СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *
Лошадь пьёт короткими глотками
Воду из прозрачного ручья,
Шевелит мохнатыми ушами,
Втягивая влагу бытия.

А со дна взрываются песчинки,
И каскад причудливой игры,
Может, и является причиной,
Что рождает новые миры.

* * *
Алтай ты мой зеленоглазый,
В теснине глыбистых хребтов
Ты неоконченным рассказом
Простёрся посреди веков.

Я перелистываю книгу,
В ней кедры, вереск и жарки,
Дороги каменной изгибы,
На дне ущелья шум реки.

Ютится пасека на склоне,
Пасётся лошадь на лугу.
Я до того в мой край влюблённый,
Что и расплакаться могу.

Я до того с тобой сроднился,
Алтай мой, горный и лесной,
И мне вовеки не напиться
Водой твоею ключевой!

* * *
Как пойду да как взнуздаю
Разудалого коня!
Я пути такие знаю,
Что всегда пьянят меня.

Горы, скалы и уступы,
Да таёжные ключи,
Конь мой местность эту любит,
И не мне его учить!

Он по каменным дорогам,
По бревенчатым мосткам
Увезти меня, ей-богу,
Может в гости к облакам.

Конь, мой конь, гнедой  и скорый,
Статен корпус, весел шаг.
Он как сказка, по которой
Так соскучилась душа!­

* * *
Дорога в гору. Крутизна. И кедры,
Спокойно расступившись по краям,
Целебный запах источают щедро
И словно путь обмахивают нам.

В просветах пики снежные, и солнце
По-августовски ласково блестит
На листьях чемерицы. Колокольцем
Трель жаворонка в зарослях звенит.

И вдруг неясный гул и содроганье,
Покой разодран, топот всё слышней:
Натягивает привод мирозданья
Хмельной табун несущихся коней.

Беда в лицо оскалом конским брызжет.
Стихийных сил сквозное торжество...
И как успел своих я ребятишек
Смахнуть с дороги под кедровый ствол!

Пахнуло на мгновение отгоном,
Альпийским лугом, влажным потником
И чем-то первобытным, незнакомым,
Что долго еще чувствовал потом.

Пронёсся смерч, упругий, беспощадный.
В пыли табунщик придержал коня:
"Остались живы все? - Ну, вот и ладно". -
И вниз умчался, стременем звеня.

А мы стояли - я и мои дети,
В нас клокотал отчаянный восторг:
Вот так вот просто взять и вечность встретить,
Впустить в себя, раскрыть такой простор!

Вновь над кустами пташечка свистала,
И кедры путь нам лапками мели.
Нас всех тогда судьба поцеловала
И табуном растаяла вдали.

АЛТАЙСКИЙ ПРИТОР
В веках легендарных, кипящих, начальных
Изломан горами простор.
Замшелые камни, колючий кустарник,
Забит буреломом притор.

Мой конь осторожно ступает по скалам,
Слоисто лежащим внизу,
Над нами по небу натужно, устало
Тяжёлые тучи ползут.

В долине пружинятся ивы под ветром.
Предзимья сквозная пора.
Притор мой алтайский, уступы и кедры,
Таёжной реки шивера.

Проеду я кромкой, в бурлящую воду
Осыплется щебень с тропы.
Такая рисковая наша порода -
По краю ходить у судьбы.

А там за притором отлогие склоны
И рубленный дом у ключа.
И комнаты в доме светлы и просторны,
И перед иконой свеча.

КУПАНИЕ С КОНЁМ
Потник, седло, наборную уздечку
На изгородь повесил, ну а сам
За недоуздок взял коня и к речке
Скатился с ним с обрыва по камням.

Вот так всю жизнь - обрывы да ложбины,
Татарник и крапива на десерт.
А я люблю, как в юности, стремнины,
Их белопенный бег и круговерть.

Пустил коня. Почувствовав свободу
И то, что искупнуться б хорошо -
Он, радостно отфыркиваясь, в воду
По грудь свою могучую вошёл.

А я поплыл вразмашку на стремнину,
Чтобы скользить упруго по волнам.
Мой конь - вперёд, и мне подставил спину:
Держись за гриву, мол, чего уж там!

Я так был тронут искренним вниманьем!
Душа моя возликовала вся!
И я подумал: дома, в знак признанья
Дам Карьке торбу, полную овса!

* * *
По дождичку на лошади
Верхом да рысью в гору,
Да так, что мокрый щебень
Летит из-под копыт.
И с козырька скалистого,
Взберёшься на который,
Тебе такой представится
Великолепный вид.

Река внизу извилисто
Среди утёсов пенится,
Сквозь тучки открываются
Усадьбы и дома.
Шоссе от них в сосновый бор
Блестящей лентой стелется,
Холщовыми полотнами
Струится вверх туман.

Всхрапнёт лошадка весело,
И ей ведь тоже нравится
Простор, горами вздыбленный,
И то, что дождь иссяк.
И то еще, что вот её
Хозяин поднимается
В места, куда и юноша
Взбирается не всяк!

По солнышку, по летнему,
По влажной перламутровой,
В дождинках ли, в росинках ли,
Некошеной траве
Обратный путь спрямляешь свой
И едешь так, как будто ты
И с крохотной былинкою,
И с космосом в родстве.

* * *
Странной блажи однажды исполнясь,
Я врастал на задворках отчизны
В абсолютно растительный образ
До краёв неприкаянной жизни.

И не ел я ни мяса, ни рыбы,-
Лишь водичка, коренья, травинки.
Ну вы а персонажем смогли бы
Быть такой вот занятной картинки?

Я - мужик, руки - крюки, а морда
Ни в какой телевизор не влезет.
Я умею прямым быть и гордым,
Да и в драке бываю полезен.

Я люблю на коня и - галопом
По отрогам в урочище мчаться,
И торочить дороги и тропы.
В этом песня моя, да и счастье.

А еще у заимки таёжной,
Что пронизана красным закатом,
Я люблю посидеть без тревожно
На завалинке с названным братом.

Только точно уж я не приемлю
Мегаполисов пробки и давки:
Коль из космоса глянуть на Землю -
Мегаполисы - как бородавки.

Да и образ растительный тоже
Примерял я, и он мне не впору,
Если мыслями, мышцами, кожей
Прикипел я к стихии простора.

***
Придержать бы коней, напоить из ключа,
Самому бы разлечься на траве-мураве.
И пускай поскучает без дела камча,
А мечта шевельнётся в шальной голове.

На полянке - цветы, а по взгорку рябин
Изумрудные сети, сквозь них - синева.
Разве мало я в жизни мечтал и любил?
По потерям своим я ль да не горевал!?

Песен нет без любви - так, мычанье и рёв.
Имитацию чувств не приемлет душа!
Есть дорога в горах и в логу отчий кров,
Руки есть, чтобы крепко поводья держать!

Коль считать - я не раз Шар земной обежал.
И еще обегу, если ляжет тропа.
Все просторы мои мне отец завещал,
А мозаику в них расписала судьба.

Я коней напою, и в дорогу опять
Увлечёт коренник мой своих пристяжных.
И мечтой будут в небе созвездья сверкать.
Вот бы мне хоть разок доскакать и до них!..

* * *
Через поток ледяной
Перевозил конь меня,
Лопнул ремень стремянной,
Я и подался с коня.

Но за седло уцепясь,
Выровнялся на ходу.
Мне бы еще и пропасть
Здесь на таёжном броду.

Конь, рассекая волну,
Камни упрямо крушил.
Слились, казалось, в одну
Две наших тёплых души.

Выбрались мы на обрыв.
А за спиною, звеня,
Бился поток, что открыл
Верность и силу коня.

* * *
Мне еще хоть изредка, но снится,
Исцеляя голову мою:
Льёт отвесно тёплый дождь, и птицы
На цветущих яблонях поют.

Тучки растекаются над лесом
И уже предсолнечно светло.
Я сижу на лавке под навесом,
Прошиваю старое седло.

Отошли недельки нежилые…
За иглой проворною следя,
Вздёвываю нити золотые
Солнечного майского дождя.

Сбруя нынче будет то, что надо!
Оседлаю к вечеру коня
И умчусь сквозь проблески заката
Завтрашнюю зорьку догонять.

* * *
Дует ветер из каменных створ,
Конь упрямый, надёжное стремя.
Ошкурило поваленный ствол
Ко всему безучастное время.

Мы спускаемся, щебень хрустит,
Словно нехотя предупреждая,
Как опасно сегодня ходить
Одному по зыбучему краю.

Поседевшая грива коня
Развевается пепельным дымом.
Почему вечно тянет меня
В горы, к местностям непроходимым?

Нынче тучи и сырость с утра.
Брызнет дождь, то в порыв, то отвесно.
Отучиться давно бы пора
Без конца мне заглядывать в бездны.

У окошка б надолго присесть
Иль взобраться на печь, на полати.
И резон в этом, видимо, есть.
Но вот как мне с душою поладить?..

* * *
Кони тебенюют на далёкой горке,
Разрывают стебли в смёрзшемся снегу.
Я бы к ним пробрался хоть сейчас, да только
По таким сугробам - я куда ж смогу!

Дров подкину в печку, подойду к окошку,
Снова залюбуюсь табунком. И вот,
Шапку - на затылок, куртку - на застёжки,
И уже в сугробах я ломаю брод.

Как же вам, родные, на ветру да в стужу
При короткой шерсти и волков в степи?!
Вон - глядите, ворон по-над горкой кружит,
И корсак в овраге шёрсткою скрипит.

Ружьецо срываю я с плеча, и разом -
По кустам, где серый ладится в набег.
Отпугнул и ладно. До худого часа
Не даю дойти я матушке-судьбе.

Кони, мои кони, грация и сила,
Вы на человека не держите зла.
Хоть всего меж нами за столетья было,
Но всегда огромной и любовь была.

* * *
Табун лошадей на слиянии рек,
В намытой песчаной серёдке.
По водной поверхности ласковый бег
Гребной прорезиненной лодки.

И как по команде - все лошади в ряд.
В сливовых глазах любопытство.
На фоне небес так красиво стоят,
А мы проплываем так быстро!

Они перебрались на остров, когда
Мошка на лугу их достала.
Порывистый ветер, простор и вода,
Как будто начал всех начало!

Прозрачно теченье и волны легки,
И - солнечное настроенье!
По плёсу, играясь, бегут стригунки.
Продлись, золотое мгновенье!

У ПАСТУХОВ
Малина распадки венчала,
Жужжали довольно шмели.
Пурпуром цветы иван-чая
По склонам мерцали вдали.

Жеребчик мой, надвое грива,
Ходок был - каких поискать!
Но скачкой по горным разливам
Азарта не мог я унять.

Я пел во всё горло. Коровы
Вослед гулко вторили мне.
А что здесь такого? - Я снова
На родине. И на коне!

***
В листве берёзовой поблёскивает солнце.
Истома клонит переспелую траву.
Мой конь рассёдланный на горочке пасётся,
А я лежу и пью глазами синеву.

Шмели и пчёлы деловито подлетают,
Садятся рядышком на чашечки цветков,
Жужжат загадочно, как будто точно знают
Всё, от чего теперь ох как мы далеко!

Седло казачье пахнет выделанной кожей,
Удобно держит оно голову мою.
Поют полуденные птахи и, похоже,
Я вместе с ними забываюсь и пою.

И тает время как то облачко в зените,
И чувством тёплым наполняется душа,
Благословляя эту горную обитель
Правобережья золотого Иртыша.

Я вижу зрением, открывшимся внезапно,
Острог бревенчатый, бойницы, казаков,
И увеличенные сердцем многократно
В глуби белков Алтайских избы кержаков.

Откуда эти мне видения, когда уж
Века дробильные в муку по истолкли
Форпост на Стрелке и кержачью запашь,
И многолюдье приснопамятной земли?

Уж не в жужжании ль и пении сокрыта
Незримым образом таинственная связь
Меж днём сегодняшним и временем прожитым,
Что искрой памяти вдруг вспыхивает в нас?

Листву берёзовую выгладило солнце
И распрямило отдохнувшую траву,
А мы с конём сейчас к вершине унесёмся
И окунёмся всей душою в синеву.

***
Бродить, натыкаясь на тени прошедшего-
От этого, братцы, увольте меня!
Коль в небе сверкнула звезда сумасшедшая,
Мне снова в дорогу. Седлайте коня!

И степь, и леса, и скалистые горушки,
Да тёмные ночи, да пламя костра.
Что может быть слаще и радостней волюшки,
Когда ей сердечная песня сестра?

Что может быть краше заката багряного
И розовой дымки над тихой водой,
Когда по пригоркам дома деревянные
Под парусом яблонь плывут чередой?

Ах, милая и неизбывная родина,
Неровный вдали городов окоём.
И столько не прожито, столько не пройдено!
Но всё впереди. Мы еще поживём!

МИНИАТЮРЫ

КТО ЕСТЬ КТО

Кобылица, которую я привёл на своё подворье, была молодая, любопытная. Пообнюхала все углы, по сбрасывала со стеллажей огородный инвентарь, опрокинула тазы и металлическую бочку и приступила к знакомству с моей живностью. Корова сразу дала стрекоча в дальний угол скотного двора, куры под предводительством героического петуха попрятались под черёмухой, пёс, ощетинившись и рыча, попятился и укрылся в своей конуре. И лишь одна телочка чуть зазевалась и лошадь куснула её три раза за хребет. Ошалевшая от такого неслыханного напора и боли Красула умчалась в хлев и долго не выглядывала оттуда.

Наутро корову – в стадо, лошадь и тёлочку – на луг. Привязал так, чтобы они не могли дотянуться друг до друга, но были рядом. И потекли летние деньки.

Однажды определил я кобылицу на полянку перед окнами моего дома, а тёлочку пустил пастись без верёвки с соседскими бычками. И что вы думаете? Тёлочка, побродив с ними минут десять, направилась к лошади и, пристроившись около неё, принялась деловито пощипывать сочную траву. Причём, лошадь восприняла это как должное. Выходит, там, на лугу, животные по обвыклись и подружились.

А кто-то еще силится утверждать, что скотина бездушная и безмозглая.

ЭТО И ПРО МЕНЯ 

Журавушка, рослая рыжая кобылица-трёхлетка, хоть и позволяла оседлать себя и была скорее смирной, нежели норовистой, но по молодости лет иногда впадала в беспокойство, так как опыта бега под седоком недоставало. Я тоже пока еще начинающий наездник.

Погожим летним утром оседлал я Журавушку, затянул подпруги и поехал на прогулку. Здесь надо сказать, что лошадь моя для верховой езды была не доукомплектована: отсутствовали нагрудник и потфейя, служащие для надежного закрепления седла при поездках по пересеченной местности. Но меня это тогда мало заботило: мчался же на Журавушке из тайги, с пасеки, где она отдыхала на выпасах, больше двадцати верст по серпантинам – и хоть бы что! А здесь-то, перескочить через железную дорогу и подняться на сопку, думалось мне, – дело пустячное. Все шло ладно, пока пробежались по поселку, повернули на гору. Однако тут-то, метров через сто подъема, лошадь заупрямилась, затанцевала. Натянул повод. Журавушка закружилась на косогоре. В горячке я не придал значения тому, что подпруги ослабли и стремена хлябают. Промашку осознал лишь когда кобылица понесла меня вниз по крутому склону, а седло поехало набок. В бешеной скачке пытался удержаться за развивающуюся гриву, но где там! На мое счастье, успел выдернуть ноги из стремян, прежде чем брякнуться оземь аккурат под лошадь. Спасибо Журавушке, перескочила через меня, даже копытом не задела. В азарте бросился догонять ее, срезал вниз по косогору. Лошадь, бросив бег, трусила уже по шпалам железнодорожного полотна. И вот он – пассажирский поезд из-за поворота на полных парах!

Едва успел согнать кобылицу под откос. На полянке Журавушка успокоилась, подпустила к себе. Поправив седло, подтянул подпруги, и нет бы, увести перепуганную лошадь домой, в сердцах вскарабкался снова в седло. Взбудораженная кобылица после неудачной попытки встать на дыбы и сбросить меня, стала пятиться к огородам в низине, за грунтовой дорогой. Оступилась, и рухнули мы, с треском ломая штакетник, сгибая металлический пасынок, на вспаханную пашню. И лишь тогда только я увел лошадь домой, где простояла она в загоне арестанткой при пайке овса и ведре воды.

Злосчастный забор я починил, штаны и рубаху заштопал, синяки и ссадины зажили. А памятные слова о том, как «тяжело в ученье» – это теперь и про меня. Особенно, ежели ученик бестолковый.   

ХАРАКТЕРЫ

Как только установилась зима, положил я себе в обыкновение совершать дважды в неделю конные прогулки. Завидев в руках моих седло, попону и уздечку, лошадь приветствовала меня радостным ржанием. Журавушка – кобылица некованая, но шаг ее тверд по укатанному насту. И все было бы хорошо, да одна закавыка с самого начала портила наши прогулки. И закавыка-то с виду пустячная: проталины в местах пересечения дороги с теплотрассой. Заметив черную полосу на белом фоне, кобылица замедляла свой веселый бег, начинала переминаться, всхрапывать и рысью убегала прочь. Соседи не однажды советовали мне спешиться и переводить лошадь в поводу через подобные препятствия. Но, общаясь с животными не один год, я приметил: стоит уступить раз – и уже намного труднее переломить повадку и упрямство наших «братьев меньших». А характеры у них попадаются еще те!

Так вот и воевали мы у каждой проталины: кто кого пересилит и переупрямит. Мелкие-то вытаявшие участки Журавушка, хотя и нехотя, но стала одолевать. Лишь одна полоска, метра в полтора шириной, для нее как ров глубокий. Упрётся, и хоть ты режь ее – ни в какую! Пробовал отъезжать и с ходу проскакивать. Однако перед самой полоской кобылица испуганно прижимала уши, шарахалась в сугробы, пыталась сбросить меня. Приходилось это место объезжать другими переулками.

Но однажды решил я идти до конца. По выписывала Журавушка, как обычно, кренделя перед этой проталиной, угомонил я ее, успокоил, поглаживая ласково по ее могучей шее. Время шло, мы стояли. Кто же из нас терпеливее? Смотрю, кобылица наклоняет морду и втягивает ноздрями воздух. Я легонько даю шенкеля, приговаривая: «Журавушка, не бойся, я с тобой, ступай, родимая, иди». Лошадь делает нерешительный шажок – и перескакивает проталину. И с места – в галоп: так она рада, что все обошлось! Но не тут-то было, я разворачиваю ее и направляю снова к этой злополучной полосе. Лошадь осторожно, но уже смелее переходит вытаявший участок.

Повторяю еще раз и два данное упражнение, чтобы животное привыкло. И вот кобылица уже и вовсе не замечает это прежде страшное место и легко пробегает его. Мы оба довольны и счастливы. Журавушка оттого, что поборола страхи, а я оттого, что выдержал характер.

АХ, ДА КАБЫ

Сентябрьским, ясным вечерком, наломав впрок ядреной калины и приторочив фанерную паевку к луке седла, возвращался я верхом на своей рыжегривой Журавушке домой, в поселок. Земляная утоптанная дорога огибала склоны, взбегала на взгорки и холмы и полого спускалась в распадки, где внизу, на глинистом донышке подсыхали неглубокие колеи от автомобильных колес и тракторных гусениц. Лошадь резво рысила безо всяких понуканий, она чуяла, что путь наш домой и скоро ее наконец-то расседлают. Мы только что проехали очередную загогулину проселка и по нарезанной по склону дороге начали спуск в заросшую черемухой ложбину. И тут какой-то шальной овод слету ткнулся в конские, влажные раздувающиеся ноздри. Журавушка резко замотала головой и – понесла.
Надо сказать, уж если она понесет, ты ей хоть шею сверни и губы удилами порви – не остановишь. Минуты через три, когда и овода след простыл и, видимо, боль от укуса улеглась, Журавушка опамятовала, но бег свой все же не сбавила. А впереди, метрах в двадцати, роскошная лывина-лужа, во всю ширину дороги. Слева от нее ощетинившийся репейником откос, справа черемуховая чащоба, и – всего лишь узкая проезжая полоска подсыхающего и тускло поблескивающего в лучах закатного солнца суглинка. Я подбираю повод, морда у лошади вытягивается, сливовые глаза ее недоуменно поглядывают на меня. «Журавушка, сбавь ход, а то ведь выстелишься, да и я с тобой» Но лошадь, знай себе, летит.

Я опустил поводья и только ногами покрепче обхватил ее вздымающиеся бока, а свободной рукой поймал гриву. И вот мы на хорошей скорости врюхиваемся в эту влажную полоску. Лошадь успевает выбросить перед собой и отбросить назад свои крепкие ноги, и на брюхе, притормаживая четырьмя копытами, проезжает по лоснящемуся суглинку, как по маслу, еще метров пять. А я так и остаюсь в седле, только сапоги в стременах поджал к потнику. Мы замерли. Лошадь, вытянувшись, лежит на брюхе, я сижу на ней верхом. Она, слегка подвернув голову, виновато и напряженно смотрит в мою сторону. «Ну что, девонька, разлеглась… Эх, вы, женщины, не указ вам слова мои. Давай, вставай уж». Лошадь, поняв, что ее простили, быстро подбирает ноги под себя. Рывок, и она уже стоит, отфыркиваясь, и весело водит глазом: видишь, мол, не только падать, но и подниматься умею, да не просто, а с седоком. И на мгновенье присев, как бы подобравшись, Журавушка вновь взяла добрую рысь. Однако урок она, кажется, извлекла, потому как теперь, завидя издали ложбину с растекшейся лывой или даже крохотным мокрым пятнышком на нашем пути, лошадь моя прижимала свои аккуратные уши, сбавляла бег и осторожно преодолевала опасное место. Зато потом победно окидывала меня беглым взглядом: «Вот, дескать, хозяин, какая я прилежная ученица!»

Ах, кабы все существа женского пола были такими смышлеными да понятливыми. Вот бы зажили тогда!

СООБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ И ДИСЦИПЛИНА

Определив на глаз, что сена хватит до новой травы, я решил побаловать своих животных. Как только морозное солнышко выбиралось из-за горы на небосклон, я распахивал двери денника. Лошадь выбегала стремительно, наклонив при этом высокую шею и радостно взбрыкивая задними ногами. Корова выходила, степенно покачивая крутыми боками. Пристроившись к стогу, они аккуратно выдергивали вкусные стебли с засохшими цветками и листиками, весело поглядывая по сторонам.

 Ближе к вечеру я шел в загон и громко и требовательно командовал: «Домой!». Лошадь, настороженно поджав уши и вытянув корпус, проходила мимо меня первой. За ней, чуть поотстав, всегда шествовала корова. Обычно достаточно было одной зычной команды.

 А тут как-то иду с работы переулком. Поравнялся со стогом. Корова, боднув рогами сугроб, равнодушно глянула на меня поверх забора, разделяющего нас. Я приосанился и резко бросил: «Домой!». Корова моя недоуменно тряхнула головой и преспокойно отвернулась к сену. И сколько я не командовал через забор – меня для нее не было. Зато из-за стога вышла лошадь и понуро поплелась в хлев. Тогда я обошел двор. Увидев хозяина внутри загона, корова и без всякого окрика, нехотя отправилась вслед за лошадью.

Так кто же сообразительней: конь или корова? А, может, здесь все дело в дисциплине?

НЕ ОЖИДАЛ

Отогнав корову в стадо, я вернулся в хлев – почистить стойла после ночлега. В деннике около яслей на сенных объедьях лежало свежее белое яичко. Видно, курица так торопилась освободиться от него, что снесла, не добежав до гнезда. Ладно, - подумал, - управлюсь, подберу.

В дверном проёме показалась лошадиная морда. Это любопытная Журавушка вышла из глубины загона от недоеденного стога. Ей почему-то нравилось наблюдать за моей приборкой сарая. И если я поднимал много пыли, она лишь пофыркивала, однако никогда не уходила.

Убирая у поросят, отметил, как лошадь застучала копытами по дощатому полу денника. На минуту всё стихло. И вдруг оттуда донеслось аппетитное чавканье. Я выбежал и не поверил своим глазам: кобылица, похрустывая скорлупой, доедала яичко. С нижней губы у неё свисал матовый лоскуток плёнки. Добычей Журавушка была чрезвычайно довольна. Вот и верь разговорам о том, что лошадь – существо травоядное.

ГУРТОПРАВ

И в нынешнюю весну наладился я перегонять скот из деревни Весёлая в горы, на летнее стойбище. Гнали по обыкновению голов двадцать-двадцать пять. Мой друг, зачинщик всего этого мероприятия, заранее сговаривался с теми жителями окрестных посёлков и деревень, кто соглашался за определённую плату отдавать на выпас свой домашний скот: тёлок, бычков, нетелей. В назначенный день на поляне, выше ограды Александрова двора собирали скотину. Живущие неподалёку, приводили её на веревках, привязывали у тына; из отдалённых деревень быков и тёлок подвозили, как правило, на бортовых Зилах. По приезду пробрасывали настил из сколоченных между собой неотёсанных толстых досок от плоского пригорка на борт и осторожно сводили упирающихся животных на землю.

Кроме помощи другу, в этой затее меня привлекала редкая в наше время возможность провести почти двое суток в седле: расстояние до отгона около сорока километров, пешком сопровождать не обвыкшийся друг к дружке скот не только затруднительно, а и просто невыполнимо. Попробуй-ка, побегай по крутым склонам и непролазным чащобам за своевольными быками и недисциплинированными тёлками! Здесь и верхом-то почти ежеминутно приходится пришпоривать лошадь, нагоняя норовящих пойти своим особенным путём рогатых пилигримов, а уж на своих двоих носиться за ними – никаких ног не хватит!

Утром, выбрав время, Александр отвёз меня на своей «Ниве» в деревню Тарханку, что вольготно раскинула дворы на каменистом берегу Ульбы, километрах в семи от Весёлой на пути предстоящего перегона, чтобы там пересадить меня на коня. Лошадь мне досталась, как и в минувшем году, Буланка. Эта стройная лошадка была вынослива, легка в ходу, но при этом обладала и своеобразными особенностями. Она могла запросто, если седок замешкался, завалиться набок, и тут уж успевай выпрастывать сапог из стремени, прежде чем кубарем скатишься в весеннее благоухающее разнотравье!

В прошлом же году у меня с ней приключилась история, о которой стоит здесь упомянуть. Тогда мы едва сформировали стадо и только выгнали его на поляну за мост, как одна тёлка месяцев трёх так заартачилась, что совладать с её дурью не могли и опытные табунщики. Мало того, что она как ужаленная носилась по лугу, так еще и сломя голову рухнула с обрыва к реке, как-то обошлось, что не переломала свои мохнатые копыта, и по быстрой шивере устремилась к середине Ульбы, где бы её точно перемяло до смерти в бурном потоке. Александр вовремя направил своего Серка наперерез и завернул обезумевшую скотинку к берегу. Там он спешился, взял обессилевшую тёлку на руки и вынес на лужок. Мокрая шерсть её мелко подрагивала, большие сливовые глаза налились кровью. Гурт наладился в дорогу, поникшая и смирившаяся тёлочка поплелась в хвосте, где бодро вышагивали полуторамесячные сосунки.

До темна мы успели догнать скот до заброшенной пасеки у Обдерихинских гор. Уже в потёмках поужинали и привалились кто где, подремать. С первым светом, наскоро перекусив, мы снова в седле. И здесь-то началось нечто неожиданное. Своенравная тёлка принялась уросить. Но бегать сил не было, тогда она просто ложилась посреди дороги, и не сдвинуть. На руках её 30 вёрст тоже не пронесёшь. Промаялись с ней, часа два потеряли, она в конце вообще легла под распустившимся кустом шиповника. Там её и решено было оставить. Места безлюдные, сама теперь далёко не уйдёт, опасения, что какой шалый медведь наткнётся на тёлку, нами вслух не проговаривались. Приметили место, а скот погнали дальше. В урочище Пихтовка мы разделились. Александр направил меня напрямки через Худяков отрог по старой крутой тропе на своё поселье, чтобы я наказал одному из его работников запрячь арбу и ехать навстречу гурту – с тёлкой надо было что-то делать. А сами они продолжили путь с подуставшим скотом в распадок Матющиха в обход белка.

Я перевалил верхом через отрог и через час уже передавал на поселье Легоново просьбу Александра расторопному работнику Володе. Спустя десять минут он, погромыхивая на кочках, исчез на арбе за поворотом. На поселье остались я со своей Кауркой, седобородый работник Юрий Иванович, в очках с толстыми линзами, да пасущийся на лугу у изгиба таёжной речки Сержихи спутанный жеребец Гром. Еще в Тарханке хозяин Каурки предупреждал меня, что двухгодовалая дочь его кобылицы тоже на Александровом отгоне, только заведена туда раньше, еще по снегу, в конце апреля. Жеребушки пока не наблюдалось, и это меня радовало – не надо было лишний раз спешиваться, чтобы ловить и вести в загон точно бы увязавшуюся за мамкой молодую лошадку. Однако радость моя оказалась преждевременной.

Вероятно, учуяв материнский запах, из тайги галопом примчалась резвая и статная кобылка, и сходу, не обращая ни малейшего внимания на всадника в седле, принялась ласкаться к Каурке. Кобыла отвечала довольным пофыркиваньем и поминутно облизывала шершавым языком счастливые глаза и породистую шею дочери. В другой раз я бы обязательно растрогался, расседлал лошадь, и пускай себе пасутся обе вместе, да хоть всю ночь! Но сейчас мне необходимо было ехать навстречу гурту, чтобы там передать Каурку на руки Александру, а самому пешком идти через плато Гладкое домой, в посёлок. Моя часть похода так и была обговорена. Пришлось спешиться, привязать кобылу накрепко к коновязи, и мы вдвоём с подслеповатым Юрием Ивановичем принялись заталкивать возбуждённую жеребку в огороженный жердями пригон. Не с первого раза, но это у нас получилось, и я, не мешкая, взобрался в седло и дал Каурке хорошего шенкеля! Однако припоздал…

  С луга, вероятно, учуяв кобылицу, уже вовсю грёб, высоко выбрасывая в траве перед собой мощные передние спутанные ноги, жеребец Гром. То-то более опытные ребята еще на переходе высказывали опасения, что, мол, у Каурки вроде как признаки течки, да, дескать, хорошо, что поблизости нет табунов, а своих жеребцов, мы, если что, вмиг обломаем. Намереваясь избежать встречи с разохотившимся жеребцом, я направил Каурку к утёсу, густо заросшему сплетённой акацией, чтобы по осыпавшейся тропинке понизу проскочить на скрытый утёсом лужок, а там и до спасительного сосняка рукой подать. Но жеребец разгадал мою уловку и прямо через заболоченный овраг ломанулся нам наперерез. Мы пронеслись перед самым носом выгребающего из оврага Грома и ринулись через кусты на лужок. Надо отдать должное Каурке: она ни разу не споткнулась и вынесла меня на поляну. Но и спутанный жеребец не дремал. Уже через несколько секунд он был у нас на хвосте, и мало того, пристраивался к кобыле, вскидывая свои мощные передние ноги. И не беда, что они были стянуты прочными путами – пританцовывая от страсти, выбрасывая из-под копыт комки земли и ошмётки дёрна, Гром вставал на дыбы и молотил ногами воздух. Раза два эти копыта со свистом пролетали у меня над головой. Но, должно быть, кобылица еще не дозрела, или же ей был не по душе нахрап ухажёра, она искусно маневрировала, стараясь не попасть в объятия распалённого жеребца. А у меня в руке ни бича, ни кола, ни малой хворостинки, чтобы хлестануть Грома по налитым кровью глазам! Не раздумывая, я выдернул левый сапог из стремени, завернул лошадь поперёк хода жеребца и, метя кованым каблуком тому в забрызганную пеной морду, резко выпрямил ногу. Удар пришёлся вскользь по лбу и ворсистому уху, жеребец непроизвольно шарахнулся в сторону, этого нам хватило, чтобы нырнуть в молодой сосняк, и, оцарапавшись о нижние сухие ветки, выбраться на тропинку, петляющую меж сосен, к скалистому притору. Жеребец не рискнул лезть в дебри, а решил обежать сосняк низом по-над речкой и встретить нас на выходе из бора. Мне этого только и надо было: развернув Каурку, я вернулся назад на лужок, где мы быстро спустились к руслу Сержихи, перебрели её, по обрывистому берегу поднялись в ивняк и скрылись в таёжной чаще. Пока Гром нас хватился, мы были уже в недосягаемости его чутких ноздрей, да и весенний ветерок дул с горы в нашу сторону, что исключало саму возможность жеребцу уловить призывный запах кобылицы.

Сейчас, вспомнив о наших прошлогодних приключениях, я наклонился в седле вперёд, потрепал Каурке гриву и похлопал её по шее. Лошадь настороженно спряла ушами, но поняв, что это всего лишь ласка седока, расслабилась и довольная зарысила дальше по деревне. На выезде из Тарханки, за мостом, мы свернули с дороги на зелёный, поблескивающий на солнце, луг, чтобы здесь дождаться гурта. Я спешился, перекинул уздечку через голову лошади - держать конец в руках, дабы она случайно не взбрыкнула и не сбежала от меня. С полчаса всё протекало замечательно: Каурка, наклоняясь, обрывала подвижными влажными губами сочные побеги лопухов, осота, вязеля и аппетитно их хрумкала, побрякивая удилами и поминутно переходя с места на место; я, то ослабляя, то подтягивая повод, любовался цветущими окрестностями. Но вот послышались щелчки и удары бичей, нестройное мычание бычков, и, пыля, на мост из-за поворота выкатился табун. Значит, надо и мне в седло. Я подобрал ослабленную уздечку с намерением перекинуть её обратно через уши и гриву к седлу, и в это мгновенье произошло то, чего уж я никак не ожидал. Каурка рванулась назад, встала на дыбы и обрушила на меня свои передние копыта. Как же я позабыл про то, о чём не раз предупреждал хозяин лошади - она любит бить исподтишка спереди! Удар правого копыта пришёлся в левый висок, но получился смазанным – сработала реакция, и в последний миг я успел уклонить голову от прямого попадания, что, в общем-то, и спасло меня. Левым копытом Каурка достала меня по печёнке, однако я устоял на ногах, но вот уздечку выронил из рук. Лошадь отбежала и, как ни в чём не бывало, принялась опять уминать свежие побеги травы. Я был взбешён. Мой лоб горел, чувствовалось, что под глазом наплывает синяк.

Подъехали ребята и помогли мне отловить Каурку. Пока Александр туго держал её под уздцы, я взобрался в седло, намотал на одну руку повод, а кулаком другой – Александр уже вернулся к Серку – начал от души охаживать свою обидчицу по загривку, поскольку знал, что наказывать провинившееся животное необходимо сразу, по горячим следам, а если вспомнишь через день - два и станешь дубиной учить его жизни, приговаривая: «а ты не забыл, как вчера лягнул или там, укусил меня…», то это ничего, кроме досады и злобного раздражения у наказуемого не вызовет. Поскольку причина хозяйской немилости им давно забыта! Как говорится: дорога ложка к обеду. Несколько вразумив тумаками лошадь, дал ей каблуками под пах и понёсся галопом вкруговую по лугу. Минут через двадцать Каурка взмокла, серо-жёлтая пена за грязнела на шее ниже разметавшейся гривы, тогда я сбавил бег, и мы, перейдя на рысь, подскакали к наблюдавшим за нами всё это время гуртовщикам. На их замечание: что-то ты, мол, Юра, чересчур сурово обошёлся с лошадью, уже успокоившийся, я резонно ответил, что мне на этой кобылице ехать еще два дня, а ждать, какой очередной фортель она выкинет или в какой обрыв меня сбросит, я не намерен. Мужики согласно покивали головами и мы, согнав телят в походное стадо, продолжили свой путь в горы.

Александр определил мне место впереди - гуртоправом. Мы с Кауркой стали направляющими, остальные гуртовщики рассеялись по бокам и сзади пылящих по просёлку телят, образуя собой крепкую и надёжную подкову.

Следующие полтора суток вплоть до прибытия на поселье обошлись у нас без каких-либо приключений.

КОНОКРАД

Историю эту рассказал дядя Костя, сродный брат матери, в один из моих приездов в Барнаул. Дело было в начале тридцатых минувшего столетия. Повадился один дерзкий верзила-казах, по прозвищу Маяк, отбивать и угонять у мужиков рабочих коней. Нападал в поле либо в лесу на небольшие обозы, тянувшиеся в те времена по крестьянским надобностям из одного алтайского села в другое. Размахивая обрезом, Маяк заставлял оторопевших мужиков распрягать и выводить из оглобель лошадок и исчезал с ними в балках и лощинах. Какой уж он ещё магической силой обладал, умея как-то обезволивать в общем-то непугливых поселян, среди коих бывали и матёрые таёжники, это неведомо было, однако мелкими обозами по две-три подводы мужики ехать теперь не отваживались, а сбивали отряды самое малое в десять возниц, да и то, коли выпадало ночевать на степи, телеги ставили в круг, лагерем, и лошадей держали привязанными рядом. Так и оберегались. Но Маяк ухитрялся уводить коней и с поскотины, чуть ли не на виду у всей деревни. Такой он был бесшабашный и нахальный «барымташи», как прозывали воров вроде Маяка сами казахи.

Однажды летним вечером в Змеиногорск из Третьяково наладился добротный обоз. Только выбрались в поле, как обоз нагнал на повозке, запряженной тройкой добрых вороных, мужик, о котором знали, что он из Курьи и фамилию носит Калашников. Сбоку вольно трусил низенький мохнатый конёк-Горбунок. Калашников пристроился в хвост вереницы. Так они проехали до вечерней зорьки, выбрали место под ночлег в логу у безымянного ключика, обросшего ивняком и талом. Встали, по вынужденной привычке, круговым лагерем, спутали коней, принялись чаёвничать у оранжевых костров.

Один лишь Калашников не стал путать своих вороных, пристроил телегу отдельно на пригорке, надо полагать, для лучшего обзора, хотя что увидишь в такой кромешной темени, окромя россыпи звёзд над головой, бросил кошму и безмятежно захрапел. Кони его преспокойно хрумкали чуть поодаль, и только конёк-Горбунок тёрся вблизи хозяина. Мужики обронили: увечный, дескать. А кто, беспечный ли курьинец или же низенький конёк его, никто растолковывать и не вознамерился; пробормотав напоследок, какие, мол, знатные коняги были у Калашникова, возницы задремали.

Короткая ночь испарилась молочным рассветом. И вдруг заржал Горбунок. Калашников вскочил с кошмы, в руках уздечка. Минута, и он уже верхом на коньке и правит того в лог, куда с вечера убрела тройка вороных. Мужики тоже повскакивали со своих ночлегов. Их разбирало любопытство с примесью жалости к проворонившему лошадей попутчику-упрямцу. Взбежали на пригорок, с которого открылась им занятная картина.

На здоровенном жеребце восседал огромный, с длинными узловатыми ручищами и чёрными полосками глаз на плоском, как сковородка, лице Маяк. Он снисходительно – что подчёркивала и вся его небрежная поза – посматривал то на приближающегося рысцой конька-Горбунка с Калашниковым на крупе, то на приарканенных коней у черёмушника. Вот Калашников поравнялся с Маяком, что-то крикнул тому, видно было, как Маяк рассвирепел, привстал на стременах и – тут случилось вовсе неожидаемое: конёк грудью торкнул в бок гиганта-жеребца, да так, что тот покачнулся, а Калашников каким-то неуловимым движением ухватил Маяка и легко сбросил верзилу наземь. Ловко прыгнул вслед, сел на него верхом, выдернул у Маяка поясной ремень и связал того по рукам и ногам. Здесь же вытащил из-за голенища внушительный складной нож. Сверкнуло лезвие. Мужики спешно перекрестились. Однако того, чего ожидали, не произошло.

Калашников с раскрытым ножом переступил через скрученного Маяка и направился к недальнему ивняку. Там он срезал ветвь в палец толщиной и вернулся к поверженному гиганту. Аккуратно очистив от коры упругий прут, он укоротил его до двадцати сантиметров, заострил с обоих концов и задрал Маяку рубаху на спине. Оголённое тело конокрада подрагивало, то ли от утренней свежести, то ли бесстрашный барымташи оробел от той силы, что исходила от кряжистого и неторопливого мужика. Между тем Калашников тремя пальцами оттянул смуглую, в мелких пупырышках, кожу конокрада повыше поясницы и молниеносно вогнал вверх по спине, словно занозу, заострённый прут ивняка. Маяк взвыл. Калашников хладнокровно развязал ремень и освободил конокрада от пут. Поднялся с земли, сунул нож за голенище, кликнул конька-Горбунка, подогнал вороных к возвышавшейся на пригорке повозке. Через некоторое время обоз продолжил путь в Змеиногорск.

Что стало с барымташи-конокрадом Маяком, никто не ведает. Одно доподлинно известно: с этого происшествия в степи можно было ездить вольно и большим обозом, и малым, да и даже одной-единственной подводой. Мир и покой вернулись на эту благословенную землю.

Комментариев:

Вверх

Вверх