| |
Он жил вне быта, только русским словом...»
В. Костров
Одно из произведений автора второго века нашей эры Апулея называется «Апология, или Речь в защиту самого себя от обвинения в магии». В то время занятия магией с преступными целями запрещались под страхом смертной казни. Апулей на суде сумел с помощью озвученных фактов блестяще доказать свою невиновность.
Об его апологии, речи в защиту самого себя, вспомнилось после прочтения книги Людмилы Дербиной «Всё вещало нам грозную драму…» (Вельск, 2001 г., тираж 2000 экз.). Это книга воспоминаний о Рубцове, написанная женщиной, которую поэт любил и которая виновна в его гибели. По сути своей книга Дербиной тоже апология, где лейтмотивом сквозь весь текст, нарастая к окончанию, проходит тема судьбы, рока – неизбежности «грозной драмы».
Так что же такое – рок, судьба?..
Приведу верное, на мой взгляд, суждение философа, поэта, публициста и критика Владимира Соловьёва (1853 – 1900) из статьи «Судьба Пушкина». Цитата обширная, но она стоит того, чтобы привести её полностью: «Есть нечто, называемое судьбой, – предмет хотя не материальный, но тем не менее вполне действительный. Я разумею пока под судьбою тот факт, что ход и исход нашей жизни зависит от чего-то, кроме нас самих, от какой-то превозмогающей необходимости, которой мы волей-неволей должны подчиниться. Как факт, это бесспорно; существование судьбы в этом смысле признаётся всеми мыслящими людьми, независимо от различия взглядов и степеней образования. Слишком очевидно, что власть человека, хотя бы самого упорного и энергичного, над ходом и исходом его жизни имеет очень тесные пределы. Но вместе с тем легко усмотреть, что власть судьбы над человеком при всей своей несокрушимой извне силе обусловлена, однако, изнутри деятельным и личным соучастием самого человека».
И ещё одна цитата: «…есть люди и события, на которых действие судьбы особенно явно и ощутительно; их прямо и называют роковыми…».
Здесь именно тот случай.
Девятнадцатого января исполняется пятьдесят пять лет со дня гибели Николая Рубцова.
Рубцов сейчас самый издаваемый поэт в России, стал национальным достоянием в русской поэзии. И это даёт основание сказать: в его судьбе всё не случайно.
Ещё задолго до знакомства с гениальным лириком в стихотворении «Ревность» Людмилой Дербиной были написаны строки:
Когда-нибудь в пылу азарта
взовьюсь я ведьмой из трубы
и перепутаю все карты
твоей блистательной судьбы!
Строки оказались пророческими, как и строка Рубцова: «Я умру в крещенские морозы…».
Если бы эти пророчества были написаны другими людьми, не связанными между собой произошедшей трагедией, то бессмысленно было б усматривать здесь судьбоносную связь, но строки написаны двумя поэтами, чьи жизненные пути свели их вместе. А поэтам даётся пророческая интуиция.
Как бы ни относиться к Дербиной, но поэтический талант её признавал сам Рубцов. Достаточно прочитать его рецензию на рукопись книги стихов Людмилы Дербиной «Крушина». В книге воспоминаний текст рецензии приведён полностью. Ограничусь лишь двумя абзацами:
«То, что стихи Людмилы Дербиной талантливы, вряд ли у кого может вызвать сомнение. Если не сразу, то постепенно, но всё равно её стихи глубоко впечатляют, завладевают сердцем и запоминаются. Пусть запоминаются не всегда построчно, но в целом, ещё как один чистый и взволнованный голос русской лирической поэзии. Здесь мы имеем дело с поэзией живой и ясной…
…В целом же рукопись Людмилы Дербиной под названием «Крушина», предназначенная для издания в нашем Северо-Западном издательстве, заслуживает без преувеличения высокой и благодарной оценки в смысле свежести, оригинальности, силы поэзии, и такие стихи надо читать и печатать, как можно больше и доброжелательней».
Рубцов, как известно, судил о творчестве коллег по цеху строго, но справедливо, не занижая планки, а здесь заметно и благородство его души в отношении к таланту автора.
Этот отзыв практически открывал Дербиной путь в литературу. Но «путь в литературу», совсем другой и спустя длительный срок, ей открыла книга воспоминаний о Рубцове (всё же, помог Николай Михайлович).
Но, как ни вспоминай, всё равно получается магический ритуал вокруг да около трагедии. «Лёгких и дешёвых расчётов с совестью не бывает» – я снова процитировал Соловьёва. От судьбы, как говорится, не уйдёшь.
Хочу воздать должное художнику, оформившему обложку книги Л. Дербиной «Всё вещало нам грозную драму…». Осознанно или интуитивно он отразил в оформлении обложки суть этой книги. На чёрном фоне – белыми буквами имя автора; на белом фоне – чёрными буквами «Воспоминания о Рубцове». Обеление и очернение. На это нельзя не обратить внимания. Художник правильно понял замысел книги воспоминаний, а разделял ли он позицию автора, бог весть.
Кстати, портрет Рубцова на обложке на фоне зимней Вологды – замечательный. Скупыми средствами художнику удалось передать его беззащитность перед «роком событий» и связь с силами высшими, наделившими своего избранника неповторимым поэтическим даром.
Читая «Воспоминания о Рубцове» Людмилы Дербиной, приходишь к выводу, что написаны они умным, весьма расчётливым человеком, с целью доказать, прежде всего, самой себе, неизбежность рокового поступка, обелить себя в своих глазах и в глазах читателей. К тому же, становится легче, когда изливаешь всё наболевшее на бумаге.
В книге помимо воспоминаний, публиковавшихся ранее в столичных изданиях, помещено также мнение специалистов в области судебной медицины, датированное две тысячи первым годом. Они, на основе проведённого исследования копии приговора по уголовному делу и других документов, связанных с убийством Николая Рубцова, взяли на себя труд предположить, что смерти от механической асфиксии не было; поэт мог умереть от возникшей в результате борьбы «острой сердечной недостаточности».
Возникает вопрос: а что же тогда делали налитые яростью пальцы на горле поэта? И было ли всё «в пылу азарта» именно так, как изложила Дербина? Одна маленькая деталь, и карточный домик выстроенных мнений специалистов неминуемо обрушится.
Но, как ложь, повторённая многократно, становится «правдой», не будучи ею, так и мнения-предположения, тиражируемые средствами массовой информации, делают своё неблаговидное дело. Неблаговидное потому, что уж очень кому-то хочется очернить образ поэта.
«Вот и в моей жизни, после страшных лет травли, оскорблений появился какой-то проблеск, надежда на то, что в смерти Николая Рубцова я виновата только косвенно», – так пишет в своей книге Дербина.
И надо сказать, нашлись те, кого она смогла убедить в своей всего лишь «косвенной» виновности, возможно, и художника, коль скоро обложку книги, как правило, согласовывают с автором.
При чтении книги Дербиной вспомнилась давно осевшая в памяти фраза, что часто из двух влюблённых любит по-настоящему один, а второй лишь позволяет себя любить. Здесь именно тот случай, и понятно кто есть кто. Даже в последние мгновения жизни поэт успел сказать: «Люда, прости! Люда, я люблю тебя! Люда, я тебя люблю!». Ответного признания и прощения не последовало. Вместо него пальцы Дербиной «теребили», как она пишет, горло поэта. «Теребили» и довершили то, что подспудно сидело в мозгах.
«Если он смог прокричать три фразы подряд, значит, его настоящее твёрдое ребристое дыхательное горло было свободным. Я только оцарапала над ним кожу. Сейчас я думаю, что в потасовке ему стало плохо с сердцем, и он испугался, что может умереть. Потому и закричал, чтобы остановить меня» (Дербина).
Что тут скажешь? Апология Дербиной в собственных глазах состоялась.
Любящий человек так не напишет. Любящий человек и жил бы без попыток оправдать себя, с осознанием своей вины, раз уж так всё получилось, не искал бы способов от неё избавиться, называя вину косвенной и заглушая голос недремлющей совести.
Не секрет, что поэтов любить тяжело, они непредсказуемы, у них есть степень свободы, называемая поэзией, поступиться которой поэты не в силах.
И редкая из женщин понимает, что покуситься на степень свободы того, кто «слышит печальные звуки, которых не слышит никто,..» –всё равно что лишить певца голоса, художника – зрения, пианиста-виртуоза – пальцев. Но тут другой случай. Избранница Рубцова в силу присущего и ей поэтического дара прекрасно понимала значение поэзии в жизни поэтов, тем более того, с кем на полтора роковых года связала её судьба, пославшая их друг другу.
Среди множества страниц, в качестве доказательства, что всё вещало им «грозную драму», описывающих тёмные стороны жизни с Рубцовым, в книге есть и несколько светлых страниц, где поэт доверяет любимой женщине своё сокровенное. Не знал, не мог предвидеть Николай Михайлович, что каждое, неосторожно сказанное, грубое слово надёжно осядет в её памяти и будет служить контрастом ко всем этим добрым, светлым страницам.
В книге воспоминаний о Рубцове есть стихотворение, в котором и отразилась как в зеркале мысль, заключённая в осевшей в памяти фразе: часто из двух влюблённых любит по-настоящему один, а второй лишь позволяет себя любить:
Верхушки деревьев и небо
В твоём отразились окне…
Ты был на Земле или не был?
Иль жутко пригрезился мне?
Так значит, навечно разлука?
Так значит, ни разу теперь
не вздрогну от лёгкого стука,
не кинусь распахивать дверь?
Целуя меня и дождинки
смешно отирая с бровей,
не скажешь: «Промокли ботинки», –
не скинешь их тут, у дверей.
Какая тоска неотвратно
гнала тебя в слякоть и тьму,
мне было тогда непонятно,
я это позднее пойму.
Какая враждебная сила
бросала ко мне на порог?
Ты видел: тебя не любила,
не видеть ты это не мог.
Не видеть не мог, как мгновенно
гасил моей радости всплеск
в глазах твоих столь непременный,
хмельной неестественный блеск.
И сразу с ревнивою силой
ты жёг меня тысячью жал:
«Всё знаю! Ты мне изменила!
Он где?! Притаился, сбежал?!»
Тарелки, стаканы, кастрюли
летели в меня напрямик
не то, чтоб со скоростью пули,
но всё ж долетали за миг.
Потом после всех перебранок
сидел тяжело над столом,
как грустная птица-подранок
с простреленным насмерть крылом.
В душе моей жалость кричала,
но, спрятавшись в сумрак угла,
я тупо, упрямо молчала
(я тоже подранок была).
Хотелось не выдать страданье,
подняться, уйти, убрести.
Но чудилось, будто рыданье,
и голос твой: «Люда, прости!»
Прощала и всё ж не простила!
(Ужель моя суть не светла?)
За то, что тебя не любила,
но жить без тебя не могла,
за то, что мы оба страдальцы
(теперь уж прости – не прости),
слепые безумные пальцы
на певческом горле свести
рванулась…
Как говорится: ни убавить, ни прибавить. Да, не любила.
Поэту свойственно чувствовать фальшь, отсюда и ревность Рубцова.
Нелюбовь имеет свойство накапливаться и, дойдя до известного предела, в минуты роковые, завершается преступлением. Любящий человек в такой ситуации беззащитен.
Рубцов был убит любимой женщиной.
Два сильных характера – мужской и женский – под стать друг другу.
Поэт слишком открытая система, в которую входят токи не только земные, но и небесные. Перенапряжение душевных сил диктует подчас неадекватное поведение. В эти неадекватные минуты «меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». А люди, вовлечённые, всосанные, в воронку событий, связанных с гибелью гениальной личности, навсегда остаются в этой «воронке»; и виновники гибели не в силах выбраться из неё, обелить себя, как бы им этого ни хотелось…
В статье «Судьба Пушкина» Владимир Соловьёв делает вывод, что, завершись дуэль Пушкина и Дантеса иначе – смертью противника поэта, это было бы для Пушкина жизненной катастрофой: «Не мог бы он с такою тяжестью на душе по-прежнему привольно подниматься на вершины вдохновения для «звуков сладких и молитв»; не мог бы он с кровью нечистой человеческой жертвы на руках приносить священную жертву светлому божеству поэзии; для нарушителя нравственного закона нельзя уже было чувствовать себя царём нал толпою и для невольника страсти – свободным пророческим глаголом жечь сердца людей. При той высоте духа, которая была ему доступна и которую так явно открыли его последние мгновения, лёгких и дешёвых расчётов с совестью не бывает…
…Пушкин после катастрофы жил бы только для дела личного душеспасения, а не для прежнего служения чистой поэзии».
Дело личного душеспасения досталось Дербиной, а могло достаться Рубцову, завершись их «дуэль» иначе.
И как тут снова не согласиться с Владимиром Соловьёвым: «Судьба вообще не есть простая стихия, она разлагается на два элемента: высшее добро и высший разум, и присущая ей необходимость есть преодолевающая сила разумно-нравственного порядка, независимого от нас по существу, но воплощающегося в нашей жизни только через нашу собственную волю. А если так, то я думаю, что тёмное слово «судьба» лучше нам будет заменить ясным и определённым выражением – провидение божие».
Деяния судьбы, в случае с Рубцовым и Дербиной, достаточно убедительно показали, что всё произошло по её высшей воле. Каждому досталось своё: Рубцову – всенародная слава национального поэта, его убийце – тюремный срок и долгие и нелёгкие расчёты с совестью.
Судьба не признаёт вольного, «панибратского» с собой обращения.
Её бесполезно использовать в качестве чьего бы то ни было апологета, у неё свои, нет, не законы, а недоступные человеческому пониманию и подчинению предвидения…
На мой взгляд, самое беспристрастное описание жизни гениального лирика сделано его первым биографом вологодским писателем Вячеславом Белковым (1952 – 2006): «Только факты, документы, воспоминания. Ничего лишнего».
Заключая свою книгу «Жизнь Рубцова», он сделал неизбежный вывод: «Многие очевидцы отмечают, что в последние недели и месяцы жизни Рубцов выглядел больным, «безмерно уставшим человеком». У него были страхи и печальные предчувствия. Он часто думал о смерти, говорил о ней в стихах и с друзьями. Всё больше и больше накапливалась сакральная, судьбоносная энергия этих слов. И, наконец, такая нависла тяжесть, что слова не могли не воплотиться...».
И не случайно, даже символично, именно Вячеславу Белкову выпало в Троицын день 1991 года увидеть Людмилу Дербину (об этом есть упоминание и в её книге) у могилы Рубцова и зафиксировать впечатление от этой встречи: «…Она стояла истово, как будто молилась или повторяла про себя стихи. Почему-то подумалось: «наверное, библиотекарша, или учительница, или сама до таких лет стихи пишет…».
День был тёплый, ветерок слегка трогал стоявшую рядом берёзу. На могиле поэта, как всегда – цветы, конфеты, печенье…
Уходя, я постарался пройти так, чтобы увидеть лицо этой женщины. Увидел. Лицо как лицо. И она тоже взглянула на меня, искоса, внимательно.
И только тут я вдруг подумал, что это именно она…».
Гибель большого поэта с течением времени начинает ощущаться как общенациональная трагедия. Так произошло и происходит с Николаем Рубцовым. Вот уж действительно, «большое видится на расстоянье», как сказал его гениальный предшественник Сергей Есенин.
И в этом тоже видна рука судьбы или рука Бога, когда она, как скульптор, отсекает всё лишнее, и миру является совершенное произведение искусства или очищенный от наслоений быта образ отмеченного Божьим даром человека, успевшего, несмотря на краткость земного бытия, осуществить своё предназначение.
8 января 2026 г.
Эту статью я посвящаю Вячеславу Белкову, без него Вологда для меня неполная. |
|
