Кукла, или Первая боль Алины

Алине восемь лет. Любимый плюшевый медведь забыт, потому что сегодня ей доверили «куклу». Сестре – полгода, и Алина играет с ней в дочки-матери. Укачивает, пеленает, снова укачивает. Она одна и весь вечер главная (сестра – кукла, поэтому не считается). Мама на улице снова караулит папу. Где-то на кухне есть ещё бабушка. Но она старая. И глупая. Поэтому тоже не считается. И поэтому Алина – одна. Укладывает спать «дочку». А та капризничает.

«Тебе жарко? – дует ей в лицо Алина. И целует: – Спи».

Не спит! Красивая, большая, умеет моргать глазами, даже пузыри пускает! И не хочет спать.

«Ну хорошо. Тогда поиграем, да?»

Алина кладёт «игрушку» на кровать, разворачивает её и делает с ней зарядку. Как мама. Но кукла начинает плакать.

«Значит, будешь спать! А-а-а, а-а-а!» – кружится в разные стороны. Ей надоело уже, и руки устали, и уши надо зажать. И Алина идёт на кухню, к глупой бабушке, которая не считается. И отдаёт ей свою куклу, чтобы укачала. Ведь плохого от этого быть не может? Одна, которая «не считается», уложит спать другую, которая «не считается».

И тут приходит мама. Алина так рада! Она бежит к ней, забыв про то, что нельзя оставлять куклу на руках у бабушки. Потому что никогда нельзя оставлять на руках у бабушки ничего.

Мама отталкивает Алину и спешит на кухню. И выхватывает у понарошечной бабушки подозрительно молчащую вредную куклу, а потом кричит на Алину, что «надеялась на неё, дуру, а она… что отец вон у подъезда пьяный, а она… что как ей всё надоело, а она…»

«Зачем ты отдала ей Ольку?!»

«Она не хотела спать. И плакала. А я не знаю, как укладывать».

«Что ты не знаешь, *лядь?! Вот так надо укладывать! Вот так!» – и бьёт едва заснувшую куклу. И та просыпается. И заходится в плаче. И Алина заходится в плаче тоже. И мама.

А потом бросает Ольку ей на руки и снова убегает на улицу.

Алина перехватывает ревущую ку… сестру поудобнее. И – шлёпает её по заднице. Олька замолкает. А потом кричит ещё сильнее. И Алина тоже. Потому что вдруг понимает, что это – не кукла.

И ещё понимает, что их теперь – двое.

Когда сестра успокаивается, Алина кладёт её в кровать, достаёт из-под кресла плюшевого медведя и долго, очень долго – дольше, чем плакала Олька – бьёт его ногами. Молча. С ненавистью.

С того дня медведь перестаёт хрипеть «ма-ма».

Десять шагов до рая

Если писать о Таньке, то – как? Как о школьной подруге, которая в ту пору не подозревала, что детство её, с каждодневным стоянием на коленях из-за ношения пионерского галстука и отказа молиться перед едой, окажется гораздо счастливее того, что уготовано её будущему сыну? Или как о полузабытой во взрослой жизни приятельнице, с которой сблизилась слишком поздно, когда поправить случившееся было уже нельзя? А может, стоит отрешиться от долгого знакомства и написать так, словно я сочиняю роман о вымышленных, никогда в жизни не существовавших героях?

Я не знаю ещё, в какую сторону поведёт меня виртуальное перо, но уже понимаю, что замолчать эту потрясшую меня историю не смогу.

Пожалуй, начну я вот с чего – с фотографии. С маленькой такой, не 9х12 даже. На снимке мы – забавные первоклашки, все разные и, вместе с тем, одинаковые. Я – очкарик с плохо постриженной чёлкой, которую папа так и не сумел выровнять тупыми ножницами. Сзади меня – мама, за три месяца до этого родившая мне сестру и потому сильно располневшая.

Танька где-то сбоку, почти срезанная краем. Она самая маленькая из нас, но зато с самыми огромными бантами на густых каштановых «хвостах». Кроме этой фотографии, никаких других воспоминаний о первом классе у меня не сохранилось.

Пять лет я умудрялась обходиться без школьных подруг: мне хватало дворовых. Но в начале шестого класса случайно увидела, как Танька плачет в туалете. Он шмыгала носом тихо-тихо, уткнувшись лбом в давно немытое оконное стекло, и от моего появления вздрогнула. Вообще-то мне было глубоко по фигу, кто и о чём льёт слёзы на переменах, но иногда на меня нападал «стих», и я становилась насмешницей. Пойманных с поличным нюнь обычно жёстко высмеивали, и мне захотелось примкнуть к стану тонких острословов. К тому же, я считала, что Танька симпатичнее меня, и ей сам Бог велел пострадать за красивые волосы: мои вечно сальные и перепутанные сосульки, заложенные за уши, не шли ни в какое сравнение с её чистыми, свободно спадающими на плечи барашками.

 Танька посмотрела на меня насторожённо и живо сунула руку, что-то сжимавшую, в карман. Вытерла глаза и собралась уйти. Я решила, что перебьётся.

– Что прячем? – ехидство у меня всегда было в крови.

– Ничего. Пусти!

 Она хотела обойти меня, но я дёрнула её за левую руку, и то, что пряталось в кармане, вылетело на пол. Галстук. Пионерский, шёлковый, мятый и какой-то неестественно оранжевый на белом кафельном полу. Мы обе вскрикнули: я от возмущения, Танька – от испуга.

– Ты что?! Галстука стыдишься?! – заорала я как истовая пионерка, хотя сама при случае была рада-стараться «забыть» атрибут своей правильности дома.

– Молчи! – зашипела Танька и, не сводя с меня глаз, быстро подняла улику. Но на шею повязать не торопилась.

Это было неслыханно. Да, втайне о таком мечтали чуть ли не все пионеры «предкомсомольного» возраста, но чтобы так вот, открыто?!

– Ты чё, сдурела? – поинтересовалась я искренне. – А если сейчас председатель совета отряда войдёт? А если Олька Гусева?!

Олька Гусева была старостой. Очень строгая девочка с гладкими рыжими волосами, пожизненно приговорёнными к пучку. Олькин голос был таким тихим, что слушать её приходилось в абсолютной тишине. Гусева произносила печальные истины трагическим тоном, и всегда страдала, донося на проступки одноклассников. Доносить приходилось часто, Ольку жалели, но не любили.

– Да что мне твоя Олька? У меня мать есть.

– И у меня есть, – удивилась я. – Причём здесь это?

– При том, что они не поставят меня на колени, а мать может.

Я открыла рот, Танька толкнула меня, и я так и не спросила «На колени?! Зачем?» Мне было дико тогда, дико и сейчас. Прозвенел звонок, но для нас уроки уже кончились. Я, как за магнитом, потянулась за не-пионеркой Таней в раздевалку.

С удовольствием бы сказала: «Вот так мы и подружились», но – ничего подобного. Месяц, если не больше, я подглядывала за её манипуляции с галстуком: Крузина подходила к школе, доставала из кармана вчетверо сложенный красный треугольник, встряхивала его и повязывала на шею. Перед уходом домой, каждый раз украдкой, то в туалете, то в раздевалке, а то и на улице, снимала и быстро-быстро прятала в карман.

У меня появилась странная робость перед этой девочкой, которая, по моему глубокому убеждению, была «в сто раз лучше» меня. Я больше не видела её плачущей, но стала замечать, что и улыбается она редко. Училась она средне. Я, со своей неявной, но хорошо осознаваемой брезгливостью к троечникам, противилась неожиданно возникшему интересу, но одновременно желала привлечь внимание Таньки к себе. И однажды это случилось.

Пацаны украли у меня портфель. Говоря по правде, – спрятали. Но спрятали так, что я и после уроков не могла его найти. Время – четвёртый час, уроки закончились давно, школа – прямо перед домом. Раза два я слышала, как с балкона кричит мать. Хворостина или прыгалки вдоль спины мне были обеспечены. Росла я оторвягой, влетало мне часто: за залётные двойки, за поздние приходы, за лазанье по деревьям и крышам и за таскание домой бродячих животных. Я не знала, что мне будет за потерю портфеля с пятью учебниками, но то, что будет, знала точно.

Танька всё время, пока я нарезала круги по школьным этажам, сидела внизу, домой не торопилась и, нет-нет, да и поглядывала на меня с участием. Мне её участие было, как зуб мудрости, калечащий десну: чтобы какая-то там на-коленях-стоящая жалела меня? Да я сама, кого хошь пожалею, лишь бы повод найти. То есть портфель.

Но портфель не находился. Тогда я встала посреди раздевалки, представила, что меня ждёт дома и… решительно подошла к Таньке.

– Тебе тоже дома влетит? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказала я.

– Мне всё равно, – прошептала она, отводя взгляд.

– Ну, как хочешь, – я пожала плечами. – Я хотела тебе кое-что предложить.

– Что?

– Тебе же всё равно?

– Если это поможет, то – нет.

– Я собралась в Америку. Пойдёшь со мной?

Танька аж подпрыгнула:

– Куда?!

– Куда, куда… За кудыкины горы, воровать помидоры. Пойдёшь или нет?

– Д-да, – выдохнула заворожённая Танька, и у меня отлегло от сердца.

Сбегать из дома одной было страшно, но я не была уверена, что забитая одноклассница решится составить мне компанию, вот и выдумала путешествие в недосягаемую страну. Почему туда? Слабо припоминаю, что, начитавшись о героических подвигах Спартака, горела желанием сотворить революцию в Америке, освободить всех рабов и стать вождём покруче знаменитого фракийца. Но Таньке об этом знать не полагалось: хватит ей и того, что Америка о-очень далека от того угла, на полу которого она коленками стирала краску.

И мы сбежали. Я без портфеля, Танька при полном параде. Что, кстати, здорово нас выручило в ближайшие два дня. До железнодорожного вокзала мы доехали на троллейбусе, сели в ожидавшую отхода электричку и минут через двадцать уже отсчитывали придорожные столбы. В то время контролёрши были злее нынешних, но мы, смеясь, удирали от двух тёток с блестящими «плоскозубцами», прятались в неработающих туалетах, пока по составу не пошла милиция. Домой не хотелось, и нам пришлось сойти на какой-то «левой» станции.

Точно помню, что есть нам не хотелось. Ни мне, ни ей. Но увидев на вокзальных столиках недоеденные и бесхозные булки, не сговариваясь, забрали их себе. На том чуть позже и спалились. А пока на нас просто покосились две толстые тётки: одна из-за грязного прилавка, а другая – с пыльной скамейки. Толча-молча мы смотались из привокзального буфета от греха подальше. Нашли погнутую беседку без крыши, сели на металлические перила и стали думать. Думали каждая о своём. Я лично пыталась вспомнить изображённую в книжке про Спартака карту. Была там чёрно-белая такая иллюстрация с английским названиями. Английский я тогда худо-бедно знала, потому что хотела стать или разведчиком, или моряком, а и там, и там требовался именно инглиш. Почему-то. Сама не знаю, как, но я загорелась придуманной на ходу идеей добраться до Америки и устроить там у них революцию. Однажды мы писали сочинение на тему «Что такое США?». Да, раньше в школах давали и не такие темы! Так вот, я так и не поняла – опозорили меня или вознесли, когда перед всем классом зачитали мои рассуждалки. Так как я часто слышала, что в Америке всё есть, но ничего нельзя есть, то представляла себе эту страшную страну всегда одинаково – в виде огромной бутафорской коровьей ноги на срезе. Окорок такой огромный, в общем. Краской для яркости раскрашенный. Разумеется, такое мясо есть нельзя! Но зато оно есть. Вот что-то типа этого я и написала, только покрасивее, конечно.

И вот сидим мы на холодных и неудобных перилах, болтаем ногами и думаем свои дурацкие мысли. У Таньки они точно были дурацкими. Потому что она вдруг сказала:

– Я, пожалуй, домой вернусь.

И спрыгнула на землю.

– А в Америку?! – возмутилась я. – Я что – одна пойду?!

– Ну, это же ты хочешь там бунт устраивать, а мне своей войны хватает, дома. Я отдохнуть хочу. – Она тут замолчала как-то странно, по-взрослому, будто недоговорила чего или не додумала. А потом окинула меня оценивающим взглядом и добавила: – Я в «Артек» хочу. Вот туда пойду. А в Америку нет. Ты со мной?..

Ох, как я разозлилась! Мало того, что она себе такой тон со мной позволила, так она ещё и всю инициативу на себя перекинула! А я, значит, теперь её слушаться была должна. В «Артек»!.. Да нужен мне её пионерлагерь сто лет! Кого там спасать? Детей из воды?!.

И тут меня осенило. Я же хотела быть моряком, а мать сказала, чтобы дурь эту из головы выбросила немедленно. «Немедленно» продолжалось года три. Я уже почти начинала хотеть быть лётчиком, но море, которого я никогда не видела, и где «цепи якорей гремят в порту, верят корабли в мою мечту», всё ещё звало меня. И я решила, что пусть Танька мной немножко покомандует, если она знает, как добраться до «Артека». В «Артеке» было море. Чёрное. И я сказала:

– С тобой. Только, чур, я первая пойду. А ты за мной.

Танька пожала плечами и пропустила меня вперёд.

Путь на юг лежал через север. С урока географии я помнила, что на северной стороне деревьев не растут ветки. Поэтому сначала мы решили найти правильные деревья, чтобы определить, где находится север, а потом уже повернуться к зюйду передом, а к норду задом. Танька с урока географии не помнила ничего. Она вообще впервые слышала, что такое норд, а что такое зюйд. Поэтому потребовала, чтобы я говорила по-русски, а не по-американски. Тут уже я пожала плечами и почувствовала себя главной. Не знать элементарные вещи!.. Фи.

Мы прошлёпали уже довольно много, а «правильных» деревьев не было и в помине. Все, как на подбор, развесистые, с любой стороны ветвистые, без проплешин и сломов. И Танька сказала:

– А что ты хочешь? Мещера.

И я снова почувствовал себя дурой. И со злости выпалила:

– Тогда надо не по деревьям идти, а по шпалам. Все железные дороги ведут в рай. Понятно?!

И мы пошли искать дорогу в рай.

Между тем стемнело. Нам предстояло провести первую ночь не просто вне дома, что для меня лично было не в диковинку, а первую ночь на улице. Вот это было классно! И боязно. Где спать? И спать ли? На траве? На вокзале? Которого нет – до него ещё дойти надо.

– Может, на дерево залезем? – спросила я с надеждой, что Танька не откажет. Но она отказала. Сказала, что во сне часто пугается и может упасть.

Спали мы в итоге под кустами. Это было семейство низкорослых кустиков, кружком выстроившихся в глубине леса под двумя деревьями – старой, почерневшей берёзой и молодой, беленькой её дочкой.

Как и положено, мы договорились, что одна будет спать, другая караулить, а потом поменяемся, но на деле, разумеется, обе засопели, едва улеглись. Наверняка, мне что-то снилось, потому что сны я вижу, цветные и интересные, каждую ночь – до сих пор. Вот только сочинять, что я видела в свою первую ночь на улице, не хочется. Как проснулись, тоже не помню. Следующий эпизод, отложившийся в памяти, это – ров. Очень длинный и глубокий; на дне его лежали две широкие, ржавые и местами дырявые трубы: скорей всего, это было то, о чём обычно говорят «трубу прорвало».

Этот ров образовался на нашем пути не так чтобы совсем уж неожиданно: помнится, мы видели насыпь возле него загодя, но решили дойти и посмотреть, что это. Дошли. Посмотрели. Назад возвращаться не хотелось, а вперёд – значит, перебираться через яму. Был ещё вариант: пойти вдоль траншеи, рассчитывая на «авось» – когда-нибудь она же должна кончиться. Но сколько хватало взгляда, ров длился и длился. И мы решили перебраться. Спускаться было не страшно, а весело и интересно. Сначала спустилась я, держась за Танькину руку, потом она, тоже держась, но уже за землю. А я снизу подстраховывала, чтоб «если чё», она не упала больно. Всё обошлось, Танька спрыгнула на трубу, по которой я уже топала ногой, испытывая прочность. Дыра не пробивалась. Мы удвоили усилия. Потом нам это надоело и мы решили, что пора наверх. В этот раз никто никого не подстраховывал, мы просто цеплялись за землю и камни и лезли, кто во что горазд. Не знаю, почему, но у моей подружки это получилось лучше: пока я то и дело соскальзывала, она забиралась всё выше. И вот уже девочка, привычным делом для которой было стояние на коленях, стояла наверху, а я, покорившая все крыши и деревья родного двора, всё ещё топталась посредине. Меня это злило. От злости ничего не получалось совсем. Танька не торопила, она просто молча ждала, когда я справлюсь со скользкой землёй. И это вот её молчаливое не-участие угнетало меня больше всего.

Это сейчас я знаю всё о комплексах – и своих лично, и тех, что вообще. А тогда моё неожиданное бессилие, мой явный позор на глазах у низкосортной (да, да, именно так!) спутницы воспринимались как конец жизни. Я собрала силы и, пылая ненавистью, почти взлетела по опадающей насыпи. Оставалось сделать ещё шаг. Но этот шаг, увы, не дался. Требовалось опереться на колено. Пачкаться не хотелось. Я, с трудом удерживаясь на ногах, попросила Таньку подать мне руку. Она отошла подальше и сказала «Нет». Я, не веря ушам, полувопросом приказала: «Дай?! Мне руку!»

Ну вот что на неё нашло? Она засунула руки в карманы и уверенно пояснила:

– Чтобы дать тебе руку, нужно спуститься. А тут можно упасть. Падать я не хочу. Поэтому залезай сама.

Да, упасть можно было конкретно. Тут она права. Я растерялась. Не помню, от чего больше: от её слов, моей беспомощности или от того, что человек, который «ниже плинтуса», поступает не так, как я хочу. Но, как ни крути, руку она мне подавать не собиралась, а выбираться было надо. Я встала на колени, сгребла в горсть землю, чтобы хоть за что-то уцепиться, и потянула себя на поверхность. Чувствовала, как горят щёки, отчаянно старалась не краснеть, но кровь исподтишка била по лицу. Как раз в тот момент я и поняла, за что бедные ненавидят богатых: за собственное унижение. Нелогичный вывод, но он отвлёк меня от моего стыда.

Я выбралась, Танька уступила мне место на сколькой насыпи, мы не произнесли ни слова, спустившись с горки, и не разговаривали весь дальнейший путь. «Да», «Нет», «Не знаю» – этих трёх слов, оказывается, вполне хватает для общения. Что-то раскололось в наших отношениях; в моей жалости-привязанности к Таньке появилось новое чувство – тёмное, похожее на оплавленную рану киноплёнки. Я всегда боялась момента, когда на широком белом экране застывало разорванное тело фильма: казалось, что кино уже никогда не продолжится, потому что зияющую дыру, родившуюся из света, никто не залечит. И вот шла я чуть позади Кузиной и чувствовала, как этот «разрыв плёнки» ширится и уничтожает всё то добро, которое я хотела дать людям. Из-за Таньки. К концу нашего путешествия я презирала и ненавидела не только её, дуру, но и вообще всех, кто когда-либо заставлял меня страдать. Спасать американцев от рабства расхотелось, вообще революцию устраивать показалось глупостью. В «Артек» мне тоже уже не с руки было: это же Танькина мечта – не моя. С какой стати я должна чужими мечтами жить?! Так я перекатывала мысли-горошины и желваки-кувалды, по-отцовски скрипя зубами.

Мы ещё дважды ночевали под осенним небом, а поутру уходили в никуда, вяло спотыкаясь о шпалы. Ехали на электричках, подбирали с бетонного пола на вокзалах недоеденные булки, допивали чужой холодный чай и уже не шарахались от милиционеров. Всё надоело. Хотелось домой.

В Бога я тогда отчаянно не верила, но иногда ему молилась – просто ведь надо же с кем-то поговорить и посоветоваться? Не с матерью же, от которой только бежать хотелось, и не с разочаровавшей подругой, которая в трудную минуту руки не подала… И вот втайне от Тани я начала нашёптывать свои придуманные молитвы, называя Бога не иначе как «боженька миленький», и прося о том, чтобы мать меня не убила, когда я вернусь домой, и, конечно, чтоб мне была дана эта возможность – найти путь назад – без ущерба для репутации. Мы давно уже не знали, в какую сторону надо свернуть, чтобы стать ближе к дому, и упрямо шли вдоль железнодорожного полотна: рано или поздно нескончаемые рельсы должны были привести нас к очередному вокзалу. Так и вышло.

На этом давно немытом, хоть уборщица с тряпкой и бродила неприкаянно от окна к окну, полустанке нас и поймали. Наверно, он настолько плохую репутацию имел, что милиция проверяла зал с тремя сломанными скамейками чаще, чем длинное и высокое привокзальное здание в городе. Два милиционера, «Штепсель» и «Тарапунька», забрали нас при втором неторопливом обходе. Таньке удалось вывернуться из рук толстяка в форме, но я не побежала следом, и она вернулась. Всю дорогу до отделения мы не разговаривали. Я боялась встретиться с матерью, которая искала меня по больницам и моргам всё это время. Чего боялась моя «подруга», можно было только догадываться.

Дома раскрасневшаяся мать бросила на стол тарелку с холодной манной кашей, и пока я, давясь слезами, колупала застывшую плёнку и клялась, что «больше не буду», сидела напротив, смотрела, как я ем, и молчала. А я вспоминала Таньку, которая браво заявила в отделении, что если её будут бить дома, она сбежит снова. «Правда, Ир?!» А Ира, то есть я, только и смогла, что головой махнуть: да, мол, да, отвали.

Очень хотелось видеть отца, но его не было, а спросить, где он, было стыдно. Вообще что-либо спрашивать казалось невыносимой наглостью. Ни про сестру, ни про бабушку. А хотелось знать, каково им было от моего побега. Каково было матери, меня не интересовало. По моему глубокому убеждению, мать меня не любила, но терпела, потому что – куда ж меня, раз я дочь?! Все наши проблемы шли оттуда, из детского этого воззрения. Я не умела понять, она – объяснить. Так и жили. Я удирала ещё трижды, отношения становились всё хуже, и в двадцать я ушла окончательно – в деревню, «взамуж».

Мужа я любила. А вот Танька своего нет. Я бежала в любовь, она – в расчёт. Но череда взрослых неприятностей неслась с нами наперегонки.

Когда, в общем, не живёшь…

– …А о чём рассказывать, когда никаких событий, когда с работы домой, из дома на работы, а все мысли – о нём? Ну, когда, в общем, не живёшь? И что в письме писать, чтоб не заплакать самой и не дать разреветься ему? Потому и согласилась пойти на новогоднее шоу: хоть каких-то впечатлений набраться, хоть чем-то его порадовать к празднику.

Посмотрела, написала и забыла. А он помнит. И при каждой встрече спрашивает, уточняет: «А Вайкуле, правда, страшная? А Пресняков вживую пел? А голос у него писклявый? «Фактор-2» с «Шалавой» был? И как – визжали? Ну, кто? Девчонки!» И вспоминала, напрягала память, на ходу выдумывала, досочиняла.

На Новый год уговорила себя выпить корвалолу. Двадцать грамм, полпузырёчка… На два дня хватило – никаких чувств, так споко-ойно. Сбегала в аптеку, купила десять упаковок. Пока дошла до дому, половину выбросила: «Рыбы» – они вообще к алкоголизму склонны, привыкнуть быстро можно!

Ну, что? Только ждать теперь приходится. И думать: как, когда, где упустила? Одна ведь со всей улицы за ручку его встречала с тренировки, до дверей провожала на. Допровожалась! Вся надежда на него была, по хозяйству, как мужик уже, всё делал. Прошлый раз унитаз потёк, труба лопнула. Старую снять, новую прикрутить. Было, сунулась, а он спокойно так говорит: «Мам, отойди, я сам!» И сделал.

Да, у каждого своя боль, своё испытание… Зачем-то и это надо. Шесть лет за драку – много. Но малый тот – с пластиной в голове теперь, инвалид пожизненный. И девочка спорная никому не нужна стала.

Своего пристегни покрепче! А нам, видать, на роду написано… сыну – осуждённым быть, а мне – его… матерью преступника.

Но если б можно было, Свет, поменять местами их – того и моего – я бы поменяла, не задумываясь!

Она встала: неполных сорок, бледно-серое лицо, за год обезвоженное, – и, больше ни сказав ни слова, вышла. А я осталась оглушённая, ругая себя шёпотом за риторический вопрос, который задала при встрече: «Как дела, Тань, как сын? Рассказывай!»

И моему – шестнадцать. И правильно сделала, что не пустила в Новый год гулять с компанией по городу. «Пристегни к себе покрепче!»

Но всю-то жизнь к ноге не напристёгиваешь…

Капля*

Нина Сергеевна жила тихо. Для соседей незаметно, для коллег необременительно. Из дома уходила в семь утра, с работы – в шесть вечера. Старый серебристый кот просыпался к её приходу и бродил молчаливо по комнате, изредка запрыгивая на стол, где она доделывала отчёт или составляла план на завтра. Планы, как и дни, почти не отличались. Омлет, тушёное мясо, сок. Работа, кино – спать. Иногда – читать, иногда – гулять, и очень редко – мечтать.

Мечтать основательно, с яркой визуализацией, Нина Сергеевна перестала четырнадцать лет назад, когда её оставил третий муж. Ни лечение, ни однажды попробованное эко за все годы семейной жизни так и не дали ей того, что она неистово желала, – ребёнка. Мужьям, как ни странно, тоже хотелось детей. Поэтому первый ушёл к любовнице, которая от него родила, второй – к своей прежней семье, где рано появились внуки, а третий – когда Нина отказалась от усыновления трёхлетнего малыша. Чужие дети не вызывали в ней шевеления души, да и мечтала она о частичке себя для вечности, а не просто о "каком-то" ребёнке. Муж всеми правдами и неправдами забрал мальчика из детдома, а она осталась одна, точнее, с лохматым котёнком, купленным незадолго до того на рынке.

В пятьдесят два года мечтать о детях не имело смысла, хотя нет-нет, да и щемило горько-сладко под сердцем: физиология ещё позволяла, да и выглядела Нина Сергеевна гораздо младше своих лет: стройна, привлекательна, с модной стрижкой. Ни намёка на седину в тёмных волосах. Молодилась и в одежде: белый джемпер, джинсы, куртка. Но в календариках считала дни до пенсии, а не циклы, о которых часто не помнила.

Осень в этом году её радовала, она выдалась сухой и тёплой. Была слабая надежда на то, что в день рождения не пойдёт, как обычно, дождь, создавая безрадостную картину умирания. Конец октября – самое тёмное время года. Со снегом-то светлее. Вот только первый снег полюбить не получалось. После него всегда оставались грязь и слякоть.

На работе в офисе, где помимо основной деятельности она замещала то заболевших, то ушедших в отпуск, случился ожидаемый аврал. Трудовой день заметно удлинился, всё чаще приходилось оставаться допоздна, и в свой личный праздник Нина Сергеевна освободилась лишь к девяти вечера. Не чувствуя ничего, кроме пульсации в голове и тяжести на сердце, тормознула частника, чтобы не брести к остановке дворами, назвала адрес. Молодой водитель посмотрел оценивающе, с кем-то коротко переговорил по телефону и, слегка замявшись, кивнул на заднее сидение. Она, уже готовая устроиться спереди, удивилась, но возражать не стала. Открыла дверцу, удобно уселась, полезла в сумку за таблеткой и бутылочкой воды. Машина мягко катилась, в салоне было тепло, едва слышно играла музыка. Нина разомлела и незаметно погрузилась в сон.

Пробуждение было резким и страшным. Она ничего не видела, почти не могла дышать, но чувствовала холод ниже пояса и боль в бёдрах. Со страхом поняла, что её раздевают, а на лицо натянут свитер. Попыталась оттолкнуть того, кто давил на грудь, но не смогла – руки с силой удерживали над головой. «Трое», – колыхнулась единственная мысль. И погасла после грубого вхождения в неё чужой плоти.

В себя пришла ненадолго, от удара о землю. Её выволокли из машины, развернули на живот, и один, схватив за волосы и выгнув дугой, рывком вошёл  сзади, а второй, сопя, извергался в беззвучно кричащий рот. От ужаса и боли она потеряла сознание вновь.

Очнулась поздней ночью от дикого холода, голая, в яме под кустами, прикрытая ворохом мокрых листьев. С веток на неё стряхивался снег, с неба сыпалась мелкая морось, вокруг стояли темь и тишина. Как добралась до людей, до больницы и помощи, не вспомнила, даже когда давала показания полиции – дознаватели пробыли в палате час. Безрезультатно. Следователь, молодая женщина в форме, не скрывала досаду на её беспамятство, и после пятого ответа: «Да не знаю я, не видела», – недоверчиво, с сожалением, выдохнула:

– Надо же… Как повезло вам.

– В чём же?

– В том, что ничего не помните. Ладно, поправляйтесь.

Они ушли, и Нина тут же заснула. В последующие дни она тоже старалась спать. Её бы воля, она б не просыпалась вплоть до выписки, и даже больше – когда сидела дома, на минуты выбираясь в магазин.

Лечили её долго. Так долго, что однажды на осмотре врач осторожно сказала: «Нужно повторное узи для уточнения «диагноза».

– Какого диагноза? – равнодушно спросила Нина.

– Возможна беременность.

– Невозможна.

Она, как деревянная, вышла из кабинета и надолго застыла в коридоре.

Узи показало семь недель. И Нина вернулась из небытия в реальность. Это была очень странная реальность. В ней медик, её ровесница, настойчиво убеждала от ребёнка избавиться, пока ещё не поздно.

– Вы понимаете, сколько в вас влили разной химии?! – врач в сердцах отбрасывала ручку на стол. – Антибиотики и прочее… Это прямое медицинское показание к прерыванию. Плюс ваш возраст. Давление. Вы родите урода!

–…а может нет.

– Да-да, урода, и не смотрите так. Я уж не говорю о том, каким образом он вам достался, и как вы собираетесь его растить. Вас били в живот! Наложили пять швов. Даже если вы сумеете выносить этот плод, он не будет нормальным, вы это осознаёте?!

– Простите, но я пока… – голос сорвался, – ничего не осознаю. Даже себя.

Впервые за два месяца Нина выпустила скорбь на люди. Она уже ходила на работу, но всего на полдня. С ней обходились вежливо и аккуратно: приносили материал, молча клали на стол и без слов удалялись. Говорить, кроме докторов и полиции, было не с кем. Сухой язык протоколов и рецептур не позволял выплеснуть боль, на платных психологов у неё не было денег, а бесплатная излагала как по учебнику – академически и с нажимом. С такой делиться переживаниями не хотелось. Даже со старым котом своим Нина говорить не могла: за время её отсутствия бедняга умер. Вернувшись из больницы, Нина обнаружила вскрытую и опечатанную квартиру: соседи не стали долго терпеть запах и приняли меры. Тогда она плакала долго, взахлёб, но в подушку – по давней привычке, чтобы не смущать соседей.

Сегодня же, придя домой, дала полную волю чувствам. Вспомнила свои былые метания, одинокую жизнь, и мужей, и мечты, и работу, пережитый кошмар, и теперь вот – его последствия. И это последнее вдруг стало настолько значимым, что перекрыло собой всё. Она так хотела ребёнка! И вот на тебе, получи. На старость и бедную жизнь. Неизвестно от кого, после насилия, напичканная таблетками и наркозом. И времени на раздумья нет. Через неделю либо неизвестность, либо пустой живот.

Сказать, что она любила этого… плод, невозможно. Ненавидела? Нет. Но он не давал ей здраво мыслить, словно вызревал не в чреве, а прорастал в голове. Нина сгребала в горсть волосы и дёргала их, дёргала, словно желала абортировать себя таким путём. Потом спохватывалась, задирала подол платья и рассматривала живот. Трогала его, гладила, разговаривала. Плакала. И готовилась убить того, кто проник в неё тайно, жестоко и подло.

– Ты не вовремя! – кричала в зеркало, до синяков сминая живот и расцарапывая пуп. – Ты не мой ребёнок! Ты изнасиловал меня и бросил в грязь! И ты отправишься туда сам. В грязь. На помойку, дрянь.

А потом сидела и до поздней ночи успокаивала того, кто ни в чём не виноват. Он – один – разделился в ней надвое. Одного она любила, хотела и ждала. Другой – отвращал, страшил и обессиливал. От него, от этого второго, она и пошла избавляться.

День операции выдался холодным, но солнечным. Хмуро щурясь, Нина брела с остановки до приёмного покоя, перекладывая из руки в руку туго набитый пакет с больничными принадлежностями. Собрала его в уверенности, что будут осложнения, и она задержится в больнице. Почти так и вышло: операцию отложили до утра из-за повышенного давления.

Ночью в палату привезли юную беременную с угрозой выкидыша. Та рыдала, не переставая, пока дежурная медсестра не сделала ей укол с успокоительным. Однако едва проснувшись, девушка вновь залилась слезами. Нина смотрела на неё молча и без эмоций. Потом сказала – больше себе, чем ей:

– Зачем он тебе нужен-то? Не хочет в мир, так не пускай.

Беременная тут же умолкла. Удивлённо, с возмущением всхлипнула:

– Вы что говорите? Как не хочет, он уже есть! Вы как смеете?!

– Да что там есть-то? Капля,– Нина недобро усмехнулась.

– Какая капля, вы что? Там сердце уже, там голова, я видела!

– Видела она. Да ничего ты не видела. Он мучиться будет.

– Прекратите! Я не хочу вас… кто-нибудь! Подойдите, уберите её от меня! – придерживая живот, девушка слезла с кровати, выбежала в коридор. Через минуту вошла вместе с медсестрой. – Вот она, мне, гадости… Она говорит мне гадости! Я не хочу с ней быть.

Медсестра кивнула:

– Епихина? В операционную. Через десять минут чистка.

Нина вздрогнула:

– Как? Уже?

– А вы что, отдыхать приехали?

Медсестра закрыла за собой дверь, а девушка посмотрела с ужасом:

– На або-о-орт?!

– Да. И нет никакой головы. Есть только капля. Чужая во мне.

Она пошебуршала пакетами, достала пелёнку и пошла к выходу. Уже в коридоре, ожидая вызова, услышала отчаянный визг соседки по палате. Почти сразу там загремела каталка, забегали сёстры.

Что-то ёкнуло в ней и мгновенно отозвалось – в душе и в теле. Запульсировало одновременно в голове, в груди и внизу живота. Она хотела этого ребёнка. А он хотел быть с ней. Он сам её выбрал! И неважно, кто «отец».

– Епихина, проходите! – медработник распахнула дверь.

«Он уже есть, как вы смеете?!»

– Епихина! Вы идёте? – нетерпеливо донеслось из глубины кабинета.

«Чужая капля во мне… Он мучиться будет».

«Там голова и сердце! Он живой!»

– Нина Сергеевна Епихина. Пройдите в операционную.

«Что я делаю, господи?! Там голова и сердце. И он живой!»

– Живой!!! – вышепнула Нина свою главную мысль.

И была эта мысль не чужая, а её собственная. Долгие годы ожидания, одинокая старость, пережитый кошмар как-то враз отошли на задний план, и прямо перед собой Нина вдруг отчётливо увидела новорожденную девочку на пеленальном столе. Что-то тёмное нависало над светловолосой головёнкой, незаметно опускаясь всё ниже и ниже.

– Нет! – крикнула Нина; медсестра в дверях аж вздрогнула. – Простите, нет, – повторила спокойней. – Я передумала. Я подпишу, что надо.

Она поднялась и почти побежала в палату. Беременной там не было. Её привезли через полчаса, когда Нина уже сидела одетая, ожидая выписки.

Переместившись с каталки на кровать, девушка отвернулась к стене и горько заплакала.

– Я не смогла, – сама себе, но для неё произнесла Нина. – Я ведь очень его хотела. Буду любить любого. Любую... А у тебя всё впереди. Поверь.

– Уйдите вон! – простонала девушка.

– Да, конечно. Спасибо тебе.

И Нина ушла.

На улице было ослепительно светло. Город за ночь накрыло снегом. Близился Новый год.
____________________
* Возрастное ограничение: 18 +

Светлана Ив. Малышева  18.10.1965 г.р, г. Рязань.
Окончила Литературный институт им. Горького, семинар М.П.Лобанова, проза.
Публиковалась в журналах «Литературная учёба», «Московский вестник», «Юность», «Литературные незнакомцы», «Топос», «Литературная Рязань», в сборнике «Вдохнуть! И не ды-ша-ть!» от изд. АСТ, и др.
Член Союза писателей России с 2017 г.
Обладатель литературной премии «Золотое перо Руси» в номинации «Военная проза» (2008 г).
Несколько лет работала выпускающим редактором и заместителем гл.редактора в двух рекламных журналах.
Книги: «Полнолуние» (по грантам, 2002 г), «Вверх по облакам» (2013), «Иллюзия реальности» (2017), «Начало» (2021), «То, чего нет» (2023).

Комментариев:

Вверх

Вверх