего и то, случается, за смелость уважаешь. И правильно. Не каждый храбрым нравом может похвастаться, – докурив, старик прокашлялся и продолжил: – Порой где смолчишь, заприметив несправедливость. И то молчание будто бельмо тебе на глазу, покоя оно не даёт. А другой человек и начальству не побоится нос утереть, если оно не право. А уж ежели во благо других готов голову на отсеченье отдать… рази может не вызвать восхищения поступок этот?.. – Старик Кузьма перевёл взгляд на быка Макарьевых: тот стоял поодаль от всех, смотрел на воду. – Оболтус, ишь! А ты, парень, не гляди на него, что большой. Рази это пример? Маленького и слабого каждый обидеть может. Лиха ли победа?.. А вот когда маленький большому усы в кулак сожмёт, да поделом, тогда да-а… Совсем другой разговор… Не зря народ петуха твово Гаврилычем величает. Хоть в шутку, а и то приятно. Сам говоришь: птица обычная. А попробуй-ка курочек тронь его! Любого пса, поджав хвост, уносить ноги заставит! Гребень Гаврилычу за отвагу не раз рвали. Но храбрость не уймёшь! А после того как Гаврилыч козла проучил, я без уважения на него глядеть не могу. Это ж надо... – Кузьма кивнул на быка: – Этому бы ишо показал, где гуси-лебеди зимуют. Не гляди, что большой и рогатый! Струсит, ядрён его в дышло. Уж я-то знаю!
Митька вспомнил петуха. И чего он в самом деле так его принижает и борется с ним? Радоваться Митька должен, что у бабки с дедом такой отважный петух! Всем петухам петух! В деревне его по имени-отчеству величают. А он, Митька, войну с ним ведёт. Разве ж это дело?! Да и в чём петух перед ним виноват? Тем, что Митька первым в него мячом запустил, а тот не струсил и дал отпор? Да, не струсил петух тогда! А Митька сегодня на Володькиных глазах струсил. И опять стыдно стало Митьке – ещё и перед петухом. Вон как за курочек заступается, верно старик подметил, не жалея себя. А он, Митька… Эх, за друга не вступился: поджав трусливо хвост, глядел, как его избивают втроём. Неприятен Митьке бык? А ведь и сам он такой же, ничем не лучше вредного глупого быка. А случись чего – и тут же в кусты. Я, мол, не я, и корова не моя. А пойти к Володьке и извиниться – на это духу не хватает. И в этом Митька – трус! Коленки трясутся, как у серенького зайчика! Далеко Митьке до Петра Гавриловича! Ох, как далеко!
Тяжко было даже мысленно соглашаться с такими обвинениями. Собрался Митька с силами, решил Володьку найти.
– Пойду и извинюсь, – сказал вслух сам себе и встал с травы.
– Чего говоришь? – не понял Кузьма.
– Ничего, дедушка. Отдыхайте. Пойду я к дому ближе, – посвящать в эту историю пастуха Митьке не хотелось.
– Поспешай не торопясь, – только и сказал Кузьма.
7.
Митька направился быстрым шагом домой. Для себя он решил: сегодня же помирится с петухом, а уж завтра… А завтра с утра пораньше – сразу к Володьке. От этой мысли на мгновение Митьке стало легче.
«Самых лучших семян и зёрен петуху дам. Червей навозных накопаю. Нужно будет – светлянки наловлю зыбкой. Куры рыбёшку эту любят, – размышлял на ходу Митька. – Ничего. Помиримся и с Петром Гавриловичем, и с Володькой. Обязательно помиримся».
Митька вошёл во двор. Кур во дворе не было. Обычно бабушка так рано их не загоняет. А ведь из-за его жалобы Петра Гавриловича сегодня лишили прогулки и заперли в сарае. Куры, поди, затосковали и сами запросились на ночлег. Разделить неприятную участь со своим Петей. Куда они без него?
Первым делом Митька подошёл к сараю, заглянул в щель: так и есть – куры на шесте. Слабый свет падал из маленького окна. А петуха не было видно. Наверное, сидит сейчас в тёмном углу и точит на Митьку от обиды большой клюв.
«Ничего, – решил паренёк. – Ещё с ладони будет зёрнышки брать! Завтра его огурцом угощу. И семечек жареных куплю – объедение!»
Митька вошёл в дом. Дедушка сидел за столом, ужинал.
– От он! Гроза улиц! – едва завидев на пороге внука, объявил дед.
– Будто сам в его годы счёт времени знал! – заступилась бабушка. – Ишо поздней приходил! Затемно.
– А я – чего? Я ить ничего, – миролюбиво ответил старик. – Голодный, небось.
– Откуда ж ей, крошке, во рту взяться, коли целый день на ногах, – сказала бабушка.
– Бегай, пока бегается, – рассудил дедушка. – Оно и рад бы побегать сейчас, попрыгать солдатиком оловянным… Дык ноги не слушаются.
– А тебе бы всё до седых волос козлёнком молодым скакать, – укорила бабушка, а сама, проходя мимо внука, легонько подтолкнула его к умывальнику.
Митька намылил ладони мылом, сполоснул холодной водой, вытер полотенцем и уселся за стол.
– Генка Трищёкий захаживал, – сказал дедушка. – Тот ишо проныра... Подумать не успеешь, а уже наперёд знает обо всём.
– Почему его Трищёким зовут? – поинтересовался Митька.
– Ест в три горла. Кашалот хромой! – ругнулась бабушка. – Не желудок, а бездонная яма, – и поставила на стол тарелку супа, пододвинула внуку сметаны. – Чего Генка хотел?
– А петуха просил. За любые деньги, говорит, куплю. Не губи, мол, бойца такого. Двух несушек предлагал на обмен и петуха свово щипленого.
– Ну, и согласился бы. Чего ты? – бабушка непонимающе уставилась на деда.
– Не прижился бы он там. Знаю, – твёрдо сказал дед. – От тоски исхудал бы весь... Да и как бы народ его величать стал? Пётр Геннадьевич?.. Глупо.
– Так и говори: не захотел сам. А то – не прижился бы!.. Ей, птице, что! Где кормят – там и дом. Крыша над головой не течёт – уже хорошо, – толковала бабушка.
Митька слушал их разговор молча, наконец у него закралась догадка.
– Чего это вы? – он замер с ложкой в руках.
– А ты кушай-кушай, набирайся сил. Индейцы у врага свово лютого сердце ели и храбрыми становились. На медведя голыми руками шли. Так и ты, – сказал дедушка. – Заполучишь Петькиной силы, всех мальчишек во дворе на лопатки положишь. Помяни моё слово.
– Нашёл чему парня учить! – заворчала бабушка.
– А чего? Так и есть, – дедушка, сдвинув бровь, добавил: – К бревну, значит, поднёс его… вытянул он шею, замер. Не шелохнулся даже. Всё ить понимал. Ишо бы! Любая живность погибель предчувствует. Телята и те плачут. А наш до последней секунды горд был, даже веко не прикрыл... Жалко. Ишо бы! Но дурить тоже незачем. Сроду на людей не кидался, а тут… Внучка – и обижать. Нехитро дело – и в глаз угодил бы. Э, нет! Виноват сам, – дедушка кивнул на кастрюлю. – Там ему и место.
Только теперь Митька догадался, о ком шла речь. В тарелке среди картошки и капусты лежало куриное мясо.
Паренёк, отодвинув суп, молча вышел из-за стола. Во дворе у самого забора стоял тот самый чурбак, на котором попрощался с жизнью отважный Пётр Гаврилович. Видны были капли крови и прилипшие к дереву перья. Митька присел на ступеньки. Как же так?! Ведь это он виноват – Митька, а не… Сердце кольнула несправедливость. Натерпевшись за весь день поругания самого себя, постыдных мыслей и прочего укора, Митькина детская душа не выдержала. Паренёк положил голову на согнутые в коленях локти и тихонько заплакал.
О жестоком неравенстве, коварстве, трусости и предательстве он знал уже не понаслышке. Сердце теребили жгучая обида и понимание того, что нельзя ничего исправить. Жизнь – это не разбитая ваза, которую можно склеить. Даже у самой крохотной букашки жизнь одна. И нет ничего дороже и ценнее самой жизни. Извиниться всегда можно, даже трусость искупить кровью… А оборванную жизнь… Это не кубик-рубик – не склеишь и не соберёшь. Митька ещё раз посмотрел на старый чурбак, на котором виднелась застывшая кровь, на глазах вновь блеснули горькой обиды слёзы.
|
