По казарме гуляет лёгкий освежающий весенний ветерок – окна с двух противоположных сторон распахнуты настежь. Шевелятся вафельные полотенца на железных спинках в изголовье двухъярусных солдатских кроватей с никелированными дугами. Пол поблескивает и пахнет натёртой мастикой. Хорошо. Даже назойливые и злые мухи от этой классической чистоты и опрятности все повылетали прочь из окон через плац в овраг, ближе к пятидесятиметровому в длину, обрамлённому пирамидальными тополями, каменному общественно-бригадному белёному туалету с надписью аршинными красными буквами: «Дизентерия – болезнь грязных рук!».

На отрытом пространстве казармы, на расставленных дневальными в несколько рядов прикроватных табуретках сидят рядовые и ефрейторы шестой батареи; в первом ряду, как и полагается в армейском строю, расположились сержанты. Надо заметить, что младший командный состав ракетного дивизиона на политзанятия собирают обычно отдельно от рядовых – при штабе, в Красном уголке, но сегодня особенный день – начало весенней проверки.

Инспектировать и экзаменовать знания и боевую подготовку будут полковники и даже генерал из Среднеазиатского военного округа, поэтому командир дивизиона отодвинул в сторону всяческие должностные расшаркивания и собрал всех воедино, чтобы отсюда после окончания политзанятий в две минуты уйти строем на стрельбище, поскольку именно шестой батарее оказана честь демонстрации отличной стрельбы из автоматов перед высокой окружной комиссией.

Политзанятия проводит сухощавый, с рыбьими глазами, лейтенант Мусорин, в среде офицеров слывущий мямлей и бесперспективным по службе, не гнушающийся наушничать на сослуживцев. Урок тянется вяло, лейтенант что-то невыразительно бубнит по книжке. Становится скучно, и, вспомнив, что у него во внутреннем кармане гимнастёрки завалялся целковый Пётр Мелентьев склоняет голову к сидящему рядом командиру отделения наводчиков сержанту Михаилу Немцеву с предложением выкроить после политзанятий минутку и в расположенной за казармой солдатской чайной потратить этот рубль на сладости, вроде глазурованных пряников. Так сказать, по пути на стрельбы подкрепиться, чтобы при сдаче нормативов не дрогнула рука. Ребята улыбаются. Это замечает оторвавший взгляд от книги лейтенант Мусорин и громко, с вызовом бросает в их сторону.

– Я вижу – некоторым политика коммунистической партии и советского правительства по барабану, если они позволяют себе пренебрежительно относиться к таким серьёзным мероприятиям как политзанятия! Вы какой пример дисциплины подаёте своим подчинённым, разговаривая, когда старший по званию тут распинается перед вами?

Мелентьев и не думал, что его тихий шепот кому-то мог помешать, вероятнее всего никто, кроме Мусорина, на это и внимания-то не обратил, но коль вызов брошен, то получи товарищ лейтенант сдачу. Пётр и брякнул вслух, тоже с вызовом, да так неожиданно, что на секунду наступила гробовая тишина, и тут же все сидящие разразились хохотом.

– Я, товарищ лейтенант, не из вашего оркестра. И вы не мой капельмейстер!

Ещё и смех не стих, а лейтенант уже у кабинета командира батареи, что в коридоре, наискосок от кубрика. Через пару минут он возвращается и с победным видом приглашает младшего сержанта Мелентьева проследовать за ним. В кабинете, мимо которого в обычные дни бойцы старались ходить чуть ли не на цыпочках и, затаив дыхание, сейчас находилось достаточно офицеров, и по их ледяным взорам Пётр понял, что ничего хорошо его здесь не ждёт.

– Ты что себе позволяешь, младший сержант? – грозным голосом рубанул суровый и всегда немногословный комбат Карягин, и крылья приплюснутого носа у него побелели, а у Петра некстати мелькнула мысль: что вы все заладили сегодня – «позволяешь» да «позволяешь»! Ну, брякнул сдуру – кто бы и заметил, если б не ретивый лейтенант! Однако развить мысль не дали офицеры, дружно набросившиеся на Мелентьева с возбуждёнными криками, посыл которых сводился к угрозам, что, мол, этому зарвавшемуся сержантику гауптвахта уже не поможет, надо лейтенанту сейчас же составлять рапорт, мы-де все подпишемся и оформим распоясанного армейского дебошира в дисциплинарный батальон, ну, хотя бы на год. Пётр понимал, что все на нервах – весенняя проверка – но что уж такого он сделал, чтобы упекать его в дисбат, в который попадать, как гласит солдатская молва, страшнее, чем на зону!

Комбат дал выговориться всем офицерам, зло зыркнул на Петра, мельком глянул на свои командирские часы на запястье левой руки и жёстко бросил:

– Судьбу твою решим после стрельб. Иди пока, младший сержант, готовься к построению.

Весь пылающий, заскочил Пётр в оружейную комнату, получил свой АК-47 с подсумками и выбежал на плац, где уже выстраивался в походную колонну их дивизион.

На стрельбище он долго не задержался: вручили три катушки провода, полевой эбонитовый телефон в коробке с ремнём, дали в помощь рядового связиста из соседней батареи и отправили на самую дальнюю точку в скалистые сопки. Это была, как понял Пётр, своеобразная репетиция будущего наказания, так как разматыванием катушек с телефонными проводами по уставу должны заниматься солдаты, а сержантам вменялась правильная организация и руководство всем этим процессом.

И, конечно же, – это ни в какие ворота не лезло, когда начальнику радиостанции приходилось сидеть где-то у чёрта на куличках, на пекле или раскалённом ветру, а то ещё и под колючим дождём, и следить, чтобы какой-нибудь задремавший в седле чабан не согнал с каменистых и щелястых склонов отару курчавых овечек к майской луговой траве на полосе огня, а то и прямо под пули. Делать всё, чтобы такого не происходило, полагалась, как правило, солдатам первогодкам, чтобы те глубже прочувствовали свинцовую прелесть «тягот и лишений воинской службы».

Как бы там ни было, но минут через двадцать Пётр с помощником размотали и соединили между собой все три катушки, взобрались на указанную отметку с отличным круговым обзором, установили на плоском камне эбонитовую коробку с телефоном, прикрепили концы проводов на клеммы. Мелентьев перекинул через голову ремень своего автомата и положил оружие рядом с собой, затем крутанул рычажок и отрапортовал на КП – что «на участке №5 всё в порядке. Младший сержант такой-то приступил к наблюдению за вверенной местностью», и после дежурного ответа из трубки о том, что рапорт принят, отправил рядового назад, на стрельбище, а сам погрузился в невесёлые думки.

За полтора года службы Пётр крепко усвоил, мало того, вся его вольнолюбивая сущность, поначалу до одури сопротивляясь, однако со временем пропиталась тем, что все здесь лишь винтики и шестерёнки одной гигантской машины, часть из них неукоснительно заменяется каждые полгода в дни призыва и увольнения в запас (солдаты и сержанты), а узловые и направляющие детали и компоненты этого циклопического агрегата переставляются и передвигаются внутри него, всякая и каждый в течение двадцати пяти лет (офицеры). Так заведено издавна. И от слаженности и подчинённости всех упомянутых составных частей напрямую зависит жизнедеятельность этой огромнейшей машины, и если, не дай бог, где-то случится сбой, и, хотя бы одна деталь или блок выйдут по каким-то причинам из строя, то и вся машина помчится вразнос. Словом, армия – это система. Порой доходящая до абсурда, недаром кто-то хоть и с долей сарказма, но, в общем-то, верно подметил: здесь круглое – носят, а квадратное – катают. А что это так, Петя убедился почти сразу, на втором месяце службы, после прихода в подразделение из карантина.

Молодые бойцы, назначенные старшиной уборщиками по казарме, натирали мастикой полы, выравнивали тумбочки и табуреты, поправляли подушки и отбивали стрелки специальными дощечками на заправленных кроватях. Работа кипела до тех пор, пока ближе к обеду из автопарка не вернулись солдаты второго года службы и не начали отвлекать молодых мелкими назойливыми просьбами, как это произносится на суконном армейском языке «личного свойства и характера». Кто неохотно, кто более ретиво, но подчинялись – курс молодого бойца трудно пройти заочно. И вот звучат в адрес Пети две команды одновременно из разных углов казармы от старослужащих рядовых Усенова и Байдельдинова. Один требует принести ему немедленно иголку, другому срочно понадобилась нитка. Мелентьев застопорился, где был, и резко бросил обоим:

– А не могли бы вы командовать по очереди? Я ж не могу разорваться на две части!

На свою беду парень оказался ближе к более нервному плосколицему и угрястому Усенову. Тот ничего не говоря, шагнул ко нему и наотмашь ударил ладонью по щеке. И пощёчина-то так себе, но сработала реакция, Мелентьев резко выбросил вперёд левый кулак, и вот уже Усенов, громко постанывая, сползает вниз по зелёным крашеным дужкам двухъярусной кровати на пол. Видя это, весь его призыв, находящийся в казарме, человек восемь, сбегается к молодому, и разъярённые подстарки пытаются взять Петю в кольцо, чтобы, изловчившись, сбить с ног. А там – известное дело, что происходит дальше, вплоть до больничной койки. Однако боец угрожающе размахивает тяжёлыми кулаками и никого за спину не пускает, с боем отходя в угол. Старослужащие всё больше злятся и пытаются достать пинками. Отбиваясь, краем глаза Петя замечает табурет, подхватывает его за ножку и переходит в атаку. Ну что, мол, выкусили! Подстарки как по команде отпрянули на безопасное расстояние, и оттуда давай угрожать:

– Всё, салага, – тебе не жить!

– Зашугаем!

– В нарядах сгноим!

Разгорячённый Пётр тоже не отстаёт:

– А погнали! С каждым из вас – один на один на кулаках – рожи-то пораскровавлю всем! – терять ему нечего, азарт драки полностью овладел им, душа поднималась из руин – и теперь ей не до страхов, биться - так до конца, а там будь что будет!

– Из тебя, чё, ещё не все мамкины пирожки вылезли?

– Кому ты качаешь свои права? Запомни, пацан: здесь тебе – не гражданка!

– Рога-то быстро обломаем.

– А вы-то, кто такие? – Петя вызывающе указал на чёрные погоны на плечах их гимнастёрок. – Рядовые. И я тоже рядовой. Тогда какого чёрта мне здесь приказываете: принеси то, сделай это…

– Тебе, что, сынок, сержанта подать? Захотел жить строго по уставу? Пожалуйста, – Байдельдинов замолк и поискал глазами по казарме. – Ну-ка, ты, сержант Русаков, давай-ка бегом сюда.

Мешковатый сержант Русаков, всего на призыв старше, командир отделения топографов, уже тут как тут и ждёт указаний, услужливо заглядывая в глаза старослужащим.

– Значит так, товарищ сержант, – видно, как Байдельдинов наслаждается своей властью. – С сегодняшнего дня можешь отложить все остальные дела – деды и подстарки шестой батареи тебе поручают ответственное задание: всё свободное время будешь заниматься индивидуально с этим борзым рядовым изучением устава внутренней службы. И, пожалуйста, сержант, обязательно теорию чередуй с практикой. Чтобы наш новобранец лучше усваивал все тонкости нашей армейской жизни. А мы, уж извини, будем тебя контролировать.

Подстарки весело захохотали. Улыбнулся и Русаков. Зато Петру в ближайший месяц было не до улыбок. Всякую свободную минуту теперь он, вместо того, чтобы чиркнуть письмецо родителям или друзьям, должен был зубрить параграфы устава внутренней службы, да так, чтобы от зубов отскакивало, или до изнеможения отбивать дощечками стрелки на плотных, с жёсткой шерстью, одеялах, либо чеканить шаг на расчерченном квадратами плацу.

Проходящим мимо офицерам батареи, интересующимся, что это они тут делают, сержант Русаков звонким голосом рапортовал:

- Закрепляем на практике знание рядовым устава строевой службы!

Офицеры, как правило, в ответ хвалили сержанта за служебное рвение и, довольные, продолжали прерванный путь. За месяц Мелентьев исхудал, ночами, кроме тезисов из устава, ему ничего не снилось, да и даже такие-то сны посещали редко, а чаще случалось так: только коснулся стриженой головой подушки, а уже гремит команда: «Батарея, подъём!». И вновь до отбоя крутись как белка в колесе.

Старослужащие ходили по казарме, наблюдали, посмеивались. Наверное, ждали от Петра слов покаяния, но, стиснув зубы, парень молчал. Через месяц и сержант подустал бубнить одно и то же, да и подстаркам, скорее всего, надоело, они переключились на других молодых, а Петра оставили в относительном покое. Одно хорошо – после случая с табуреткой, никто из дедов в батарее его пальцем впредь не тронул, значит, им тоже пошла на пользу та памятная драка.

Со дна долины, со стрельбища, в течение всего дня, преломляясь о выступы и иззубрины скал и рассыпаясь эхом, доносились сюда на пост автоматные очереди. С наблюдательного пункта были отлично видны внизу то падающие, то вновь восстающие серые, в зелёном половодье степного разнотравья, мишени пулемётного гнезда, бегущего и стреляющего пехотинцев, а вот КП стрельбища закрывал, схожий с выгнутой спиной динозавра, каменистый склон. Зыбкий солнечный диск медленно опускался к выпуклому горизонту. Подёрнутые предзакатной дымкой, сопки остывали, давно уже остыл, успокоился и Пётр. Правда, за весь день не прозвенело ни одного звонка, никто из начальства ни разу не поинтересовался – как тут, на самом отдалённом секрете, дела. В обед всё тот же связист прибежал с котелком каши, заправленной тушёнкой, и фляжкой подслащённого чая. На вопрос: ну, что там у вас со стрельбами, махнул неопределённо рукой – не знаю, мол, и вскоре, прихватив опростанную посуду, умчался обратно на КП.

Звонок загремел в ту минуту, когда Пётр, утомлённый однообразием, прилёг на мелкий щебень, в изголовье облокотился на островок изумрудного, с распускающимися соцветьями, чабреца, подпёр кулаком щёку и, задрёмывая, начал терять связь с окружающим миром.

– Семёныч, как ты там? Всё в порядке?.. – хрипло раздалось в трубке. Пётр оторопел. Во-первых, от того, что заботливый голос принадлежал не кому иному, как грозному комбату. И потом, прозвучавшее из его уст «Семёныч» было подобно грому среди ясного неба. Хотя всего через полгода службы к Петру обращались в дивизионе почти все, и офицеры, и бойцы именно так, почему – он не знал, может, за его не суетливость при любых обстоятельствах, рассудительность не по годам и неумение вообще отводить своего взгляда от кого бы то не было, но, чтобы сейчас, после утреннего разноса всегда суровый комбат вдруг резко переменил к провинившемуся своё отношение, – это означало, что там внизу, на КП случилось нечто чрезвычайное.

– Так точно, товарищ капитан! За время моего дежурства никаких происшествий не произошло! – заучено отчеканил Пётр в трубку.

– Сейчас тебя сменят. А ты давай, автомат в руки и бегом на КП!

     И тотчас из-за скалы, с ядовито зелёным и колючим татарником у подножья, выскочил, как будто он там только и ждал команды, запыхавшийся всё тот же дневной связист, и сходу затараторил:

– Товарищ младший сержант, вас все заждались. Время к ужину. Ребята голодные. Все отстрелялись. Один вы остались не стрелявший. Мне приказали сказать, чтобы вы быстро прибыли на стрельбище. А мы с Тарасовым сами уберём телефон и смотаем катушки. Он работает…

Окончания фразы словоохотливого связиста Мелентьев не расслышал, поскольку, что есть мочи уже нёсся по склону вниз. Из-за горы навстречу ему показалась слегка согнутая солдатская фигурка с бобиной катушки в левой руке. Кистью правой Тарасов энергично вращал рукоятку, наматывая провод перед собой. Бойцы поравнялись, Пётр одобрительно кивнул бойцу и побежал дальше по гребню, выгадывая места, где почти не торчало из сухой земли острых камней.

Метров за тридцать перед КП младший сержант сбавил бег и перешёл на скорый шаг, чтобы отдышаться и привести в порядок выбившуюся из-под ремня гимнастёрку и поправить съехавшую набок пилотку. Как-никак с минуты на минуту должен предстать пред грозными очами высокого начальства! А оно, в чём он убедился утром, разгильдяям спуску не даёт! Подавив усмешку, Пётр направился к командному пункту с обзорной вышкой, заполненной офицерами, многих из которых видел впервые. На подходе к открытым дверям его перехватил Миша Немцев, сунул целых три письма от родных из дома и взволнованным голосом прошептал прямо в ухо:

– Это тебе почтарь просил передать. А главное в другом – всё стрельбище гудит: от того, как ты отстреляешься, зависит наша оценка. На хорошо, – и нам поставят проверяющие четвёрку, промажешь – всё, дивизиону – кранты, запорем весеннюю проверку. И тогда точно тебе дисбат светит, или на крайняк – дембель в новогоднюю ночь.

– Ты, Мишань, больно-то не стращай! А то уже поджилки трясутся. Ты же знаешь, что стрелок я не ахти какой! – однако Пётр чувствовал, как в груди закипает кураж, а мысли в голове яснеют, даже скорее, пульсирует одна единственная мысль, как перед дракой, – победить!

– Ну что, Семёныч, отдышался? – рядом, как из-под земли, вырос лейтенант Мусорин. Взгляд ласковый такой, почти отеческий, будто и не было кошмарной стычки поутру. – Ввожу в курс дела: оценка зависит…

– Да, товарищ лейтенант, я предупреждён – от моей стрельбы всем будет или очень хорошо, или шибко плохо. Так ведь?

Мусорин пожал плечами, снял фуражку и, достав из кармана носовой платок, протёр влажный лоб.

– Коль всё знаешь, идём получать патроны, и на огневой рубеж. Я буду контролировать стрельбу. Соберись, Семёныч, а то проверяющие злые.

Стрельба должна была вестись только из положения лёжа. На огневом рубеже Пётр расположился поудобнее, передёрнул затвор и доложил стоящему сбоку Мусорину.

– Младший сержант Мелентьев к стрельбе готов!

– Короткими очередями – огонь!

Первым из густой травы поднялся жестяной пехотинец в круглой каске, в полный рост. Его Пётр срезал двумя пулями. Почти сразу же чуть поодаль вырос и поехал параллельно огневому гнезду другой такой же силуэт. Короткой очередью положил и его. А тут показался и пулемёт, мишень продольная, приземистая, широкая, зато, подумалось младшему сержанту, и шансов сразить её больше. Что он и сделал в ту же секунду. Оставалось, как Пётр подсчитал про себя, еще шесть патронов. Всё так же держа наизготовку автомат, доложил лейтенанту:

– Стрельбу закончил. Боезапас израсходован не полностью.

Мусорин радостным фальцетом победно закричал поверх лежащего стрелка на КП:

– Товарищ комбат, что нам делать с оставшимися в магазине патронами?

– Пусть расстреливает!

И опять поднимались мишени, а Мелентьев зло и поочерёдно клал их наземь, пока в рожке не кончились патроны. Это был его неожиданный триумф. Парень и представить не мог, что таким образом можно отвести свою душу. Первые минуты после возвращения с огневого рубежа всё происходило, как во сне.

Выбежавшие с командного пункта офицеры наперебой поздравляли Петра с отличной стрельбой, с тем, что он не подкачал боевых товарищей и проявил поистине солдатскую доблесть, чем резко повысил дивизионные показатели. Кадеты расступились, когда к нему подбежал незнакомый чернявый майор, схватил правую руку и долго тряс её в своей, жарко приговаривая:

– Молодец! Какой же ты, однако, сержант, молодец! Сейчас же дам распоряжение вашему комбату: пусть срочно пишет рапорт на твой отпуск! Заслужил! Ай, да молодец!

Сердце Петра, хоть и с ноткой недоверия, но всё-таки радостно ёкнуло: а вдруг, да выгорит съездить домой! Повидаться с родителями и друзьями, сбегать в расцветающие горы за жарками. Парень и верил, и не верил своему счастью.

 Между тем, возбуждённый майор также быстро исчез, как и появился, а Пётр повернулся к так и не отходившему от него Мусорину.

– Товарищ лейтенант, а кто такой этот майор?

– Это, Семёныч, большая шишка: заместитель командира нашей бригады по вооружению майор Селезнёв. Он многое может. Так что День Победы ты отметишь дома.

 Пока становились в строй, чтобы отбыть в расположение части, Пётр чувствовал себя именинником, настроение было приподнятым, кто только из ребят не поздравлял его, сослуживцы горячо жали руки, кто-то из земляков даже просил уже передать приветы, заехать к родным. Словом, было такое ощущение, будто он выхватил жар-птицу из огня и вмиг разбогател!

 Червячок сомнения закрался в душу, когда они прошагали пыльным большаком меж сопок и, колонна, миновав широкие ворота с часовым в пятнистой будке, втянулась в огороженный бетонным забором, с колючей проволокой поверху, оазис с одноэтажными казармами под пирамидальными тополями.

Ещё при построении комбат, перед тем, как дать батарее команду начать движение, встретился с Мелентьевым взглядом и почему-то, как показалось Петру, отвёл глаза. Младший сержант летал в облаках и тогда не придал этому никакого значения, а пройдя с километр, остыл, и в памяти всплыл холодный взгляд комбата. И понял он, не видать ему отпуска, как своих ушей. Парень сокрушённо вздохнул: -эх, ты язык мой, неужто и вправду ты мне враг?

 Дня три ещё теплилась надежда, что вот сейчас дневальный подбежит и обрадует: товарищ младший сержант, вас вызывает комбат! И закрутится пред отпускная карусель с беготнёй, то в штаб, то на сборы в каптёрку, то в местный военторг за новыми шевронами и кокардами. Ан, нет. Кое-кто из ребят советовал где-нибудь у крыльца главного штаба подкараулить чернявого майора и как бы невзначай напомнить тому про пылкое обещание, однако попрошайничать не в его характере, да и через голову комбата этого делать не хотелось: за полтора года службы воинскую иерархию Пётр научился уважать.

Так что в этот раз история с отпуском на родину сошла на нет. Но буквально через неделю он вторично «прошляпил» – по словам начальника политотдела бригады полковника Понтуса – вожделенную поездку домой.

 Из цветущих кустов в палисаднике через распахнутые настежь окна лился мелодичный птичий гомон. Аккуратно заправив концы одеяла под матрас, и взбив ромбом подушку, Пётр направился на улицу, где старшина Иван Пятов перед казармой строил подразделение на зарядку, на утреннюю пробежку. Мелентьев махнул рукой старшине, что, мол, с вами не побегу – нынче буду разминаться один, благо погода, хоть и солнечная, но пока не печёт, сгоняю на озеро, искупнусь.

Рукотворный водоём располагался в полутора километрах южнее воинской части, и был обнесен выше пляжа вкруговую глухим забором; приподнятый над землёй на составленных кубами шлакоблоках, возвышался списанный кунг – будка дежурных. На ночь пляжные ворота на замок не запирались – до ближайшего гражданского населённого пункта топать да топать, да и дорога только через КПП бригады; до первой кошары в бугрящейся каменными сопками степи чуть короче – 12 километров. Не известно, как офицерам, но вот солдатам это расстояние было хорошо известно: там по ночам приторговывали вином и водкой, и многие за два года службы, хоть разок, да посетили заветную чабанскую юрту.

Озеро это придумал кто-то из прежних энергичных и находчивых комбригов, отыскав узкое место в глубокой и обрывистой пойме степного арыка. Всего и надо-то было по переменке пригнать сюда пару дивизионов, чтобы бойцы кирками да лопатами округлили и немножко углубили подходящий овраг, затем ниже по склону сделать перемычку с выводной трубой-клапаном на дне, и запрудить арык.

Говорят, даже рыбу пробовали запускать, да что-то не прижилась, или, может, предприимчивые солдаты в одну из кромешных ночей тайком протралили водоём, и обезрыбили его, но нельзя исключать и того, что немногочисленных подлещиков и окуньков выловили дежурившие здесь с апреля и до конца октября наряды, во главе с прапорщиками или лейтенантами.

Когда Пётр подбегал к слегка приотворённым воротам, на ручных часах цифры показывали половину седьмого, значит, минут двадцать до прихода дневного наряда у парня было. Можно не только искупнуться, но ещё и хорошенько обсохнуть, и чуток позагорать, – весело размышлял он, присев на тёплый песок и стягивая левый сапог. И надо ж было обернуться посмотреть, что там, в будке, находящейся за правым плечом.

 Дверь в кунг широко распахнута, видны столик у окна, лежащая на боку табуретка. Что за беспорядок такой, совсем не по-офицерски… А это ещё что там за ступенями прикладной лестницы валяется под будкой? Солдатский вещмешок, что ли? Петра разбирало любопытство. В одном сапоге, пришлёпывая босой ступнёй по песочку, он направился к будке, нагнулся, ощупал плотную материю мешка. Нечто, похожее на горлышки бутылок. Мелькнуло – уж не припрятал ли кто из сослуживцев пустую стеклотару, чтобы потом сдать на кошару, и, приплатив разницу, разжиться спиртным? Ухватив мешок за лямки, попробовал на вес – пустая тара намного легче. Развязал тесёмки, заглянул вовнутрь – и обомлел. Девять семисотграммовых бутылок первосортного «акдама» с матовыми пластмассовыми пробками! Потрогал и, вздохнув, обратно завязал тесёмки: не мной кладено, не мне брать. Но купаться что-то расхотелось.

Пётр вернулся на пляж, намотал портянку, обулся, притопнул каблуком и решил ещё пробежаться по степи. Выходя из ворот, заметил на дороге, метрах в пятидесяти перед собой, идущих сюда трёх военных. Наряд. Однако почему он какой-то необычный? Посредине всегда офицер в фуражке, вон и сейчас блеснула на солнце кокарда, да ведь и двое по бокам сегодня тоже не в пилотках, а в головных уборах с блестящими козырьками и высокими тульями. Идут и счастливо поблескивают на утреннем майском солнышке. Не ведая, что здесь их ожидает незаслуженный, но весьма приятный сюрприз.

Так почему же всё-таки офицерский наряд? Да ведь всё проще простого! На календаре воскресенье, – вспомнил Пётр, а по выходным дежурить на озере дозволяется лишь нашим отцам-командирам, так как в эти дни отдохнуть на пляж приезжают свободные от службы офицеры со своими жёнами и детьми. И солдат, чтобы они не увидали чего лишнего, на озеро не допускают – ни в наряд, ни купаться. Что же делать теперь? Хозяева «акдама» уже вряд ли успеют забрать свой вещмешок, попробуй только сунься – самоволку и пьянку сходу пришьют, да так, что и до дембеля не отмоешься, но и оставлять офицерам, которым этого добра хватает и дома, тоже не к лицу боевому сержанту.

Мысленно попросив прощения у неизвестных хозяев этих винных припасов, Пётр вернулся к будке, и уже с вещмешком за плечами выскользнул из ворот, где, свернув направо, вскоре уже плутал по кочкарнику и между разлапистых саксаулов, росших по обрыву вдоль сбегающего в лощину арыка.

Ближе к низине саксаул сменился колючими островками густого карагайника. Под буйно разросшимся кустом Мелентьев и припрятал свою находку, предварительно слив одну бутылку в алюминиевую, в чехле, фляжку, перед этим выплеснув на суглинок хранящийся там чай.

Средняя Азия, вечная жара и духота, редкие ручьи солоноваты – не напьёшься, да и во избежание дизентерии от употребления гнилой воды солдатам в обязательном порядке выдавались личные фляжки. С марта до ноября их носили на ремнях. Возле столовой неизменно полные стояли баки с кипячёной водой, закрашенной чайной заваркой. Вот и сгодилась, постоянно бьющая в поясницу, ёмкость. Бутылка вылилась в неё до капельки. Отбросив опустошённую тару подальше в кусты, Петя, напевая, заторопился в расположение бригады.

На асфальтовой дорожке, ведущей из спортивного городка к казармам, встретил двух сержантов-земляков из батареи управления бригады Толика Елизарова и Шуру Мирошниченко. Остановились, разговорились о том, о сём. Выбрав минутку, Петя открепил фляжку с ремня и предложил ребятам отведать своего чайку. Те поначалу отмахнулись и похлопали ладошками по своим фляжкам: мол, этого пойла и у нас навалом.

– Навряд ли, братцы, – Мелентьев хитро растянул губы в улыбке. – Ну, вы попробуйте сначала, а потом сравним – у кого вкуснее!

– Что ж, Семёныч, давай уж уважим тебя – отвинчивай крышку.

Первым отхлебнул Шура, глаза у него изумлённо полезли наверх, он сглотнул, но вида не подал, и протянул фляжку другу.

– Ничего вроде чаёк. Оцени, Анатолий.

Елизаров нехотя отхлебнул и от неожиданности поперхнулся. Мелентьев участливо похлопал его по гимнастёрке на спине.

– Видишь, как пробрало с моего знатного чайку.

– Ну и шутки у тебя, Семёныч! – откашлявшийся Толик покачал коротко стриженой, посаженой на толстую шею, головой. – Однако я не прочь ещё отведать этого божественного напитка.

– Стоп, ребята, – потерпите до отбоя. Ваша закуска, выпивка за мной. Встречаемся вон у той беседки, оттуда легче незамеченными спуститься в овраг. Там я давно уж присмотрел тихий уголок, из которого ты видишь всех, а тебя никто. Так что до вечернего достархана, мужики.

Весёлые, они разошлись по своим казармам. В течение дня о своей нечаянной находке Петр сообщил ещё двум землякам, Алейникову и Голованову, пригласил и старшину Пятова. Гулять, так гулять.

Пиршество под тёмным, бархатистым небом, с жёлтыми звёздами, и выглянувшей, как по заказу, яркой полной луной, ребята устроили замечательное. Перед каждым из пирующих стояли, как минимум, две вскрытых банки тушёнки, лежало по буханке белого пшеничного хлеба, на газетке в россыпь бугрились зелёные солёные помидоры, осыпавшимися пирамидками возвышалась аппетитная квашеная капуста, в котелках остывали куски варёного мяса, взятого у поваров в столовой. Ближе к центру этой скатерти-самобранки прямо в развёрнутых кульках поблёскивали глазурью пряники и посверкивали золотистой обёрткой конфеты, купленные днём в солдатской чайной. Пили из эмалированных кружек, кто сколько хотел.

Песен не пели. Старшина затянул было про дикие степи Забайкалья, но его нетвёрдыми голосами резонно оборвали: мы, мол, здесь как в тылу противника, обнаружат – пощады не жди! Иван успел согласно кивнуть лобастой головой, прежде чем уронить её на широкую свою грудь. Расходились ближе к полночи, старшину вели под руки, остальные передвигались, пусть и не строевым, но всё-таки военным шагом, наверное, поэтому никто ни разу и в кусты не спикировал.

Спать Петра, в отличие от старшины, не тянуло, и он отправился в соседнее крыло казармы, в пятую батарею, пошушукаться с земляками. Проходя мимо дневального у тумбочки, предупредил, чтобы, если вдруг зайдёт дежурный по части, рядовой оповестил его, громко крикнув: «Дивизион, смирно! Дежурный – на выход!». Тот кивнул, хотя знал, что ночью, когда казарма спит, вслух команды подавать уставом запрещено.

И вот сидят земляки на кровати в уголке, тихо беседуют, вспоминают дом, намечают после армейское будущее. Из открытых окон несет ночной свежестью. И вдруг: «Дивизион, смирно!». Пётр щучкой в окно, приземляется на толстые узлы тополиных корней, встаёт, отряхивает пыль с х\б на коленях, заворачивает за угол, расстегивает верхние пуговицы на гимнастёрке, и, стараясь идти ровнее, направляется к парадному входу в казарму. На крыльце его встречает капитан с красной повязкой дежурного по части на рукаве. Пётр козыряет и пытается пройти мимо него.

– Товарищ сержант, остановитесь! Вы откуда?

– Не видно, что ли?

 – В туалет ходил.

– А ну, дыхните?

Пётр понял, что спалился, и потому, ухмыльнувшись, отрезал:

– Я дыхну, товарищ капитан – ты упадёшь.

– Ну что ж, тогда следуй за мной на гауптвахту.

Снаружи холодно лязгнул засов, высокая, обитая железом, дверь со скрипом отворилась и в камеру зашли два молодцеватых старших лейтенанта. Как догадался Мелентьев, происходит смена караула. У одного в руках раскрытый журнал. Вот он проводит указательным пальцем по расчерченной и исписанной странице и громко объявляет:

– Этот младший сержант арестован за пьяный дебош в казарме. Доставлен ночью. Срок отбывания наказания пять суток.

Бравый старлей оборачивается к раскрытой двери:

– Рядовой Котов, ко мне! Убрать и пристегнуть на замок нары.

И офицеры, вежливо уступая друг другу дорогу, покидают камеру. У зашедшего следом знакомого караульного из второго дивизиона, пока он на день крепил к стене откидные нары, Пётр успел спросить: кто ещё со мной залетел на губу? Ответ был: никто. Старшину вашего, мол, хотели забрать, да не смогли поднять с постели. Мелентьев облегчённо вздохнул: так-то лучше. И стал ждать, что будет дальше. Ещё раз оглядел своё узилище. Продолговатое, метров шесть в длину, помещение, крашеные в серый цвет, сыроватые стены, с прикрученными четырьмя откидными нарами, одинокая тусклая лампочка, на полосатом, пыльном шнуре свисающая с недосягаемого, плохо пробелённого потолка, на дальней торцовой стене, под самым верхом, узкая створка зарешёченного, лет сто не мытого оконца. Зато полы мрачно отблескивают свежей тёмно-коричневой краской.

До обеда судьбой Петра никто не интересовался. Однако, начиная с полдня, железный засов только и успевал лязгать, впуская в камеру и выпуская в коридор разнокалиберные армейские чины. Младший сержант стал популярен, наверное, даже больше, чем неделю назад после успешных стрельб. А всё объяснялось просто.

Весенняя проверка ракетной бригады продолжалась. И надо же было одному настырному подполковнику из округа раненько с утра приняться за исследование, изрытых оврагами, окрестностей. Чем выше должность, тем нос длинней. Донюхался он и до вчерашнего логова. Пустые, разбросанные бутылки, куски подсохшего хлеба, надкушенные солёные помидоры, эмалированные кружки с недопитым вином так впечатлили проверяющего, что спустя десять минут об этом вопиющем случае знал заместитель командующего Среднеазиатского округа по ракетным войскам и артиллерии в Алма-Ате.

– Рассказывай, арестованный, – с нажимом на втором слове обратился к Петру замполит с говорящей фамилией Фигин, невысокий, темноволосый и дотошный хохол. – Кто тебе дал право позорить наш боевой дивизион? С кем и по какому поводу так нажрался? На, вот – пиши. И чтобы всех перечислил, каждого по фамилии, – замполит небрежно сунул в руки Петру чистый листок бумаги и шариковую ручку. – Чтоб через десять минут всё было готово!

– А где прикажете писать – на неровном щелястом полу? Сами ж видите, ни стола, ни табурета, нары, и те намертво пристёгнуты к стене. Вы ведь потом мои каракули ни за что не разберёте.

– Я распоряжусь выдать тебе табурет на время твоей исповеди, – замполит зло ухмыльнулся и покинул камеру.

Хватило страницы, чтобы изложить весь вчерашний день вплоть до полуночного задержания. Здесь же и приписал, что проклятое вино они распили вдвоём со старшиной. Вернувшийся замполит бегло прочёл и молча начал сверлить Петра своими жёлто-серыми, безжалостными глазами. Наверняка кто-то и когда-то ему сказал, что таким образом можно, если и не испепелить врага, то хотя бы загнать того под стол. Взгляд Мелентьев не отводил, наблюдая, как медленно наливаются кровью бешеные глаза замполита. Наконец того прорвало:

– Да я тебя сгною в этой камере! Сейчас же прикажу, чтоб тебе запретили не то что прогулку, но и в туалет не пойдёшь, пока не напишешь настоящих признательных показаний! Восемь бутылок вдвоём никому не одолеть! Выкладывай всё и про всех!

Пётр пожал плечами:

– Хотите – верьте, хотите – нет, а пили мы вдвоём. И не надо меня туалетом пугать – буду справлять нужду у дверей, а сам отходить в другой угол, поближе к окошку. Благо – камера-то большая, не задохнусь.

Испитое по щекам мелкими оспинками лицо замполита стало багровым, он сжал кулаки и, захлопнув со скрежетом массивную дверь, выскочил в коридор. А заключённый остался ждать очередных посетителей – разоблачителей. С перерывом примерно в полчаса в камеру, ну точно, как в зверинец, поперезаглядывало почти всё дивизионное и кое-какое бригадное начальство. Караульные недоумевали – чем же особенным ты их приманиваешь?

На следующий день дежурную службу несли ребята из их дивизиона. Знакомый часовой из пятой батареи выбрал момент, когда поблизости никого из начальства не маячило, и рассказал, что, дескать, накануне в дивизионе прошло экстренное комсомольское собрание по исключению тебя из своих рядов. Замполиты, мол, так ругались, свирепствовали, обзывая тебя, Семёныч, самыми плохими словами. Они думали, что своим базаром накрутят нас на правильное решение. Начали голосовать, а руки за то, чтобы тебя с позором выгнать из комсомола подняли лишь они сами да трое активистов с комсоргом Савенко. Фигин закричал: «Бойцы, вы чё ж такие несознательные?». А ему из задних рядов кто-то и ответил: «Мы Семёныча уважаем! Он нам ничего плохого не сделал!» Так что тебе только выговор влепили. Повезло… 

На что Пётр через окошечко благодарно улыбнулся: «Согласен. Передай ребятам привет!».

А часов в пять вечера наведался начальник штаба дивизиона майор Батурин. Этого офицера Пётр уважал, считая, – да, впрочем, и не он один – майора образцом истинного военного.

Рассказывали, что в Великую Отечественную войну он, лет шести от роду, попал в застенки гестапо вместе с отцом, сподвижником известного белорусского партизана Константина Заслонова. Отца, после зверских пыток, фашисты повесили, а мальчугану каким-то образом удалось спастись. Поджарый сорокалетний майор всегда был подтянут, гладко выбрит, яловые сапоги и на учениях в пустыне и кромешной пыли чисто блестели, на отглаженном кителе ни пушинки. Взгляд острый, проницательный. Сам немногословен, утренний развод проводил в пять минут, дисциплину и уважение к старшим по званию чтил. Даже внешне выглядел всегда суровым и сосредоточенным. Дивизионные деды, и те его побаивались.

Не далее, как в марте случилась одна история, после которой солдаты его ещё больше полюбили. Упомянутый Русаков, к этому времени уже старший сержант, и по армейской терминологии почти гражданский – до дембеля всего-то два, с небольшим, месяца, человек, кстати, женатый, свесив голову, понуро шёл по плацу от КП в сторону казармы. Навстречу Батурин. Русаков не отдал майору честь, не козырнул. Тот разгневанным окриком остановил разболтанного старшего сержанта.

– Что за детский сад? Кто мне будет честь отдавать?

– Простите, товарищ майор! Задумался.

Батурин внимательно посмотрел потерянному Русакову в глаза.

– Рассказывайте, что у вас стряслось, товарищ старший сержант?

– Я был в увольнении в Сары-Озеке, на переговорах с домом, старший брат звонил. Жена моя, говорит, загуляла. Дочу Катю, малышку жалко. Вот и задумался я…

– Так. Времени два часа на сборы – и к штабу. Я распоряжусь насчёт десятидневного отпуска.

История тогда закончилась благополучно. Русаков съездил домой, разобрался, там больше сплетен было, чем правды, брат хотел у неё занять денег на опохмелку, та выпроводила его, он по злобе заказал срочные переговоры и наклепал… словом, семья сохранилась.

Пётр, пусть и махнул на всё рукой, но смотреть в глаза зашедшему майору всё равно было совестно. Однако и отводить глаз за свою двадцатилетнюю жизнь парень так и не научился. Поэтому, хоть и виновато, но прямо посмотрел Батурину в его мужественное лицо.

– Излагайте всё по порядку, младший сержант. Я слушаю, – голос майора был сух и бесстрастен.

Так же ровно, без каких-либо эмоций прозвучал и уже заученный наизусть ответ младшего сержанта:

- Нашёл на озере вещмешок с вином, тайком пронёс на территорию части, впервые за полтора года захотелось расслабиться, вечером со старшиной напились.

– Напомни, сколько бутылок выпили?

– Восемь, товарищ майор.

– Да вы что, – лошади что ли? Такое количество одолеть!

– Закуска хорошая была. Сытная.

Майор пристально посмотрел Петру прямо в глаза. И тот прочитал в его суровом взгляде, где-то по второму плану, нечто, схожее, если и с не одобрением, то уж с пониманием - это точно. И только когда Батурин, усмехнувшись напоследок, покинул камеру, Пётр до конца понял этот взгляд. Натворил ты дел, сержант, выше крыши. Сгорел дотла. Попался – отвечай! А вот что товарищей не сдаёшь – молодец! Это невысказанное вслух понимание для Мелентьева дорогого стоило.

Следующим визитёром в узилище оказался сам начальник политотдела бригады, полковник Понтус. По слухам, сюда его перевели из дисбата, где он, опять же по слухам, лютовал по страшному. Блестящая лысина, хрящеватые уши, серые, навыкате, глаза, тяжёлый подбородок, толстая, в жировых складках, шея – персонаж ещё тот! Он и здесь поначалу пробовал установить свои порядки, но комбриг, полковник Мартиросов жёстко осадил: тюремные замашки забудьте – бригада у нас передовая, образцовая, боевые задачи выполняем на отлично. Молодёжь к нам приходит не глупая, в основном со средне – техническим, а то и высшим образованием. Ваше дело – повышение сознательности у бойцов, или как там у вас! Вот и повышайте, но гуманными методами. И Понтус несколько утих, а острые на язык солдаты шутили: Понтус отпонтовался!

И опять Пётр, как попугай, пересказывал всё, что с ним произошло той сладкой и коварной ночью. Понтус внимательно слушал и ласково, даже больше того – сочувственно, смотрел на губаря.

– Лучше бы ты, гражданин, то есть, товарищ младший сержант, обнаруженный вещмешок с бутылками сразу же принёс в штаб, ко мне в кабинет, и я даю слово офицера – уже вечером того же дня, не позже, ты бы уехал в отпуск. Ты хоть понимаешь, какую возможность побывать дома ты прошляпил!?

Стоя навытяжку перед словоохотливым полковником, Пётр обречённо и согласно кивал стриженой под ноль головой, и в висках крохотными молоточками постукивало: вот и съездил парень в отпуск, да не раз, а целых – два! А во рту не станет слаще, хоть сто раз скажи халва. Ну, в общем, всё для него, пропащего, было понятно.

После освобождения с гауптвахты гоняли чаи Пётр со старшиной в его каптёрке. Пятов между делом и поведал – откуда завалялись под кунгом бутылки с вином, и о том, кто же сдал Мелентьева дежурному по части. На кошару за спиртным посылали москвичей – новобранцев из карантина два образцово-показательных сержанта из батареи управления бригадой. Столичные-то недотёпы сами и додумались до времени спрятать вещмешок, а места надёжней, чем будка дневальных, не нашли. Вино же приобреталось на деньги других новобранцев, призванных из солнечной Грузии, по разговорам, у тех червонцев не меряно, будто бы родичи снабжали их приличными суммами на подкуп и откуп от непредвиденных армейских притеснений.

– Так что, Семёныч, не переживай. Получилось, что мы буржуев пощипали. Сержанты, узнав про нас, даже и не вякнули, они до конца карантина ещё надоят своего, – Пятов отпил цейлонского ароматного чая и продолжил: – А заложил нас бывший каптёрщик из пятой батареи Дрыкин. Ты же в курсе, что он остался на сверхсрочную. Оказывается, до отъезда в школу прапорщиков он решил перекантоваться в своей каптёрке, ну, в той самой, где генерал из округа зимой отыскал у него среди противогазов кружки с засохшим вином. Так вот, этот Дрыкин ночью услышал тебя, потихоньку слинял в штаб. И колесо завертелось. Давай, чайку подолью горячего, да налегай на карамельки. Бают, глюкоза для мозга полезна, а то на губе ты больно отощал…

Дальнейшая судьба младшего сержанта Мелентьева решилась мгновенно, как взмах топора. Р-раз – и он лишён должности и переведён в писари и причислен к ракетно-техническому взводу; утешением было то, что Пётр отныне подчинялся только заместителю командира дивизиона по вооружению капитану Ефименко. Должны были сорвать с погон и сержантские лычки, но комбат Карягин, неизвестно по каким соображениям, не стал этого делать.

Единственное, при переводе у Мелентьева из военного билета списали автомат АК-47 за номером ЕР-6468, штык-нож и противогаз, а вот на предстоящем месте службы никто не проконтролировал, чтобы были вписаны новые, да и никто не озаботился выдачей Петру упомянутых выше военных принадлежностей. А самому разжалованному некоторое время всё было до лампочки. Мир встал с ног на голову, ну, и что из этого? Дышу, двигаюсь, ем, пусть и без аппетита, но и в подвешенном состоянии есть лучик надежды: осенью – дембель…Хотя кадеты наперебой стращали, что его как злостного и неуправляемого нарушителя дисциплины и дебошира уволят в запас ровно в 22.00 тридцать первого декабря, аккурат в предновогоднюю ночь! Что ж, ваше право, однако на колени, чтобы смилостивились, падать не собираюсь, да и вообще – спина в пояснице не гнётся, таким уродился… стисну зубы… и катитесь-ка вы все подальше! Теперь я – дед бригады!

На другой день пошёл Пётр в штаб, искать своё новое место службы. Писари в армии – это отдельная каста, их одновременно бойцы строевых подразделений и презирали, как неполноценных, и опасались, как особ, приближённых к начальству. Такая вот военная диалектика, усмехнулся про себя Мелентьев, поднимаясь по ступеням в штаб. Ага, вот подстарок из батареи управления, Свистунов, кажется, фамилия, он вроде бы из писарей.

- Слушай, земеля, а где здесь кабинет Ефименко?

- Иди за мной, - коротко бросил Свистунов.

Они прошли через коридор и, распахнув угловую дверь, писарь широким жестом пригласил Петра внутрь.

- Все мы здесь, - сказал. – Твой стол у окна. Располагайся. Чаю хочешь?

- Не понял… - Пётр удивлённо вскинул бровь. – Какой здесь чай, он, как помню, в баке у крыльца столовой или во фляжке на ремне…

- Там пойло, - начал как маленькому объяснять Свистунов. – Здесь настоящий индийский, между прочим. Из офицерской столовой молодой притаранил. И даже баранки к нему. А сахар у нас свой, хоть песок, хоть комковой. Счас поставлю электрочайник. Пошарь в столе, там эмалированная кружка от Артурчика осталась. Кстати, ты теперь на его место.

Пётр повертел головой: а что, ничего, жить можно… Почаёвничали. Поговорили. Второй писарь, он только что подошёл, был лопоухим и, видимо, из молодых, поэтому, стараясь понравиться вновь прибывшему, болтал без умолку. Свистунов был посдержанней.

- Ты не представляешь, Семёныч, - лопоухий, конечно же знал этого здоровенного деда, дивизион один, казармы рядом. – Как Ефименко тут бушевал, когда ему сказали, что тебя заместо дембельнувшегося Артурчика ему подсунули?

- Ты о чём, Ерёма? – перебил сослуживца Свистунов. – Чё несёшь?

- А ты же, Валера, рядом стоял тогда?

- Когда тогда? Не помню…

- Капитан весь красный, как рак, прибежал от командира и при открытых дверях на весь штаб орал: - Я вам, что помойка? Всякие отбросы мне!.. Служба вооружения – это вам не хухры-мухры! Здесь ответственность и секретность первого уровня, а вы мне разгильдяя и пьяницу в помощники!

- А ты бы, Ерёма, за языком-то следил, - так и не ответив ни на один вопрос словоохотливого сослуживца, покачал лобастой головой Свистунов.

- «А парень не простой, - быстро взглянул на сидящего рядом и отшвыркивающего горячий чаёк из кружки писаря Свистунова. – Видно, что себе на уме. Вишь, как, не говоря ничего, между тем и капитана выгораживает, и намекает этому молодому да скорому Ерёме, чтобы не болтал лишнего».

Во второй половине дня в писарском кабинете появился капитан Ефименко, высокий, длинноногий и поджарый. Короткая причёска, без залысин, нос утиный, тёмно-синие глаза близко посажены. На Петра демонстративно не обратил ни малейшего внимания, остальным писарям повелительно указал на дверь кивком головы. Они поняли и буквально растворились в казённом пространстве. И лишь после этого офицер повернулся к Мелентьеву.

- Я твой командир, - сказал отрывисто, но с нажимом. – О твоих геройствах наслышан. Будем служить, но, если продолжишь выкидывать свои фортеля, добьюсь твоего перевода в хозвзвод на свинарник.

- Какие фортеля, товарищ капитан, - не стал молчать Пётр. – Один раз сорвался и теперь…

- Не оправдывайся. Не люблю, - резко оборвал бойца Ефименко. – Мы в армии, и нечего здесь нюни распускать. Договоримся сразу, на берегу: ты дослуживаешь свои полгода без залётов, и я добиваюсь, чтобы домой ты поехал в первую партию. В поощрительную, сам понимаешь, ты ни при каком раскладе не попадёшь!

- Товарищ капитан! Так оно и будет! – Пётр был ошарашен, но вместе с тем он вдруг отчётливо понял, что всё, стояние на голове закончилось и пора возвращаться к нормальной солдатской жизни – впереди обозначилась чёткая цель, а, чтобы идти к ней, нужна твёрдая почва под ногами. И после суровых, но и обнадёживающих слов нового командира парень явно почувствовал эту самую почву под собой.

- На сегодня свободен. Завтра после утреннего развода выдвигаемся на техническую территорию, займёмся проверкой документации на установки.

И потекли летние деньки. Хоть и числился Пётр в ракетно-техническом взводе, но ни на обязательные для всех утренние построения и вечерние поверки на плацу он не ходил. И никаких нарядов, кроме отдельных писарских по штабу, это когда ты бегаешь по бригаде, ищешь кадетов, чтобы те ознакомились с предстоящими дежурствами в карауле или по кухне и расписались в особой папке, Мелентьев не знал.

Среди писарей, их семеро числилось в дивизионе, парень тоже не стал своим. Боевой и уважаемый сержант, который не давал спуску никому ни в батарее, ни в дивизионе, если кто-то из дедов или подстарков пытался заставить пахать на себя двух его молодых подчинённых, радиотелефониста и водителя, отвлекая тех от их прямых обязанностей: содержать в порядке машину и четыре рации, и здесь он не изменил своим правилам.

На первых порах, по переводу Петра в штаб, старший из писарей ефрейтор Саакян, кстати, тоже старослужащий и от своего положения несколько оборзевший и попутавший берега, принялся чуть ли не через день ставить Мелентьева в наряд. Тот сходил, раз, другой, и однажды, дождавшись, пока остальные писари разошлись по своим делам, и они с Саакяном остались вдвоём в кабинете, спокойно так обошёл стол, за которым важно восседал ефрейтор, сгрёб того в охапку и для начала пару раз крепко приложил моментально сбздевшего сослуживца сутулой и жирной спиной к стене. Потом аккуратно, но с силой усадил обратно на стул.

- Слушай сюда, ты, дедок недоделанный, - Пётр зло вперился в дрожащего, в общем-то не хилого и рослого ефрейтора. – Ты же из батареи управления, кажется? Не кивай, я итак знаю. Так вот, курс молодого бойца я тебе устрою на раз. Как только ты меня - во внеочередной наряд, так вечером готовься: от отбоя и до подъёма будем на спортивной площадке заниматься физической подготовкой. Предупреждаю – я могу не спать до трёх ночей подряд. А то, гляжу, уже и пузо через ремень свисает. Нехорошо, ара, ох, нехорошо.

- Да я чё… Да просто у других веские причины, друг, - пробормотал ефрейтор.

- Теперь у тебя одна веская причина – это я. Не перестанешь борзеть дальше, сделаю так, что будешь и за меня бегать подписи собирать… Усёк?

- Так точно, товарищ сержант…

- А вот этого не надо… Не льсти. Сержант давно в прошлом…

На следующий день Пётр, занимаясь каким-то пустячным делом за своим столом, нет-нет, да и ловил на себе косые взгляды писарей, что означало одно из двух: либо Саакян трепанул, но вполне допустимо, что кто-то, стоя в коридоре за дверью, подслушал их разборку и тоже, как сорока на хвосте, разнёс среди своих. Народ-то штабной, известный своей способностью всё и обо всех узнавать, и желательно всегда первыми, чтобы потом при случае можно было бы любую ситуацию легко вывернуть той изнанкой или швом, какие им выгодны.

Между тем капитан дал задание Петру изготовить к предстоящим командно-штабным учениям шатёр, что-то наподобие детского грибка, который при любом удобном случае всегда можно было быстро раскинуть где-нибудь в пустыне, чтобы спасаться от палящих, да что там палящих, безжалостно выжигающих всё живое солнечных лучей. И чтобы также за минуту перед маршем быстро собрать и забросить в машину сопровождения.

- Ты, Семёныч, мужик, я вижу сообразительный, - доверительно сказал Ефименко.

– Кого из хозвзвода знаешь?

- Старшину Алейникова. Вместе призывались…- Спроси у него несколько дюралевых труб, метра по два каждую…

- Как опоры под тент? – понял Пётр. – Но он за так не даст…

- Я знаю. Ты скажи – в обмен на прочную непромокаемую материю, она у нас идёт на укрытие первой ступени.

- А разве можно?.. С ракеты снимать, – простодушно ляпнул парень.

- Еще как можно, - усмехнулся капитан и успокоил: - Она своё отслужила, давно списана, однако по-прежнему непроницаема для воды, а в нашем случае и для солнца.

- А я-то думал, писарь – это лишь куча бумаг и море чернил, - не сдержался Пётр. – А здесь…

- Пойми, боец, бумаги в службе вооружения тоже имеются, - сказал Ефименко. – И даже есть печатная машинка, правда, она сейчас в ремонте, в Озеке, но ты мне больше нужен как помощник в делах, так сказать, текущих, в том числе и по хозяйству.

- Кому как, а мне это по душе, - осмелел Пётр от того, что стал так вот запросто разговаривать со своим командиром. – Кстати, товарищ капитан, я до службы сотрудничал с городской газетой и даже пробовал настукивать на машинке. Вроде получалось.

- Про твою работу корреспондентом мне ничего не известно, а в Красном уголке читал я твои стишки в нашем окружном «Боевом знамени». Некоторые ничего…

- Мне за них даже гонорар присылали, - похвастался Пётр. – Небольшой, но на солдатскую чайную хватило.

- Это хорошо, - похвалил Ефименко. – Однако давай-ка прямо сейчас ступай, найди своего старшину. И к вечеру доложи…

- Так точно, товарищ капитан! Будет сделано.

Шатёр на четырёх трубчатых опорах, связанных между собой поверху и посредине плоскими металлическими складывающимися пластинами, в знак дружбы и выгодной сделки, помог собрать всё тот же Алейников, и работа эта стоила Ефименко всего-то одного доброго отреза наипрочнейшей военной материи.

В конце июля, когда вернулись в бригаду из скалистых сопок, из пекла летних лагерей, в казарму к Петру заглянул Толик Елизаров со свежим номером газеты «Боевое знамя».

- Читал, Семёныч?

- Что? Я не отправлял ничего в последнее время, а остальное всё вышло.

- Да не о том… - земляк улыбнулся и протянул развёрнутую газету. – Посмотри объявление. Нас касается…

- Давай, - Пётр пробежал глазами подвал на четвёртой странице. – Так, воинам, уволенным в запас… в порт Клайпеда набираются матросы на торговые суда… в Сибирь, на БАМ лесорубы… в Москву, на строительство олимпийских объектов по специальности… и просто разнорабочие.

- Нам, я думаю, Москва подойдёт, - загорелся Толик. – Столица, море развлечений, а девок сколь…

- Ты погоди о них, - перебил друга Пётр. – Здесь, видишь ли, сносочка одна: по комсомольской путёвке и направлению, выданным по месту службы.

- Ну и чё? Соберут собрание, проголосуют, торжественно вручат и, в ноябре – вперёд! Завоёвывать Москву!

- А у меня же, забыл, что ли, - Пётр невесело усмехнулся, - родимое пятно… не выводимое… - помолчал с минуту и решительно выдал: - Но – всё же рискну! Кто не лезет в драку, тот и не побеждает.

Чуть погодя выбрал парень время и поведал о своих намерениях капитану Ефименко. Тот пристально и как-то непонятно посмотрел на Петра и покачал головой:

- Здесь тебе я не помощник. Если понадобится служебная характеристика – я напишу, а вот повлиять на решение комсомольского бюро – это не в моей компетенции. Сам понимаешь, службы у нас с политруками разные и в общем-то непересекающиеся, чтобы я хоть как-то мог повлиять…

- Испыток – не убыток, - как говорит моя бабушка Сина, - бодро ответил Мелентьев и нескладно пошутил: - Ну, не убьют же в конце концов! И здесь моя комсомольская активность, думаю, мне зачтётся.

- Когда комиссия вашего бюро?

- Завтра.

- Ну, что ж, до её проведения я тебя освобождаю от всех работ, - капитан вздохнул: - Готовься…

В дивизионном Красном уголке за широким столом в центре сидели два замполита старший лейтенант Фигин и капитан Кзыкеев, по обе стороны от них расположились комсорг и двое активистов, кворум был соблюдён.

Перед ними, вытянув руки по швам вдоль гимнастёрки, понуро стоял Мелентьев. Пару минут назад он едва не разодрался с комсоргом из-за нападок Савенко, когда тот, желая выслужиться перед кадетами, каких только собак не навешал на кандидата на заветную путёвку. Начал с того, что этот разгильдяй и дебошир, с позором выгнанный из сержантов, и на новом месте службы не успокоился, когда ни с того ни с сего набросился на старшего писаря Саакяна и чуть не нанёс тому увечья. Ага, значит, всё-таки заложил, собака… И еще, дескать, если давать какую путёвку этому хулигану и пьянице, то, пожалуй, на Колыму -  в вагонзаке будет в самый раз.

Вот тогда-то и полез было Пётр с кулаками на «тянучку», как презрительно именовали подобных служак в их части, однако в последний миг немалым усилием воли подавил в себе это зудящее желание. И уже понуро дослушивал всю последующую бодягу, хотя жаркие и злые мысли скакали в воспалённом мозгу: ну, чего ты попёрся… чтобы дать выспаться на твоём самолюбии этим говнюкам… когда ж ты выучишься додумывать всё до конца?..

- Мы все тебя, товарищ ефрейтор Савенко, хорошо понимаем, и во многом разделяем твоё возмущение, - между тем, внимательно выслушав комсорга и будто бы соглашаясь с ним, проникновенно начал Фигин и неожиданно пожурил: – Но ты палку-то в своём рвении сильно не перегибай. Он ведь, какой никакой, а пока еще твой товарищ по комсомолу. Парню надо помочь скорее избавиться от дурных привычек, поработать с ним. Дать ему важное комсомольское поручение и проследить, чтобы было выполнено. А первым шагом становления Мелентьева на правильный путь, я считаю, это будет наш отказ в выдачи ему путёвки на олимпийскую стройку. Это станет хорошим уроком на будущее и заставит его задуматься. Ставлю на голосование. Единогласно.

- Что ж, Мелентьев, свободен, больше не задерживаем, – равнодушно подвёл черту под этим публичным избиением младенца как старший по званию капитан Кзыкеев и крикнул через двери в коридор: - Дневальный, пригласи следующего!

- Вот иезуиты! Устроили здесь средневековый трибунал! – не выдержал, громко и раздельно бросил им Лукиных и с налитыми, как перед дракой, кулаками направился к двери.

- Мелентьев! Вернись немедленно! - заорал вслед Фигин. - Ты что это себе позволяешь? Мы к тебе по-отечески, а ты ругаться! – старлей повернулся к капитану: - Ишь, какие словечки знает, сразу и не выговоришь! Может, товарищ капитан, наряд вызвать и на гауптвахту! За оскорбление?

- Он уже своё получил, - снисходительно ухмыльнулся Кзыкеев. – Пусть топает дальше…

Всё это время Пётр так и стоял у дверей спиной к «трибуналу», и лишь после этих слов толкнул сапогом левое, остеклённое поверху крыло дверей и вышел в коридор, не закрывая за собой. Как никогда, парню вдруг захотелось ломануться в любую толпу и молотить всех подряд кулаками от непереносимого бессилия и только что пережитого унижения.

- Ну, у тебя и физиономия! Краснющая, так пылает – хоть прикуривай! – раздалось сбоку, от куста карагача, когда парень выскочил из казармы и остановился посреди тротуара отдышаться и хоть малость прийти в себя. Из тени вышел Ефименко. Как быстро сообразил Пётр, тот его ждал, уж сколько времени – это не имело абсолютно никакого значения. Тёплая волна захлестнула душу парня – вот это командир, так командир! А капитан продолжал: – Успокойся и не переживай. Не стоит оно того. Ступай-ка во взвод, да скажи старшине, что я тебя забираю в ДОС с ночевкой, чтоб не теряли.

- Нужна увольнительная… - машинально вспомнил устав внутренней службы Пётр.

- Я тебе – и увольнительная, и патруль, - весело усмехнулся капитан и кивнул в сторону окон Красного уголка: - Никогда впредь не путай этих с боевым офицерством. У нас слово – золото, у них – дымовая завеса. А тебе, Семёныч, сегодняшний случай пусть будет уроком: нечего без крайней необходимости голову в петлю засовывать. Ступай, я буду ждать на КПП.

Более полутора лет парень не бывал ни разу даже просто в подъезде многоэтажного, да и любого другого советского гражданского дома, а сейчас, пожалуйста, будьте добры, Пётр Александрович, проследовать по этому самому подъезду на третий этаж в двухкомнатную квартиру командира, с балконом, между прочим!

На половичке у порога он аккуратно снял сапоги, поставил их в уголок и обмотал голяшки снаружи портянками, как это всегда делалось в казарме для того, чтобы за ночь портянки высохли до характерного шуршания. Капитан понимающе посмотрел и, указав на стул здесь же, на спинке которого висело что-то из одежды, сказал:

- Я приготовил кое-что. После моего ухода переоденься, - Ефименко окинул быстрым взглядом подчинённого с ног до головы. – Не вздумай только, Семёныч, уходить куда. Кругом военные патрули, пропадём оба.

- Да что я там забыл, в этом Сары-Озеке, - с чувством лёгкой брезгливости воскликнул Пётр. - Грязь непролазная по закоулкам, саманные развалюхи и пыльный песок по колено, где только можно…

- Да уж, этого добра хватает… Но ты всё равно лучше не высовывайся из квартиры, - капитан хлопнул себя по лбу ладошкой. – Кстати, чуть не забыл: завтра приезжает жена с курорта, ты приберись маленько, подмети, полы помой, пыль протри. Ведро, веник, швабру и тряпки найдёшь в ванной. А у меня, так сказать, прощальная гастроль… Краля в соседнем доме живёт. Буду в шесть, а может и ближе к двенадцати загляну проведать или позвоню. Да, и вот еще что. Ты же наверняка голодный и пережил сегодня столько, что тебе надо обязательно хорошенько и вкусно поесть и снять напряжение. Айда к столу.

 Прошли на кухню. Ефименко открыл холодильник, достал две банки тушёнки, свиной и говяжьей, не закрывая дверцу, указал Петру на рядок яиц, их тоже можно брать, и, опустив руку пониже, извлёк из пластмассового кармашка пол-литровую бутылку с прозрачной жидкостью и выставил на стол.

- Это, парень, спирт, чистый, - не стал мурыжить подчинённого неизвестностью. – Специально нацедил из канистры для тебя. Однако не злоупотребляй… Под раковиной возьмёшь картошку и лук, сковородка на плите. Подсолнечное масло на подоконнике. Чай в заварнике, свежий, утром кипяточком залил, теперь уж поди напрел, печенье и рафинад в мисках. Разберёшься, - одобрительно молвил и уже от дверей весело и напористо, как олень во время гона, протрубил: - Вперёд, вперёд! Нас ждут великие дела!

 Закрыв за ушедшим дверь на ключ, Пётр, не выходя из прихожей, снял х\б, кальсоны и нательную рубашку, повесил их на спинку стула, надел на голое тело шорты и вязаную в мелкую сеточку белой нитью футболку со шнуровкой вместо пуговиц на груди. Поправил непривычную одежду на себе и наладился на кухню разбираться с ужином.

 Проходя мимо большого овального зеркала на стене, глянул мельком и оторопел, аж пот прошиб – как такое может быть: из зеркала на него с вызовом смотрел какой-то гражданский тип, чуток испуганный, но, видно, что и наглючий до чёртиков! Ишь ты образина!.. Откуда только вылезла? Тьфу ты, придурок! Да кто ж здесь кроме тебя быть-то может? Прибабахнулся, писарчук… скажи кому, не поверят. Пётр несколько секунд постоял, успокаиваясь, да и повернулся всем корпусом к зеркалу, чтобы получше разглядеть себя неузнанного и даже на какую-то долю секунды принятого за домового... Взглянул и - слёзы навернулись на глаза. Боже ж ты мой! Неужели это я? Диковато как-то всё… Это ж надо так отвыкнуть и вообще забыть о том, каким ты был до армии, чтобы так вот шарахнуться от самого себя! Как еще сдуру зеркало-то не расхлестал? Непрошенные слезы скатились по щекам, а лихорадочные сбивчивые мысли зароились в голове, как пчёлы в потревоженном улье. Тыльной стороной ладони Пётр вытер влагу со щёк, глубоко вздохнул и отправился на кухню. По дороге почувствовал, что полегчало… Поджаренная соломкой картошка с золотистой корочкой, на отдельной тарелке тушёнка, пересыпанная накрошенным лучком, отваренные и очищенные от скорлупы яйца, разрезанный на четыре части крупный розовый помидор, хлеб ломтями и, безусловная бутылочка посредине с гранённым стаканом рядом.

Пока варились яйца, жарилась картошка Пётр успел освежить и проветрить комнаты, привести квартиру в относительный порядок и даже постелить себе в спальне на диване, расправив поверх чехла с экзотическими лианами и драконами простынь, приготовленную и лежащую поверх подушки и покрывала на кресле в простенке. В изголовье кинул подушку, а покрывало и расправлять не стал, так оно нераспечатанным конвертом и осталось на месте. В среднеазиатской духоте куда приятнее спать не укрытым.

Первый стакан налил до краёв. Взял в левую руку, поднёс к бутылке, чокнулся, звякнув гранью о стекло, выдохнул весь воздух из лёгких и залпом выпил, ощущая, как, сушит, проваливается жгучая жидкость внутрь. Тут же подхватил лежащий рядом кусок помидора и проглотил, почти не разжёвывая и чувствуя при этом как смягчается всё в гортани. И лишь тогда только вдохнул полной грудью, прежде, чем приступить к вечерней трапезе. Ближе к полуночи раздалось мелодичное треньканье из прихожей: открыл дверь, а там Ефименко, румяный, глаза счастливо поблескивают.

- Как ты, Семёныч, живой? Освоился?

- А что мне сделается! Вечеряю.

 Прошли на кухню. Капитан мельком глянул на опорожненную бутылку и усмехнулся:

- Ну, ты силён, однако…

- Порода у нас такая, - охотно отозвался Пётр. – Дед мой, рассказывают, выпивал четверть самогона, а это больше двух литров, и шёл через избу по одной досточке, не шатаясь.

- Так тебе, может, долить грамм двести?

- Не надо, товарищ капитан, - отказался парень, пусть он был и хмельной, но ума не терял. – А то как бы не получилось так, что, как вернёмся утром в бригаду, упаду под первый попавшийся куст и – пропал казак!

- Вот за это ты мне и нравишься, младший сержант, - одобрил слова подчиненного Ефименко и посмотрел на свои командирские на левой руке. – О! Да я могу пропустить всё интересное! Свободы-то осталось – кот наплакал! Побежал! Ни в коем случае нельзя надолго оставлять любимую, особенно по ночам в самый разгар и вихрь торжественного события, - самодовольно ухмыльнулся и, подняв указательный палец вверх, добавил многозначительно: - Могут украсть!..

 Проводив командира, Пётр на нетвёрдых ногах прошёл на кухню, убрал грязную посуду в раковину, помыл, протёр стол и, держась за стенку, побрёл спать. Разбудил его долгий звонок в дверь. Во рту была шершавая сушь, не хуже, чем в барханах, в голове что-то потрескивало. Слегка мутило и страшно хотелось пить. А вот Ефименко выглядел как огурчик, цветущий и свежий, будто только с грядки.

- Как ты? Выспался?

- Так точно, товарищ капитан.

- Вот и хорошо. Умывайся и поехали, - капитан пристально осмотрел Петра, оценивая внешний вид и состояние подчинённого. – У тебя есть где залечь на день, подальше от глаз начальства?

- Есть. Во втором дивизионе старшина Голованов мой друг.

- Любопытно… - ухмыльнулся Ефименко.

- Что именно?

- У тебя, Семёныч, что ни друг, то старшина…

- Так я ведь уже скоро как два года солдатскую лямку тяну!

- А я десяток лет… - сказал Ефименко, и Петру было непонятно, то ли с гордостью, а то ли с нотками сожаления. - Чай будешь?

- Да не хочется что-то… Я лучше пойду в ванную, морду сполосну.

Умыться-то – это, безусловно, то, что надо, а вот хлебать холодную водичку из пригоршни явно было лишним, потому как из ванной Пётр вышел опять хмельным, случай на все сто соответствующий народной присказки: «на старые дрожжи». Пётр про это свойство спирта, конечно же, слышал и не раз, но сам в таком количестве до вчерашнего дня не заглатывал, и поэтому опыта в этом деле имел с гулькин нос…Когда он на раскоряку усаживался на заднее сиденье, Ефименко через зеркало посмотрел подчинённому в глаза и покачал головой:

- Вот воду-то не надо было пить… Осоловел… Приказываю: спать! Как приедем - разбужу.

Через КПП проехали без приключений, жигули Ефименко загнал в тенёк, под пирамидальный тополь, а не к штабу как обычно, чтобы Петру было незаметнее через кусты пробраться к казарме второго дивизиона.

На удачу Голованов оказался у себя. Увидев Петра, Олег изумлённо поднял бровь:

- Семёныч, а ты где это опять?.. Мало тебе, что ли, весенней нервотрёпки?

- А ты, чё, Олежек, переживаешь?.. Я тогда вас не выдал и теперь, если чё… ты же меня знаешь!

- Да, знаю я, знаю… - растянул в снисходительно-дружественной улыбке полные губы Голованов. – Как и то, что тебе ни в коем случае нельзя в свой дивизион. Опять кто-нибудь да сдаст.

- Вот я поэтому сюда и припёрся, - хмель обрывками еще клубился в сознании, однако медленно, но верно улетучивался. - Теперь бы выспаться хорошо, а там, глядишь, всё и наладится.

- Я сейчас поведу батарею в автопарк и на техническую территорию, там до обеда. Скажу каптёрщику, он матрас постелет в углу кубрика под кроватями, вместо подушки даст бушлат и дрыхни, сколь хошь. Тока не вздумай шастать. Своих-то я предупрежу, а вдруг дежурный по части нагрянет? Бережёного, Семёныч, Бог бережёт…

Капитан Ефименко сдержал слово и, поскольку у Мелентьева не случилось ни одного залёта, условно-писарскую службу он быстро просёк, понимал командира с полуслова, Пётр и уехал в первой партии увольняемых в запас.

На КПП в этот промозглый ноябрьский день дежурил бывший его комбат капитан Карягин. Дождавшись своей очереди, прошёл к турникету и Пётр.

- Откройте портфель, товарищ младший сержант, - капитан заглянул внутрь, пробежал глазами по книгам и учебникам, что стояли рядком в одном из отделов. – Закройте, - от внимания Мелентьева не ускользнуло то, что, всегда неприступно-суровое, лицо Карягина неожиданно вдруг потеплело: - Желаю тебе, Семёныч, чтобы все твои планы осуществились. Тебе учиться надо. И еще. Будь в жизни собранней, не косячь и не разбрасывайся по мелочам.

И что уж было полной фантастикой, комбат протянул увольняемому правую ладонь и крепко пожал Петру руку.

- Ты чё так долго? – спросил Толик Елизаров. Ребята сгрудились под козырьком внешнего крыльца, кто на площадке, а кто и на бетонных ступенях в ожидании автобуса, должного отвезти их в Сары-Озек к железнодорожному вокзалу.

- Да так, в манатках копались… - еще не отошедший от разговора с Карягиным отмахнулся Пётр.

- Ох уж этот капитан!

- Тянучка… до всего ему дело…

- Лишь бы испортить праздник дембелям! – зашумели сослуживцы.

- Не о том вы, братцы! – разом пригасил их горячность Мелентьев и выдохнул: - Вы бы видели, как я обалдел, когда он меня на прощанье чуть ли не обнял!

- А чё же он, такой весь сердечный и заботливый, весной выкинул тебя из батареи в писаря? – ехидно поддел кто-то из дембелей.

- И правильно сделал. Сами знаете – было за что…

Комментариев:

Вверх

Вверх