Этот тревожный образ великого классика Н.В.Гоголя едва ли когда уходил из контекста отечественной словесности, завораживая читателя магической искрометностью движения. В критические времена это проявлялось особенно ощутимо. Вот что утверждал русский философ и писатель В.Розанов в начале ХХ века: « Что же такое Гоголь? Кто он? Нет ключа к разгадке Гоголя… Замечательно, что в нем чувствуется присутствие этого необъяснимого ни теперь, но и когда-либо». Между тем сквозь эту густую таинственность в относительно спокойные периоды пробивались порою из глубин народного сознания едва прикрытые иронические реминисценции. В рассказе В.Шукшина «Срезал» монотонное чтение сына-ученика о загадочной «птице-тройки» у слушателя-отца вызвало неожиданно сомнение : ведь мчится-то она в светлое будущее и с кем? С этим пройдохой и аферистом Чичиковым, решившим скупить крымские земли за «мертвые души»?! Что-то здесь не так. Вопрос, обращенный за разъяснением к учителю литературы, поставил и его в ошеломляющий тупик: срезал напрочь.

Тем временем «на рессорах» российской истории поскрипывало все отчетливее, пока не взорвалось оглушительно и разрушающе: заманчивое в недалеком грядущем «светлое будущее» отлетело необратимо к неведомым горизонтам. «Разорванный в клочья воздух» набиравшей невероятную скорость бешеной тройки обнажил её путь взбудораженный и непредсказуемый. Включенная в контекст литературы нашего раскаленного времени, она стала едва ли не ключевым её образом, отсылающим к вопросам магистральным и жизненно выживающим: куда мы движемся в мире расколовшегося пространства, его невероятных технологий и атомных реакторов? Изменился ли генетически человек, его духовный мир и исконное назначение? Какова роль личности в наш трагический и вероломный век? Способна ли она повернуть ход истории и где предел её человеческим возможностям? В романе А.Варламова «Одсун» герой , детство и юность которого сформировались в 80-90- годы, пройдя через жестокие испытания, обращается с взыскательной речью к монументу Гоголя , воздвигнутому в центре Москвы: «Гоголь, Гоголь, кто вас выдумал и кто вы нам? Друг, враг, лазутчик, русский монархист или тайный украинофил? За что не любил вас Розанов, и знали ли вы, что в вашей стране произойдет? Как вы там сказали… Пушкин – это человек, каким он явится через 200 лет. Ну вот прошли эти 200 лет, вот всё исполнилось – и что : страну развалили, ограбили , обкорнали, дворцов себе понастроили, лживых попов наплодили – кто? Пушкины?.. И птица-тройка ваша дурацкая. А Русь святая, которую сторонятся другие народы? Сторонятся они, как же! Шарахаются от неё и гонят всюду! .. Вы даже вообразить не можете: ни одному русскому царю такое не снилось. И вам, Николай Васильевич, это всё как? Нравится? Мчится она неведомо куда. Ну, положим, не мчится, а ели тащится, только хотелось бы, пусть приблизительно, знать направление. Может, подскажете? Из выбранных мест в вашей переписке исключено». Но тройка молчит, не даёт ответа и только чудным звоном заливается её колокольчик, и «летит мимо всё, что ни есть на земле, и, косясь, сторонятся , дают ей дорогу другие народы и государства». Не поддается осмыслению героя этот безумный бег и «косой» взгляд, то ли настороженный, то ли удивленно обескураженный, уступающий ей поневоле широкую дорогу. Ведь по оценке других он - «болезнь века, недорослизм», его собственной - «лузер», неудачник, а с него же какой спрос? Впрочем, это скорее ироническое отношение, сквозь которое прорываются весьма корректные оценки вероломной эпохи: 80-90 –е годы детства и юности героя - время «невероятной жажды правды, под видом которой так опоили новой ложью, что до сих пор не возможно прийти в себя», из огромной толпы выхватывались «не самые умные и талантливые, а самые наглые, самоуверенные и грубые", и 2000-е с их трагическим украинским вопросом, которому выносится весьма любопытный вердикт («дело не в Путине, не в советском наследии, не в войне за Донбасс и даже не в газовой трубе», а украинском языке ) и многое другое.

Между тем путь героя извилист и непредсказуем: с веком наравне. Он – представитель интеллектуальной профессии, экстраординарный профессор филологии, отправляется, а попросту бежит, из взбаламученной столицы в Чехию читать лекции по истории постсоветского постмодернизма, но попадает в экстремальную ситуацию : в чужой стране никто не встретил, виза просрочена, живет на положении беглого у приютившего его священника. Иржи занимает дом немца, выселенного после окончания войны из Судетской земли, на которой 400 лет жили его предки, и покончившего с собой. Ситуация, которая не может не вызвать глубокие размышления над судьбами народов, получивших расплату за ошибки своих правителей. Украинская трагедия в таком контексте в романе ключевая. У героя даже возникает сакраментальная мысль: сейчас такое время, когда люди должны друг друга прощать и находить прощение в прошлом, «попытаться остановить идущий в разнос корабль». Но эта его спасительная христианская «дэза» не действует. Он – персонаж жестокого распада мирового пространства, не герой – философ или мыслитель, идущий впереди своего времени. Признание ущербности прошлого для него лишь точка отсчета некоего нового и неведомого и гоголевская тройка не выходит из инфернального круга. Впрочем, откуда понять до конца её роковой полет, приводивший в ужас даже великих классиков. С какой трепетностью либеральный прокурор у Достоевского, ведя дело Дмитрия Карамазова, обращается к аплодирующей ему иступленной публике: «Роковая наша тройка несется стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную беспардонную скачку». Накануне революции в предчувствии жестоких событий «трагический тенор эпохи» А.Блок надрывно взывает: «Летит степная кобылица ... Закат в крови… Останови!». И как исход уже случившегося, С.Есенин: «Всё укатилось под вихрем бойким/ Вот на такой же на бешеной тройке». Но на каких туманных верстах заблудилась эта искрометная тройка, и где остановится её ретивый бег – вопрос весьма проблематичный: творцы-пророки нынче в дефиците. История, рассказанная героем о себе в романе, завершается трагическим украинским майданом. В эпилоге он появляется в притче, возникшей из детской шалости о мальчике, которого забавные сверстники «во имя спасения мира» посылают носить воду гасить подземный черный огонь, стерегущий коварными инопланетянами. Теперь сам герой заливает через образовавшуюся щель спасительную воду. Но куда она попадает и кого спасает - вопрос остается открытым.

Литература подобна барометру, который чутко улавливает ритмические биотоки своего времени. Наша действительность, хаотичная и непредсказуемая, однозначных ответов не дает. Открытые финалы романов, разноречивые обобщения, совмещение неоднозначных исторических времен ориентируют скорее на углубленное и озабоченное размышление, апеллирующее к вечно пульсирующим проблемам человеческого бытия, идущих словно по замкнутому параболическому кругу. Так в романе В.Сорокина «Метель» доктор Горин, с трудом получивший дорогостоящую вакцину, едет спасать людей в глубокую провинцию. Но настоящее время предстает необычно: наряду с телефонами и прочими ново технологиями возникают почтовые станции, странные, почти сказочные, персонажи и пр. Застигнутый метелью, Горин требует лошадей, но их нет. Договаривается с Кузьмой- «хлебовозом» и с трудом движется к заветной цели по заснеженной дороге. Но метель свирепеет: лошади стали. И Горин решает оставшиеся два километра идти пешком. Выбиваясь из последних сил, он вдруг обнаруживает, что двигался по замкнутому кругу: пришел к тому месту, из которого вышел, а впереди него ледяной столб, как знак непреодолимого тупика, и околевшая лошадь.

В постмодернистском романе В.Пелевина «Т» граф (в наше-то время) отправляется в Оптину Пустынь в поисках душевного равновесия. Его путь полон необъяснимых неожиданностей с позиций современности (дуэль, встреча с современницей Л.Толстого, пишущей о нем роман и пр.). Пройдя через многие испытания и подъезжая к месту назначения, он неожиданно утрачивает смысл своего направления. Перед ним встает вопрос экзистенциального мучительного характера: кто я и зачем я здесь?

Оригинальный писатель Е.Водолазкин в романе «Лавр» о целителе средневековья проводит его по мировым дорогам в знак очищения и всепрощения за себя и других в облике монаха, юродивого, отшельника, врачующего травника, а в этот удаленный на многие столетия мир врывается вдруг современность ( пластиковой бутылкой, торчащей из под снега, выражениями, выстроенными по законам современной грамматики , типа: «травма пострадавшего не совместима с жизнью»). Но основная линия сюжета обобщается до вселенского масштаба: люди ждут конца света, назначенного в 7000 г. от сотворения мира, и приходят за уточнением к служителям монастыря, ссылаясь на необходимость завершения запланированной работы. Конец отодвинется до неопределенного срока, а роман завершится своеобразным диалогом русского кузнеца и немецкого купца, заявившего , что для немца русский народ непонятен, на что кузнец ему отвечает: «Да и сами мы в нем ничего не понимаем». Да и как понять такую «заботу»: конец света, а работу выполнить надо к сроку. Славная традиция великого Ф.Тютчева: «Умом Россию не понять».

Ни в один из эпохальных периодов русская литература не обращалась так интенсивно и многопланово к классике, к забытым судьбам творцов, как в наше распадающееся время. В поисках ли ответов на неразрешимые экстраординарные вопросы бытия, включая и «путевые», поизносившихся и потерявших остроту сюжетов, неординарных героев «вровень своему веку» или стилевого колоритного многообразия - всё это, как и многое другое, создает весьма своеобразную панораму литературному процессу. Едва ли сегодня можно назвать творческую личность, которая после открывшихся архивов и спецхранов осталась бы вне обозрения или не была осмыслена в свете своего времени. Целая серия книг А.Варламова о жизни «известных людей» ( М.Булгаков, А.Платонов, А.Грин, ранее запрещенный и неординарный В.Розанов, В.Шукшин, Распутин и др.), С.Шаргунов весьма обстоятельное исследование судьбы В.Катаева («В погоне за вечной весной»), жанр которого сам писатель определил, как «биографический роман», П.Басинский «Леонид Андреев. Герцог Лоренцо», А.Данилкин «Ленин – пантократор солнечных пылинок», З.Прилепин «Неизвестный Шолохов».... Характерно, что в эту панораму включаются и личности эпатажного характера, отблески судеб которых реминисцируют и в творческом процессе нашего времени. Эссе Р.Сенчина «После последней книги» о ныне неизвестном поэте «невысокого эшелона» серебряного века А.Тенякове: скандальном и ошеломляющем. В 1921 году, времени смерти А.Блока и расстрелянного Н.Гумилева, он пишет циническое «откровение», взорвавшее русскую общественность: «Едут по улице гробики полные./ В каждом мертвец молодой./ Сердцу от этого весело, радостно/Словно березке весной… Может там Гумилев». Писал, любой ценой зарабатывая деньги. Когда их не хватало, выходил на паперть с вывеской на груди «Подайте бедному поэту». Был арестован, отсидел и умер в больнице «жертвам революции». Примечательно, что отзвуки такой бесславной судьбы своеобразно «преломилась» в «поэзоконцертах» И Иртенева («Подайте, граждане, поэту. Ему на гордость наплевать. Гоните, граждане, монету./ Поэтам надо помогать…»).

Между тем обращение к классике приобрело весьма многоплановый экскурс, включая неизвестный ранее жанр «ремейк», весьма неоднозначно совмещающий классическое наследие с современностью и эпатируя уже в самих заглавиях («Идиот» Ф.Михайлова, «Отцы и дети» И.Сергеева, «Башмачник» О.Богова и др.). В критике он не получил четкого определения: подобие ли плагиата или ошеломляющий эпатаж авангардного производства,- но резонанс вызвал немалый. По строгому счету в широкой панораме обращения к классике возник и весьма любопытный переход вектора: в тщательном исследовании текста увидеть своеобразные лакуны в жизни персонажей, домыслить их судьбы, «почувствовать» их в более позднем времени, т.е. , создать своеобразное произведение с учетом его «природной» основы. Интересен в этом отношении роман-исследование П.Басинского «Подлинная судьба Анны Карениной» и своеобразное продолжение судьбы Вронского в кинематографе( ТВ фильм К.Шах-Назарова «Анна Каренина. История Вронского»).

Но на какой безымянной версте затерялась искрометная птица-тройка? Или она, обернувшись страшной химерой, подобно гоголевской колдовской красавице, соблазняя и разрушая дьявольским железным скрежетом, унеслась в неведомые космические беспределы и там оставила свой искушающий след ныне живущим? В книге Р.Сенчина «Детонация» сей « ликантроп» русской тройки вынырнул на новой железной дороге в далеком сибирском городке, выстроенном по подобию рая (с уникальной чистотой, с газонами и цветниками, с дворцом культуры и роскошным спецснабжением). Но странно зловещие поезда идут по этой дороге: ночью, без фонарей и остановок: «что-то привозили и что-то увозили, на карте эта дорога не обозначена». Чтобы выехать из города , требовалось разрешение, в цветниках не было первозданной свежести, а у жителей открылась лейкемия, и они стали умирать. Однако пели с энтузиазмом: «Я верю, друзья, караваны ракет / Помчат нас вперед от звезды до звезды», - утверждали, что «с такой-то техникой и энергетикой и космоса нам окажется мало». И вдруг произошло неожиданное: «взрыва не было,- грохотало, клубилось , дрожало». Взорвавшийся атомный реактор, оставил после себя смердящий запах болота и вредоносные обломки строений. Опасный объект забросили, он стал пустеть, уезжала молодежь и не возвращалась. Остались одни старики в голодном и опустошенном городке. Но на «откате времени» явились новые крутые парни –хозяева жизни, решив «переустроить» прибыльное дело. Героиня повествования Зинаида Петровна , постаревшая одинокая учительница географии, которая только по молодости покидала не надолго обжитый очаг, перед приехавшей внучкой журналисткой из Ленинграда «поддержать» « ход истории», закрывает дверь, как знак протеста против надвигающегося нового беспредела.

Реалистическая актуальная книга Р.Сенчина , повествование в которой ведется от имени рядового жителя России, поднимает один из стратегических и тревожных вопросов: куда движется мир с его высочайшей «технизацией и глобализацией», утратив контроль над опаснейшими открытиями человечества. Вопрос, который стал «краеугольным камнем» для великого русского философа «серебряного века» Н.Бердяева. В статье «Русская литература в современном мире» он утверждал: «Техника радикально меняет отношение человека к пространству и времени. Он ввергается в холодно-металлическую среду, в которой нет уже животной теплоты. Власть техники убивает всё органическое в жизни и ставит под знак организации всё человеческое существование. Неизбежность перехода от организма к организации есть один из источников современного кризиса мира…. Мы вступаем в суровую эпоху духа и техники. Но дух может противиться этому процессу, может овладеть им, может вступить в новую эпоху победителем…» . Всё зависит от разумной технической организации и её рационалистического претворения , ибо «рационализация, не подчиняющаяся высшему духовному началу, порождает иррациональные последствия» катастрофические для мира.

Эта актуальная мысль философа , неотступно бьющаяся подспудно и в романе Э.Веркина «Сорока на виселице» , постоянно создает ему ошеломляющее напряжение. Между тем название, непосредственно апеллирующее к картине художника средневековья Брейгеля Старшего, поднимает его на уровень всеобщего человеческого бытия. Самый загадочный для всех последующих эпох, он воссоздал на полотне весьма мрачный колорит своего времени: серая, видавшая виды, покосившаяся виселица, на ней сидящая сорока – символ клеветы, пустословия и равнодушия, могильный крест и тут же неистовое безумное веселье, - всё, как напоминания о человеческой суетности, греховности и неизбежной конечности. Но где-то невольно сквозь мрачно зловещую палитру прорывается мысль об исконном высоком назначении человека, утратившем его. Великолепен пейзаж – первозданные озера, реки, летающие птицы – всё тянется к высокому светлому небу, но люди этого не замечают. В таком контексте, если картина художника 16 столетия - напоминание , роман Э.Веркина – предупреждение. Он - современник эпохи космических скоростей, когда мир оказался на катастрофической грани: человек вторгся в первозданное пространство, нарушив гармонию небесных сфер и всего мирозданья. Его судьба зависит от духовного уровня , ответственности и соответствия задачам времени, таким как «спасатель тайги» Ян, библиотекарь-филолог Мария, спасающая и пересылающая книги на другую планету. Именно на таких духовных универсалиях, как природа и культура, сделан акцент в романе, потому как они «стержневые» для человеческого бытия.

Роман весьма сложен для восприятия. Включает калейдоскоп научных открытий (потоки Юнга и его «архетипы» , парадоксы теоремы Ферма, платоновский мир и «музыка сфер», «гелиоцентризм» Чижевского и ноосфера В.Вернадского и др.), обращений к магии, писателям и философам классикам, аллюзивных экскурсов и реминисценций- словом, всего, что накопило человечество за шесть столетий после картины Брейгеля, в лабиринте которых можно потеряться. В то же время роман по своей «сложности» невольно напоминает о сравнении русской литературы итальянским исследователем Паоло Нори с восприятием русской женщины доктором Вернером в «Герое нашего времени» М.Лермонтова («Эти сумасшедшие русские:краткий курс русской литературы»-2023г.): в начале «непроходимый тропический лес, в котором легко заблудиться»; но ,если осилить начало и конец, в итоге можно получить «огромный интерес и наслаждение».

Действие романа происходит на другой планете в далеком будущем, когда с открытием законов синхронной физики, перевернувшей представление о мирозданье, научились летать к звездам , победили болезни и старость, решили проблемы войн и национальные вопросы и многие другие. Осталось решить самое трудное – человеческое бессмертье. Для этого в Центральном институте исследования космического пространства созывают ученных всех планет. Среди них из планеты Земля приглашают обыкновенного труженика и объективно мыслящего Яна. Но эксперимент связан с регламентом запрещенных правил, нарушение которых чревато гибелью для многих жизней и «дисгармонией» небесной сферы. Среди ученых – гений науки Уинстер, готовый идти на любые жертвы ради получения результата. Идея сопряженности гениальности и безумства в романе поднимается на современный актуальный уровень: где граница дозволенного в сфере научных исследований? Нужны ли нам эксперименты, рождающие свихнувшихся «кибер-котов», «бабушек-удавов» с «бессмертными личинками зверя» ? И самый трудный вопрос человеческого бессмертья включается автором в инфернальную сферу. Ян летит на научно оборудованную планету на корабле со скоростью света, - что несовместимо для жизни человека. Но в процессе полета, пройдя стадию эвтаназии и за ней реанимацию, он узнает о деянии Божественного промысла в своем чудесном спасении и бессмертии, открывает в себе пробудившуюся веру в бесконечного Создателя.

Между тем проблема космоса ,при всей усталости человечества от искусственного интеллекта и возвращении к «бумажным книгам», остается в романе интригующей. Космос – это пустота, одиночество, ужас, но мы необратимо связаны с ним: «он зовет» и «другой дороги у нас нет»- земля не вечна с её необратимо убывающими ресурсами. Глобальность такого обобщения в романе наводит на многосложные и неординарные размышления и этим, как, впрочем, немало и другим, он интересен.

В наше хаотическое время едва ли возможно со всей уверенностью выносить оценки обобщающего характера литературному процессу даже годичного порядка: довольно ускользающий в потоке массовых изданий( по некоторым данным их в стране около 3000 ), он остается за пределами определенного учета. Из периодики ушли литературные обзоры, проблемные дискуссии, полемика о книжных новинках. Сегодня ориентирами остаются более всего номинации «Большая книга» и «Слово» да прилагаемый к ним перечень произведений «шорт-лист». И можно только предполагать: не затерялись ли в массовом потоке книжной продукции великие творения, в которых искрометная «птица-тройка» вырвется на столбовую дорогу своего загадочного бега.

Малюкова Людмила Николаевна - доктор филологических наук, профессор, член союза Писателей России. Автор более 20 книг ( «Анна Ахматова. Эпоха. Личность.Творчество», «Литература серебряного века». «Русская литература эмиграции», «Судьба и творчество Ф.Крюкова», ««Философская поэзия», «Меж крутых берегов», «Под звон надломленной осоки», «Мы никогда больше не встретимся», «И с ним говорила морская волна» и др. Научно-исследовательских и публицистических статей, опубликованных в издательствах России и за рубежом ( «Дон», «Октябрь», «Грани», «Литературная газета», «Литературная Россия» и др.).

Комментариев:

Вверх