Рассказ девятый. НАДЕЖДА

В каморку, где вне службы ютился прапорщик Лазавик, постучалась и вошла молодая особа — бухгалтер. Она объявила жильцу, что в общежитии проходит инвентаризация имущества и вписала в свою учётную тетрадку незавидную армейскую мебель взводного командира: стол, табуретку, тумбочку, узкую панцирную койку и старый одёжный шкаф; а также горшок с крассулой, стоящий на подоконнике. На каждый из этих предметов пришелица наклеила номерок. При этом дважды присела на корточки и боковым зрением заметила, как жилец поедает глазами её фигуру, тесно обтянутую одеждой. Как стыдливо он избегает ответного женского взгляда. Как боязливо молчит и осторожно дышит мимо неё, словно боится нечаянно спугнуть синицу с ладони. Незваная гостья стремительно поднялась, повернулась к Егору лицом, подошла к нему и сказала:

— Вам надо жениться.

Прапорщик растерялся, а визитёрша догадалась, что перед нею находится человек, ещё не познавший любовных объятий.

— Я сегодня останусь у вас, — решилась она.

Егор не возражал.

Жена комбата Надежда Ивановна Брагина работала при штабе отряда. Ревнивый майор старался держать её на виду. Отдел учёта имущества батальона находился напротив его приёмной. При открытых дверях можно было услышать, о чём судачат боевые подруги и разглядеть неженатых офицеров, посещавших бухгалтерию без дела. Многие мужчины в гарнизоне жили холостяками, но не от того, что любили развесёлую лёгкую жизнь, такой она у военных не являлась никогда, просто в округе было мало женщин. Из больших городов, где вчерашние курсанты обучались на командиров, далеко не все их подружки подались в этот таинственный гарнизон, спрятанный от лишних глаз. Повсюду громоздились горы, покрытые смешанным лесом. Среди деревьев гуляли медведи, прыгали рыси, бродили и выли волки. Хватало гнуса. Редкие сельские клубы были открыты только в памятные дни побед и революций. В них играли одни и те же баянисты. То плясовые, то грустные звучали надоевшие песни. Железная дорога, ведущая в радостные края, находилась за тридевять земель от места, под которым скрывалась самая важная тайна «мирного» государства — подземелье для управления следующей войной. Повышенная секретность ощущалась при каждой проверке документов, а также в бумагах, приходивших из Москвы.

Всего лишь два года срочной службы отделяло Жорку от мамкиных пирожков.  Его комбат Николай Николаевич Брагин был неприступным, сильным, авторитетным. Но несмотря на это, прапорщик Лазавик безрассудно кинулся в объятья его супруги. Рассказы о верности — мишура, прикрывающая плоть. Женщина оказалась страстной и грешной. В первую минуту их любовной связи, в тот самый «бухгалтерский» день, обнимая Егора, она сказала:

— Тебе пора повзрослеть.

Прапорщик что-то буркнул, осторожно прижался к возлюбленной, вдохнул её запах. Потом, толкаясь, они теснились на кровати, болтая при этом всякую интимную чушь.

Может быть, от Егора отдавало духами или напротив жена майора пропахла солдатчиной, но про их любовные отношения комбат скоро узнал. От него не укрылось и то, что Надежда посещает холостяцкое общежитие в часы, когда Лазавик отдыхает после ночных нарядов.

В приёмной у командира отряда находилась особая, внутренняя комната. В ней он воспитывал супругу. Надежда уже давно гуляла на стороне с офицерами его батальона и за это получала от мужа втыки в лицо. Случалось, что жадные до неё кавалеры, тоже уходили из штаба, скрывая синяки. После такого общения с Брагиным они прекращали всяческие шашни с его женой.

Летом во время школьных каникул в воинской части появился карапуз — единственный сын Надежды и комбата. Звали его Кирилл. Выпячивая живот, пацанишка, словно завсегдатай, ошивался в штабной курилке, на равных якшаясь с бойкими и лучшими командирами. Бывало, что он присутствовал при построениях всего батальона. Ребёнок носил потешную солдатскую форму с игрушечными погонами. Как-то он подошёл вплотную к Егору, стоявшему в строю, важно остановился напротив него так, как это делал его отец перед всякими подчинёнными людьми, желая кого-нибудь из них публично унизить, и неожиданно ударил прапорщика рукою в пах. От боли Егор едва не согнулся. Малец радостно повернулся к отцу. Глазами комбат одобрил поступок сына. В домашних скандалах Кирилл не единожды слышал о том, что прапорщик Лазавик — похотливое животное, жалкая дрянь, что он разрушает их крепкую семью, и мамка желает развода из-за этого человека. «Шлюха», — кричал Надежде супруг, хлестал её ладонями по щекам и обзывал другими паскудными словесами. Настоящее значение этой ругани мальчишка не понимал, но видел, как виновато плакала мамка и презирал её в такие минуты. Он верил в отца как в более главного повсюду. Считая себя великим воеводой, Брагин  к Егору не прикасался. На это он науськивал сына. Когда пацан решился ударить прапорщика вторично, Лазавик перехватил его ещё слабенькую руку и подвернул её в сторону. Задира ойкнул.

В тесной любви с Надеждой прошла зима. Прямого мужского разговора с майором у Егора не состоялось. Жалкие штабные сплетни утихли. Больная тема была закрыта, когда из Москвы в конце апреля пришла телефонограмма с приказом направить от каждого батальона специалистов в зону Чернобыльской аварии для ликвидации её последствий. Выбор пал на Егора. Надежда ревела, ругала своего рогатого мужа за эту пакость. Не скрываясь от лишних глаз, она висела на шее у своего любовника, прощаясь с ним так, как это показывают в кино, словно мужчина уходил за линию фронта на верную гибель. С телеэкранов доносились прогнозы, неутешительные для продолжения полноценной и взаимной любви. Ведущие пугали наивных женщин рассказами о влиянии радиации на производство потомства. Уже схоронили первых людей, тушивших четвёртый энергоблок. В день отъезда Егора в Чернобыль, майор Брагин избил свою взбалмошную супругу до синяков и закрыл её в своей служебной биндюжке на ключ. Но в последний момент изменница выпрыгнула в окошко и примчалась к автобусу, где находился её любовник. Увидев побои на лице у подруги, Лазавик на минуту вернулся в штаб и заявил комбату прямо в глаза:

— Не трогай Надежду, майор! Если я про это узнаю, то вернусь из самого ада и раздавлю тебя, как гниду в кальсонах.

— Когда ты вернёшься из ада, дрянь, — передразнил его Брагин, — если только ты оттуда вернёшься, то будешь ей не нужен... Иди, и выполняй приказ правительства, пошляк, и береги себя для производства потомства... А с женою я разберусь безо всяких твоих подсказок.

Надежда провожала Егора до поезда, пряча своё разбитое лицо на груди у любимого человека.

— Я буду тебе писать, — шептала она. — Я дозвонюсь до штаба нового командира... Вот увидишь, я тебя не забуду никогда. Я же тебя люблю, как собственного сына.

После отъезда Егора на железнодорожной станции незнакомые люди испугано заглядывали в безумные глаза этой женщины, источающие слёзы... В одночасье Надежда Ивановна Брагина стала страшной. Дома её ожидали новые тумаки от нелюбимого человека.

Рассказ десятый. ГОТОВЫЕ К СМЕРТИ

И странные люди под яростный стон механизмов
С хозяином зоны отчаянно схватку ведут.
Здесь деньги не в счёт, но, в отличие от коммунизма,
Здесь право на отдых отвергнуто правом на труд.
Слова Сергея Урывина

В Киевском штабе, изучая документы у «партизан», прибывших для ликвидации последствий аварии на атомной станции, одетый с иголочки лейтенант, вчерашний курсант — почти мальчишка, весело спросил у Егора:

— Прапорщик Лазавик?

И обратился к седому полковнику, сидевшему рядом:

— Владимир Иванович.

— Что? — отозвался сосед.

— Вот он — тот самый прапорщик из стройбата, о котором я уже говорил.

— Егор Лазавик?

— Так точно...

Полковник Горяка открыл досье человека, стоявшего перед ними...

— Техник-строитель?

— Да, — подтвердил прибывший.

— Хорошо.

— Но откуда вы обо мне узнали?

— Из документов, — ответил Горяка.

— Звонили, искали вас по всей стране, — досказал лейтенант.

— Кому я нужен?

— Легко отвечу... Вначале позвонила ваша мама. Она переживает больше всех. И подсказала, что вы — профессиональный строитель. Мы это взяли на карандаш.

Лазавик улыбнулся.

— Как же она узнала, где я сегодня нахожусь?

— Не доложила.

— Ну, а потом?

— Ну а потом?.. Вы, наверное, женатый человек, товарищ прапорщик? Сознайтесь... Дети есть?

— Я ещё не женат.

— Значит, звонила ваша невеста...

Егор промолчал.

— Пообещала писать вам каждый день большие письма... Плакала, было слышно.

Лазавик извинился за Надежду.

— Не стоит, товарищ прапорщик... Родные нынче волнуются у всех, кто сюда подъехал, и мешают мне продуктивно вести бумаги... Я не сержусь.

— Егор Петрович, — сказал Горяка. — Вы сегодня со мною отправитесь в зону бедствия. Там опасно. Мне не понятно, конечно, как неженатого человека, вас, направили в Чернобыль. В приказе правительства были даны рекомендации о том, чтобы бездетных мужчин, помимо их воли, сюда не засылали. Скажите мне, у вас есть объективные причины уклониться от выполнения государственного задания?

— У человека, который дал военную присягу на верность стране, не может быть никаких сомнений в том, исполнять ему свой долг перед нею или нет, — ответил Лазавик.

— Вы чеканите слог, как в школе, Егор Петрович, очень уж бойко, — печально выдохнул командир.

— Я так воспитан.

— Значит, вы готовы пойти в радиоактивную зону?

— Конечно.

— Читаете чертежи? Писали наряды?.. Вели какой-нибудь учёт строительных материалов?

— Нет... Не писал, не читал, не вёл...

— А чем вы тогда занимались в части, откуда прибыли к нам?

Лазавик ответил неудачно.

— Был командиром взвода и проводил строевые занятия на плацу.

— Это — не то, — огорчился полковник. — Вам приходилось делать опалубки и укладывать в них бетон?

— Однажды.

— Какой у вас на сегодня опыт работы в строительстве?

— На срочной службе мы полгода жили в палатках. Нас поедали вши и мучила жажда от потерянной крови. Тогда стояла зима. Я вкапывал в мёрзлую землю столбы и потом с другими солдатами мотал на них колючую проволоку, ограждая баллистические ракеты от глаз американцев. Осенью мы боролись с водой, поступавшей из земли, весною с разливами рек. Наши ракетные стволовые установки были радиоактивными от прежних зарядов. Но я радиации никогда не пугался.

— У вас её замеряли?

— Нет, — признался Егор.

Он постеснялся своей неопытности в строительстве больших и сложных объектов. Молодой прапорщик побоялся не разобраться в чертежах и ошибиться в написании нарядов для зарплат.

— Будут у вас, Егор Петрович, и подземные воды; и столбы; и радиоактивность. Я назначаю вас мастером по производству общестроительных работ.

Многие деревни, встреченные около дороги, ведущей к месту аварии, опустели. Сиротливо стояли дома, брошенные людьми, тишина на улицах была мертвецкая. Во рту у Егора появился привкус окалины. Весь путь ему хотелось воды. Того же желали другие новобранцы и шептались об этом. В базовом лагере, где стояли палатки, по приезду военных снабдили марлевыми повязками, переодели их в рабочую форму, раздали им колпаки. В нагрудной карман Егору вложили «карандаш» для показания дозы облучения.

Зону отчуждения, где остались пустыми тысячи домов, нужно было огородить от мародёров проволочным забором. При нём построить контрольно-пропускные пункты с наблюдательными вышками и блиндажами для часовых. Это был титанический труд солдат отдельного первого сапёрного батальона и двух мотострелковых полков внутренних войск. В тридцатиградусную жару бойцы таскали с лесных делянок трёхметровые стволы, обдирали сапёрными лопатами с них кору, обмазывали полученные брёвна отработанным техническим маслом. Оно использовалось вместо обезораживающего средства. Заготовленный лес грузили на машины и развозили по участкам работ. Доставленные столбы врывали в землю. Потом мотали на них колючку. Рабочая одежда у солдат стала промасленной, липкой. Плечи и спины под нею скоро оказались разбитыми в кровь. Бойцы установили заграждения по периметрам трёх зон около станции. В кратчайшие сроки они навели через встреченные реки мосты, проложили новые грунтовые дороги и более трехсот километров полевого телефонного кабеля. Кроме этого, инженерно-сапёрные подразделения полковника Горяки построили несколько военных городков со щитовыми казармами и хозяйственными постройками для частей, приступивших к охране периметра.

— Прыгай, — приказал Егору тот самый развесёлый штабной лейтенант из Киева, подъехавший однажды с почтой. Он вручил прапорщику письма, присланные Надеждой. Егор их носил с собой в кармане рабочей куртки. От пота чернила раскисли, буковки расплылись, бумага стала пятнистой, как шкура леопарда. Между скупыми рассказами о жизни с нелюбимым мужем его подруга писала ему стихи, созвучные тому, что у неё творилось в душе, и он за тридевять земель от чистых Уральских гор в чёрном пекле Чернобыля вспоминал немногие встречи с возлюбленной, ругал про себя её «рогатого» мужа; его сынка, настроенного против собственной матери. Защищаясь от радиации, свою одежду Лазавик ежедневно чистил с водою от пыли-грязи, но письма подруги оставались нестираными, хватая на пару с хозяином рентгены от рыжего леса, от заражённой травы, от каждого овражка. Они и доныне хранятся среди книг в семейной библиотеке, как память о первой любви в год атомной катастрофы, возможно ещё храня в себе опасные изотопы.

Реактор кипел, словно вулкан. Толстая крыша энергоблока весом в несколько сотен тонн порвалась, как простая бумага. Из промышленного пекла в небо взметнулось немыслимое пламя, и графит разлетелся по миру в виде осколков спёкшегося камня и пыли. Его тяжёлые выбросы легли на территорию электростанции, на уцелевшие цеховые крыши. Более лёгкие частицы радиации помчались по воле ветра, оседая на встреченные поля, на лесные угодья, проникая в открытые окна жилых домов, в лёгкие людей. Деревья и травы пожелтели, пожухли до осени. Собаки, попавшие под воздействие облучения, увидев своё отражение в лужах, горестно выли: то ли уже от лучевой болезни, то ли от предчувствия беды. Мех впитывал радиацию. Лохматых животных объявили разносчиками заразы. Санитары вырубали кустарники, снимали землеройными машинами верхние почвенные слои — кормилицы мира, хоронили посевы в могильниках, вырытых специально.

Реактор не затухал. Поначалу его глушили сыпучими материалами, забрасывая их с неба. Но внутреннее горение урана не прекращалась. Из открытого жерла тянулся жар, опасный для всякой плоти. Когда появилась угроза провала реактора под землю, где находились грунтовые воды, на помощь пришли шахтёры. Грозило не только заражением ближних рек, но и атомным взрывом. Люди соорудили под реактором опалубку и закачали в неё бетон.

Японские братья прислали роботов для очистки горячих крыш. Но их машины не выдержали жаркой температуры. Электронные чипы в них расплавились. И тогда к жерлу промышленного вулкана вышли люди в просвинцованной форме. Каждый из них работал по три минуты. За это время человек успевал скинуть вниз несколько лопат радиоактивных обломков.

Две силы столкнулись в этой борьбе. Неорганический, вечный, всё на свете уничтожающий мир огня и каменных обломков, излучавших смерть, и суетливый, мобильный белковый мир, живущий по законам любви — грешный, гиблый, но стойкий у последнего рубежа. Тянется к плоти плоть, лепесток к лепестку, к клеточке клеточка. Органические молекулы сплетаются в соединения и множатся для продолжения жизни... И отмирая, латают раны, как струпья. На крыше энергоблока работали бесхитростные создания — крайние люди живого мира — биороботы, готовые к смерти.

— Как твоя невеста? — спросил Владимир Иванович у Егора при встрече. — Пишет?

— Уже не пишет. Она — совсем не моя невеста, — признался Егор. — Она жена моего комбата, товарищ полковник. Мы с нею — любовники.

— Тогда понятно, как ты оказался в этой командировке.

— Я бы женился на ней, я ждал развода. Её сынок кидался на меня исподтишка с кулаками по научению отца... 

— Они — одна семья, — сказал Горяка. — Эта женщина тебе не нужна. Встретишь другую.

— Я понимаю, товарищ полковник.

— Послушай, Егор Петрович... Завтра уедет мой главный инженер. Я его не отпускал на эту крышу, но он, как и ты почти мальчишка, как все вы — герой. Отставать от других не захотел. Пошёл самостоятельно и за три минуты перебрал предельную дозу. Теперь его тошнит и корчит, у него не в порядке голова, он стонет. Его медицинские анализы — никуда. Другого такого инженера я пока не имею. Вот мой приказ. Я назначаю тебя ответственным за производство всех работ по строительству нового бетоносмесительного узла. Первая рота первого батальона тебе в подмогу.

Рассказ одиннадцатый. ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Уронили мишку на пол,
Оторвали мишке лапу.

Все равно его не брошу —
Потому что он хороший.
Агния Барто

Весной, когда случилась авария, жители Припяти подумали, что это ненадолго и покинули свой городишко с надеждой вернуться в него через несколько дней. Но лето уже подходило к концу, а улицы так и остались пустынными; квартиры были закрыты; завяли цветы на подоконниках; одичали домашние животные; молчали в округе птицы.

Освещая масштабы бедствия, киношники отсняли о брошенной Припяти длинный фильм. Ближе к его концу в кадрах появилась детская песочница. В ней сидел забытый плюшевый медвежонок, одетый в полосатую майку. Ведущий замерил излучение, набранное игрушкой, и радостно доложил, что мишка получил предельную дозу радиации, при которой человека необходимо спасать от смерти. Поучая зрителей выживанию в минуты атомной катастрофы, диктор торжественно объяснил, что на игрушку забыли надеть просвинцованный плащ с капюшоном и обуть её в толстые резиновые сапоги.

Эту киношку увидели дети. Васе было девять лет. Он в мае закончил учёбу в третьем классе. Его двоюродная сестрёнка Анечка была дошкольницей. Сразу после аварии бабушка Нина приютила внучку, покинувшую Припять, в Репках и наказала Васе, приехавшему к ней в гости на лето из Талалаевки, как старшему братцу, малявку оберегать и любить. Родители детишек, а также их дедушка Толя, муж бабушки Нины, по приказу правительства умчались в безопасное место около Киева строить для пострадавших, покинувших зону отчуждения, новое жильё.

Днями бабушка торговала на базаре по мелочам. Внучата игрались в доме. Вася был самостоятельным хлопчиком, но сестрёнку никогда не бросал одну и предлагал ей свои игрушки. Девчонка неохотно возилась с его машинками да танками. В доме не было ни одной куколки. Второпях, покидая Припять вместе с перепуганной мамой, Анечка не взяла свои игрушки с собой.

Глядя по телевизору съёмку заброшенного места, Вася окликнул сестрёнку:

— Аня, погляди, показывают твой старый двор.

Дети восторженно глазели на экран, не понимая говорильни за кадрами. Но, когда появился плюшевый мишка, тележурналист высокопарно сказал, что эта игрушка оказалась в беде по вине её хозяйки. Анечка расплакалась.

— Это мой Мишка, — призналась она Васе, растирая слёзы по щекам. — Я про него забыла, когда меня гнали в автобус. Мишка сегодня болен из-за меня... Он умирает. Мне нужно его спасти.

Утешая сестрёнку, мальчишка осторожно её погладил, как котёнка, и предложил для игры свою лучшую машинку, уцелевшую от поломок. Но Анечка заплакала бойчее.

— Я не люблю твои игрушки, — объявила она. — Они — плохие.

— Давай с тобою поедем в Припять, — решился Вася. — Найдём твоего хорошего Мишку и привезём его в Репки.

— А если про это узнает бабушка Нина? — испугалась Анечка.

— Мы шомором. Туда и обратно. Бабушка не узнает.

— А деньги?

— С тебя, с дошкольницы, наверное, не возьмут ни копейки, а у меня есть три рубля. Только найди, пожалуйста, непромокаемую одёжку и капюшон к ней, а для мишки мы возьмём большую кожаную сумку, с которой бабушка ходит по магазинам.

— Ладно, — ответила Анечка. — Поехали в Припять.

На пропускном пункте в зону отчуждения детей задержали. Караульные солдаты стали выспрашивать, кто такие. Потом попытались дозвониться до Репок — в сельсовет. Был полдень. Стояла жара. Потели люди. В поселковой администрации трубку никто не взял, и тогда на маленьких пилигримов махнули рукой. Вместе с бойцами полковника Горяки, уезжавшими в эту минуту в зону аварии на пересменку, Вася и Анечка доехали до города, брошенного людьми. Водитель служебного автобуса пообещал за ними вернуться через два часа.

— Хватит вам столько времени, чтобы найти свои игрушки?

Дети дружно ответили: «Да».

— Приходите на эту остановку, не пропадайте, — велел шофёр.

По Припяти гуляли брошенные собаки. Встречая людей, они их окружали и обнюхивали. Бывало, прохожие пахли едой или торопились пройти территорию, подконтрольную стае. Тогда животные становились опасными и злыми. Они рычали, хватались зубами за одежду, искали пищу.

Мишку ребята спрятали в сумку. Утром бабушка Нина ходила с нею в булочный магазин, и сумка пропахла свежим хлебом. Собаки стали кидаться на Анечку. Братишка попробовал их остановить, да вожак укусил его за руку. Две другие псины, рыча, вцепились в брючину и порвали её. Спасла крутая деревянная детская горка. С неё катались на санках под Новый год. Анечка и Вася вбежали по ступенькам на самый верх этой горки, надеясь, что собаки скоро уймутся и уйдут. Но, высунув языки, животные развалились у подножья, не собираясь никуда отступать. Вначале детишки сидели молча, но потом, зазывая на помощь, стали плакать.

Шофёр автобуса, возвращаясь, услышал отдалённые крики о помощи. Он поехал на эти крики. Увидев его, собаки удрали.

Возле заставы детей уже ждали бабушка Нина и председатель сельсовета из Репок старик Хижняк. Непослушные сталкеры облучились, но не опасно. Едва замерили дозу радиации у плюшевого мишки, за головы схватились не только сельчане, но и солдаты, видавшие всякие виды. Игрушку приказали немедленно захоронить в глубокой яме. Анечка вцепилась в неё сильнее, чем два часа назад, когда одичалые псы вырывали у неё из рук сумку, пропахшую хлебом, и плакала при этом громче, чем на горке.

— Мой Мишаня и всё, — кричала она солдатам.

— Он, — убеждала бабушка внучку, — заразный.

— Я буду его лечить, — твердила Анечка.

— Детонька, ты не врач, а мишка — неизлечимый.

— Анечка, забудь о нём, — твердил дозиметрист.

— Неправда, — упрямилась Аня. — Мишаня — хороший.

Присутствующие при этом вояки глядели в сторону. Им было жалко девчонку, которая, рискуя собой, пошла в опасное место, чтобы спасти свою любимую игрушку.

— В яму, — настаивал дозиметрист.

— Так уж и в яму? —  возразил ему Егор Лазавик.

— А куда ещё? — огрызнулся дежурный.

— В больничку... Отнесите Мишку к медичке. Положите его в палату вместе со всеми. Когда он поправится, я сам привезу его в Репки.

Егор обратился к девочке:

— Анечка, ты согласна? Можно я отнесу твоего Мишку в палату?

Анечка поглядела на бабушку, прижалась к её ноге и стеснительно улыбнулась доброму военному человеку.

— Можно, — разрешила старушка.

Девочка уже не плакала. Жоркина хитрость удалась.

Когда беспокойные маленькие странники уехали в Репки, радиоактивного мишку похоронили в яме с объедками из столовой.

На следующий день из Припяти была слышна канонада. Военные санитары убивали кошек и собак.

Спустя неделю смелые дети приехали на контрольный пункт вторично, чтобы навестить больную игрушку в лазарете. Медичка вначале растерялась, а потом нашлась и ответила им, что у Мишки — тяжёлый случай облучения и его отправили в лучшую больницу города Киева. Врачиха пообещала, что мишку спасут. Когда ребята уехали, она дождалась Егора и сказала ему:

— Петрович, ты — большой фантазёр, но что мне соврать этой девчонке в следующий раз?

— Скажи ей, что мишка скоро вернётся. Я, Мария Ивановна, видел такого в продаже около пристани. Там, где мы выгружали миксеры для бетона. На выходные махну в этот посёлок. Куплю Мишку и отвезу его в Репки.

Увидев новенькую игрушку, девочка её осмотрела и сказала, что это — другой Мишка.

— Тот, — уверил Егор Петрович.

— У моего Мишки была порвана лапа.

— Её подшили врачи.

— Но мой Мишка был грязным, а этот — новый.

— Его отмыли... В Киеве, Анечка, прекрасная медицина, — ответил прапорщик Лазавик. — Нашего Мишаню лечили самые лучшие в мире специалисты.

— Да-а? — переспросила девчонка.

— Да, — подтвердил Егор.

— Я больше его никогда и нигде не брошу, — сказала Анечка. — Он мой?

В сентябре девочка пошла в первый класс Репкинской средней школы. Её двоюродный братец Вася уехал в Талалаевку, а Егор Петрович Лазавик попал на «мишкино место» — в руки самых лучших в мире врачей.

Спасая атомную станцию от повторного взрыва, он набрал предельную дозу излучения — двадцать пять рентген...

Рассказ двенадцатый. АКВАРЕЛИ

Кормили как на убой. Уснёшь, бывало, на лавочке в ожидании автобуса, увозившего к месту работы, и не хочется просыпаться, от сытости становится нежно. Но однажды Егор Лазавик поднял во время обеда ложку ко рту и почувствовал отвращение к пище. В области живота появились тянущие боли. По телу покатился липкий пот. Рубашка взмокла. В медпункте предложили какие-то таблетки, но легче не стало, стошнило жёлчью. В полевом лазарете Егору вкололи для лучшей жизни папаверин и отправили обследоваться в провинциальную больничку города Нежина. Там освободилась койка. Егор очутился в терапии. У него обнаружили язву двенадцатиперстной кишки.

В палате лечились необлученные гражданские люди. При обходе врача один из них пожаловался на то, что новый пациент прибыл из зоны отчуждения атомной  станции.

— Ну и что? — удивился доктор.

— Он опасный... Отведите его в другое место. А то, мы заразимся рентгенами и помрём.

— Вчера и от тебя хотели избавиться соседи, — сердито ответил врач.

— За что? — удивился беспокойный больной.

— Ты храпишь, как трактор в поле, мешая спать.

— Но это же не радиоактивно?

Много было предположений о людях, работавших в зоне бедствия. Их считали смертельно опасными, как сам реактор, излучавший энергию урана.

— В больнице сегодня нет свободных мест, — отрезал врач на ворчание пациента..

— Но Шульгина-то вы переселили.

— Так это — Шульгин.

С неделю в палате валялся болтливый старикан. Он лечился от бронхита и, будучи пьяным, докучал рассказами о том, как во время оккупации города немцами, боролся с ними. Из говорильни выходило, что за это сопротивление ему положен орден Красного знамени и льготы, как ветерану войны. Однако Шульгина не наградили ничем, и жил он без привилегий — отягощаясь настоящим. Неделю назад дежурная медсестра поставила этому дедушке банки на спину, но перед этим забыла смазать его кожу вазелином. Когда эти банки снимали, человек корчился от боли. После окончания процедуры, спина у пациента язвила. Набедокурившая медичка испугалась ответственности, а находчивый старый хрыч за своё молчание поставил ей условие, чтобы женщина ежедневно снабжала его водкой. В кармане больничной пижамы у «мухомора» гремели шкалики. На это закрывали глаза, пока вчера он, спускаясь по лестничному маршу, не упал. Бутылки разбились. Водкой в больничке пахло весь день. При падении Шульгин сломал себе ногу. Её загипсовали, и пострадавший балабол перешёл лечиться в травматологию. Так в терапии освободилась кровать.

Правдоискатель, докучавший врачу о радиоактивности Егора, подался к заведующей отделением. По его настоянию медики собрали консилиум и перевели облучённого человека из терапии в палату онкологических больных. Она находилась в другом крыле этажа. Как бы оправдываясь перед оставшимися в терапии людьми, доносчик в течении дня едва ли не каждому из них разжёвывал правду.

— Люди болеют раком. Им пришла пора помирать, всё равно  безнадёжные. Егор тоже — мертвяк. Он — радиоактивный. Онкология это — самое место для человека, впитавшего уран.

Соседи молчали, листали книги. Им было всё равно.

Вскоре про облучённого пациента узнала вся больница. В столовке прапорщик виновато питался после всех. Когда молодой ликвидатор от безделья попробовал приударить за медсестрой, она его отшила. Интрижка с врачихой тоже была короткой. Реализовать свои телесные влечения Жорка не смог и нашёл себе занятие по душе. Как в детстве, он начал малевать. Вначале изобразил мирную кошку, прикрывающую котёнка рыжим хвостом — простой рисунок; они лежали в осенних листьях. Затем нарисовал одичавших собак, окруживших маленькую девчонку с плюшевым мишкой под мышкой. Это была Анечка, попавшая в Припять. Но лучше всех у Егора получился промышленный пейзаж во время заката солнца. В просветах красного неба дымили чёрные трубы. На переднем плане блестела река. Перед нею виднелся треугольный знак радиационной опасности. От ветра гнулись облетевшие деревья. Нарисованные рабочие носили длинные защитные серые плащи. Так предохранялись от ядерной пыли.

Больные смотрели на все эти художества с удивлением, но скоро отходили. Заведующая больницей попросила Егора оформить санбюллетень. Самый дальний угол в столовой, в котором кормился прапорщик, вне приёма пищи стал художественной мастерской. Жорке вручили гуаши, акварели, карандаши.

И вот, в больнице появилась Иринка. В тот год она окончила среднюю школу и совсем недавно сдавала вступительные экзамены в столичный институт, да неуспешно. Папка у девушки работал директором большого машиностроительного завода. В городе он был едва ли не первым человеком. По прибытию доченьки из Москвы отец обозвал её бездарностью. Неудачница расстроилась и от обиды легла в больничку. Полдня она объясняла перепуганным врачихам своё душевное состояние, потом отвечала соседкам, лежавшим с нею в палате, на их пустые вопросы. Вечером к ней пришёл отец. Он извинился. Но упрямица оказалась капризной. Из прихожей, где проходило её свидание с великим папкой, слышался неутешный отроческий голосок. Обида у девчонки не проходила ни на минуту. Единственный ребёнок в семье, Иринка была избалованной с детства. Все её прихоти исполнялись. Возвращаясь после свидания с отцом, она зашла в больничную столовку и положила в холодильник гостинцы.

Был вечер. Егор сушил свои акварели и, согнувшись над столом, набрасывал на ватмане заголовок будущей стенгазеты. Иринка осторожно подошла к художнику, внимательно оглядела все его работы и робко спросила:

— Можно я тут присяду?

Он утвердительно кивнул.

— Это трудно?

Девица взяла в руки картинку, где была нарисована кошка с котёнком. Егор улыбнулся и ответил:

— Это — не трудно.

— А я бы вот так не сумела.

— Стенная газета даётся мне намного хуже.

— Разве? А почему?

— Рисуя кошку, я имею свободный выбор. Могу поднять её хвост до самого неба. Могу, как вот здесь, произвольно объять им маленького котёнка. Акварели рисуются нежно, а в стенгазете каждая буковка должна быть строгой и выглядеть стильно. Газета это — такая скукотища.

С момента своего поступления в больницу, кроме как с врачами, Егор подолгу ни с кем не разговаривал. Люди его сторонились. Теперь он нашёл готовые уши и утолял голод общения, наслаждаясь.

— Иринка, пройди на пост, — строго приказала ей, дежурная медсестра, та самая женщина, которая неудачно поставила банки непризнанному подпольщику Шульгину. Именно с нею Егор искал взаимную связь.

— Я быстро, я сейчас обернусь, — сказала девчонка художнику.

Пост медицинской сестры находился в конце коридора. Дежурная зычным шёпотом отчитала Иришку за то, что та долго общается с облучённым человеком.

— Хочу и общаюсь, — твёрдо ответила больная.

— Я расскажу про это отцу, — пообещала медичка.

— Я его нисколечко не боюсь, — парировала Иринка. — Он — мой отец.

— Ты ничего не боишься, а этот мужик — радиоактивен, — кивнула дежурная в сторону столовой.

Егор это услышал.

— Зато он умеет рисовать.

— Ты непослушная, ты — взбалмошная скандалистка.

— Да-а, я такая, — призналась девица и пошлёпала к Егору.

Полночи они творили «Санбюллетень». Егор рисовал, а Иринка давала ему советы.

Утром пришёл полковник Горяка. Вместе с ним семенила Анечка. На ней сидела весёлая школьная форма. В руках был плюшевый мишка.

— Мы на минуту, — сказал полковник. 

Анечка увидела рисунок, где были изображены собаки, кусавшие детей.

—  Дедушка Вова, это — я, — показала она Горяке. — Я сразу себя узнала.

— Разве похожа? —  спросил у неё Егор.

— Я на себя нисколечко не похожа, но мишка — точь в точь, — ответила маленькая гостья.

Иринка перепугалась.

— Это кто? —  прошептала она. —  Ваша дочка, Егор Петрович?

—  Нет, — рассмеялся Лазавик. — Это — сталкерша. Я потом тебе расскажу, как она в Припяти спасала свою игрушку.

— Дядя Жора, можно я возьму этот рисунок с собою? —  попросила Анечка.

—  Конечно, я нарисую себе ещё.

 — А я-то подумала, что она — ваша дочка, — призналась Иришка. 

Полковник Горяка улыбался. В окружении двух девчонок ещё недавно измученный тяжёлой работой прапорщик Лазавик выглядел счастливым.

— Лечись, Егор. Как можно дольше лечись и не геройствуй, — приказал командир. 

— Лечусь, вот, товарищ полковник.

— Куда ты подашься потом, после болезни?

— В свою родную воинскую часть.

— К бесноватому командиру?

— К нему, товарищ полковник.

Уже прощаясь на улице без Иринки, рядом с ними стояла только Анечка, Горяка сказал:

— Егор, ты мне нужен... Ремонт атомной станции скоро закончится. Давай, я тебя приму в Ленинграде... Навсегда. Когда ты вернёшься в свою дикую часть, откуда попал в Чернобыль, то напиши в управе рапорт на перевод в мой полк. Я, думаю, что твой Брагин, не будет против.

— Он-то точно будет не против... Но есть у него жена, и я её люблю.

— Какая это — глупость... Егор, она для тебя никто. К тому же уже не пишет целый месяц.

—  Когда я вернусь обратно, мы будем вместе.

— Ты — мечтатель... К новому году мои солдаты в Ленинграде построят пятиэтажку... Я дам тебе квартиру. Ты будешь служить рядом со мною и учиться на инженера в военном училище. Кто ты сейчас? Задумайся. Ты — никто. Ты — только прапорщик. Ты — быдло советских войск, презираемое всюду. Тебя уволят с позором сразу же после первой пьянки.

—  Я, как будто, не пью.

— Другую причину тоже легко найдут. Я видел многих специалистов, Егор. Но они это — не ты. Ты — трудоголик. Я знаю тебя в работе, и я тебя ценю.

—  Мне надобно время, чтобы подумать.

— Если ты захочешь жениться, то ты женишься. Ты — видный хлопец. Хотя бы вот на этой девчонке, что отмывает твои кисточки в столовой. На Иринке. Она же с тебя не сводит глаз.

Егор смутился.

— Подумай, Жорка... А мы с Анютой поехали в Репки, — попрощался Горяка.

В открытое окошко автомобиля девочка долго махала Егору мишкиной лапой.

После обеда был тихий час. Иринка не спала. Она заглянула в столовую. Егор уже рисовал.

— Ты скоро уедешь? — спросила девица.

— Так точно, Ира...

— Куда?

— На основное место службы.

— А где оно находится?

— В Белорецке... Это — Башкирия.

— Город?

— Есть такой город... Но наша воинская часть — в горах и от него очень далеко. Чтобы к нам попасть, надо проехать четыре запретные зоны, петляя по серпантинам Уральских гор. Это намного дальше, чем отсюда Припять или Репки.

— Дай мне почтовый адрес.

Егор достал из кармана письмо Надежды.

— Вот здесь моя почта.

Иринка списала номер воинской части и спросила:

— А кто такая Надежда Ивановна Брагина?

— Это — наша бухгалтерша, — ответил Егор.

Вечером девица принесла ему маленькую картинку. Простой календарик. Белый лебедь плыл в летней воде, готовясь подняться на крылья.

— Возьми на память.

Егор оторвался от стенной газеты и долго глядел на этого лебедя, на голубое небо над ним, на ватные облака, на их отражение в водоёме; и ему захотелось всё это нарисовать стремительно и воздушно. Художник решил, что сделает это, едва касаясь бумаги кистью. Он набросал карандашом силуэт плывущей птицы и границу воды и неба. Развёл голубую краску. Сам лебедь и облака остались нетронутыми кистью. У птицы чернели только тени поднятых крыльев и глаза. Алел маленький нос.

— Как было мало мне надо, чтобы нарисовать эту картинку, — улыбнулся художник. — Иринка, он — твой...

Девушка схватила готовый рисунок и быстро умчалась в свою палату, как будто лебедь мог подняться в небо с листа и не вернуться после полёта.

Назавтра они простились.

Рассказ тринадцатый. ПРОРАБ

— Даст ли тебе Брагин заслуженный отпуск или нет, я про это не знаю, а пока поезжай, Егор Петрович, на свою родину и проведай  родителей. Да успокой их немного, — решил полковник Горяка. — Пускай они воочию увидят, что ты — живой. Мамка твоя волнуется. Звонила к нам в штаб премного раз... Я отмечаю твою командировку задним числом. В своей войсковой части ты раньше, чем через месяц, не появляйся.

Более года прапорщик Егор Лазавик не виделся с родными. После выхода на пенсию в пятьдесят пять лет они трудились. Мамка оставила своё прежнее важное место заведующей детским садиком другой женщине и теперь суетилась в профилактории, где лечились болезненные подростки из профессионального колледжа: в неделю раз она меняла им постельное бельё и выполняла хозяйственные работы на этажах. Будучи инвалидом, работала полдня. Потом, спотыкаясь, ходила по магазинам, где подолгу стояла в очередях за продуктами и иными вещами, необходимыми в домашнем быту. Ноги у женщины болели от диабета.

Мировые цены на нефть упали в три раза. Доходы от её продажи были малы. Стране не хватало зерна. Его докупали за рубежом. Тяжёлыми оставались советско-китайские отношения. Шла афганская война. К тому же большой ущерб нанесла авария на Чернобыльской атомной станции. Народ обеднел.

Отец остался прорабом. Он достраивал птицефабрику. К сдаче в эксплуатацию его объект был уже почти готовый, когда случился пренеприятный инцидент. Пётр Степанович Лазавик заподозрился в краже материалов. Собственной властью прораб внёс в проект производства работ важную поправку. В длинном здании фабрики он оставил дополнительные оконные проёмы для улучшения естественной вентиляции помещений, зная, что вскоре в курятниках появится едкий запах помёта. Это было не новое решение. Годами раньше Пётр Степанович поставил такой же птичник в соседнем районе области. В те времена возникшие санитарные вопросы были озвучены, изучены и решены. Применивши сегодня на новом месте нажитый опыт, прораб получил большую экономию кирпичей. Вентиляция на фабрике стала лучше.

В стране «ликовал» социализм. Только принципы равенства и братства отходили на задний план, когда дело касалось личного имущества. Всякому мещанину хотелось лучшей жизни сегодня, а не потом. Чтобы достать для себя халявные материалы, мелкие люди давали посильные взятки людям более важным подарками либо водкой. Свои «живые» деньжата они откладывали в «чулок» для покупки автомобилей. Это являлось целью их жизни. Хваткие горожане к ней стремились, задравши носы от гордости перед остальными ничтожными людишками, не имевшими накоплений.

— Пётр Степанович.

— Что?

Прораб оторвал глаза от бумажек.

Бригадир монтажников Глеб Ваструхин  начал беседу.

— Я — председатель гаражного кооператива. Недавно мы посовещались и к тридцати своим гаражам пристроили тридцать первый. Он будет вашим. Размером этот гараж поменьше нашенских, зато бесплатный. Только отдайте нам, Пётр Степанович, сэкономленный вами красный кирпич для погребов. Сами стены гаражей мы выложим силикатным.

 От взятки прораб отказался, но материалами помог. Тридцать первое лишнее место уже за деньги досталось другому застройщику. Тот посчитал, что его обидели площадью и нашептал про это в милицию. Уголовное дело не состоялось. Но слухи о леваке размножились, и после проверок и протоколов за внеплановый гараж оштрафовали главного городского архитектора, утвердившего документы.

Не желая быть одураченным, как упомянутый архитектор, во время государственной приёмки в эксплуатацию птицефабрики будущий её директор показал на объекте лишние окна и потребовал их проёмы заложить кирпичами. Публично, амбициозно он заявил, что строители нарушили чертежи. Другие члены комиссии, принимавшие объект, с такой указкой согласились и приказали прорабу устранить недочёты за две недели.

Егор спросил у отца:

— Что будешь делать?

— Исправлю, — мирно ответил Пётр Степанович сыну.

— А где ты найдёшь кирпичи? Отберёшь их у застройщиков гаражей?

— Нет, — заверил строитель, — я их не отберу... Я же  отдал их от чистого сердца. В целом мы вместе — хороший советский народ... Ты понимаешь это, Егор? Кирпичи для заделки обозначенных окон я привезу с другого объекта.

— Но когда их нехватка на новом месте всплывёт, то проблемы возникнут снова.

— Я буду умнее... Во время выполнения кирпичной кладки, сынок, за счёт утолщения постельных швов получается перерасход раствора, он был, есть и будет впредь, но при этом появляется экономия кирпичей. Я выйду из положения. Ты расскажи про Чернобыль.

— Повторного взрыва не будет.

Этой осенью люди достроили саркофаг. Их было много, тех строителей, что отдали своё здоровье, спасая мир от атомного взрыва. Над куполом невероятно трудоёмкой конструкции в знак победы водрузили советский флаг, и в последний день ноября завершился первый, самый напряжённый, этап ликвидации последствий аварии на атомной станции. По телеку Егор Лазавик увидел торжественный митинг, посвящённый сдаче объекта «Укрытие». Среди стоявших поодаль от трибуны людей он узнал «партизан», с которыми вместе ограждал запретную зону от мародёров и строил около пристани бетоносмесительные заводы по итальянским чертежам. На заключительном празднике рядом с полковником Горякой стояла Анечка в длинной красной болоньевой куртке не по размеру. У неё на голове алел капюшон, ножки были обуты в синие резиновые сапожки. В одной руке девчонка держала воздушные шарики, а в другой у неё был плюшевый мишка в серебряном костюме. К ней подошёл киношник и спросил:

— Девочка, кто ты? Я кажется видел этого мишку.

Анечка растерялась, спряталась за полковника, но тот повернулся к ней, взял её на руки и ответил бойкому репортёру:

— Это — Анечка. Дочь нашего полка.

— Скажи мне, пожалуйста, Анечка, почему твой мишка, одет в алюминиевую рубашку?

Полгода назад Анечка глядела киношку, тоже отснятую этим репортёром. В ней позабытый в Припяти её улыбчивый мишка сидел нараспашку в детской песочнице. Диктор тогда соврал, что хозяйка, спасаясь, от страха бросила игрушку одну, и рассказал, как правильно нужно одеваться в атомной зоне. Сегодня, девочка уверенно сообщила ему в глаза:

— Это защитная одежда, сшитая нами понарошку из шоколадной фольги.

И похвасталась:

— Зато дядя Жора перед самым своим отъездом в Башкирию сделал для нашего мишки настоящую свинцовую берлогу.

— Твой мишка замёрзнет в ней от холода, — решил всезнающий репортёр.

— Не-а... Мы и про это тоже подумали, — хитро ответила Анечка. — На стены новой берлоги изнутри мы с дядей Жорой наклеили пенопласт. Зимою наш мишка не пропадёт.

Напоследок она спросила корреспондента:

— Дядя Жора меня увидит?

— Конечно, — ответил киношник. — Тебя увидит весь мир.

На этом праздничный фильм завершился.

Егор рассказал родным, как эта девчонка, ещё дошкольницей, летом дважды приезжала в запретную зону за любимой игрушкой, не пугаясь одичавших собак.

— Повсюду успела, — сказал Егор. — Приходила в больницу, где я лечился от язвы. Мы рисовали картинки нашего быта.

— Пора жениться, — вздохнула мама. — Невесту ты для себя нашёл?

Егор не забывал про Надежду ни дня, но была ли она его невестой — жена комбата и безумная любовница многих офицеров?

Мамке он пообещал:

— Найду.

Через несколько дней, прощаясь с сыном, отец улыбнулся и досказал ему конец истории с птицефабрикой. На новый объект в его бытовку приехал «куриный» директор и упал на колени, как на молитву.

— Пётр Степанович, прораб, прости...

И непечатно себя ругал.

— Я был неправым, Пётр Степанович. Я — подлый сопляк, а ты — великий мастер. Я оплачу твою работу по-царски. Ты только сделай так, как было раньше. Расширь окошки. Мы уже задыхаемся от вони.

— А ты? — спросил Егор у отца. — Ты на это решился? Не плюнул ему в лицо? Не выгнал за дверь?

— Не плюнул... Мы с людьми, не торгуясь, сделали так, как было раньше... За это директор птицефабрики всунул мне в руки какие-то деньги, кажется даже много, но я отдал их все, не считая, своим рабочим за лишний труд.

В день отъезда случился буран. Автобус, на котором Егор поехал в часть, исчез из виду его родных через минуту. В пути молодой прапорщик задумался о том, как спустя полгода встретят его комбат и любимая женщина — супруга этого человека.

«Что будет, то будет», — мудро изрёк себе под нос Лазавик и уснул в салоне при посвисте первой вьюги. Пошла третья зима его воинской службы по контракту...

Рассказ четырнадцатый. ИРИШКА — СЛАБЫЙ СТЕБЕЛЁК

«Всё, что ты любишь когда-нибудь потеряется, но в конце концов любовь вернётся другим образом». Франц Кафка

Уже после отъезда Егора, летом, Надежда Ивановна Брагина, его недавняя любовница, обнаружила, что беременна. Этого было не утаить. Ущемлённый изменами, её сердитый муж стал ежедневно скандалить, и женщина возненавидела тайное армейское захолустье, упрятанное в горах. Она захотела уехать оттуда навсегда вместе с подрастающим сыном к своим родным в открытый для сердца милый город Оренбург. Но Кирилл, ему уже исполнилось одиннадцать лет, на это не согласился. Подражая папаше, мальчишка с наслажденьем издевался над женщиной, обзывая её пузатой. Однажды он ударил мамку ногою в живот и убил внутриутробное существо. Опасаясь пересудов, тираны угомонились. В семье воцарился угрюмый мир. Каинизация, совершённая сыном, осталась без осуждения. Майор, как и прежде, появлялся повсюду в медалях за образцовую службу. Вне школы вместе с ним вертелся Кирилл, одетый в детскую военную форму. На кителе у мальчишки висели значки отличий за победы в пионерских зарницах. Как и раньше отрок общался в курилках со всеми офицерами батальона — «рос мужиком». Уцелевшая в горе грешница, им нелюбимая мамка, носила чёрное платье, понимая, что навсегда осталась бесплодной. Надежда Ивановна перестала писать своему любовнику письма в Киев и в душе уже пожелала ему найти другую подругу, способную к рождению ребёнка. Такая деформация женской любви была лишена эгоизма. Из плотской она неожиданно стала осознанной: ни холодной, ни жаркой — смиренно тёплой.

По возвращению из Чернобыля в родной батальон Егору предложили прежнюю должность взводного командира. Брагин аккуратно ему поведал:

 — За шашни с Надеждой я тебя не осуждаю. Но будь попроще, товарищ прапорщик. Ты на сегодня, как будто герой, вернувшийся из боя, мне трогать тебя опасно, однако службы тебе не миновать. Как и прежде, твои наряды — столовая; баня; патрули и автопарк. Веди документацию, занимайся с личным составом. Стройте горную фабрику, валите в округе лес и готовьтесь к атомному удару американцев.

Егор поселился в ту же каморку, где тайно ютился вместе Надеждой до своего отъезда в командировку. Без женских рук его комната запылилась, казалась тесной. Повсюду валялись разбросанные вещи. Пропал утюг. Лазавик появлялся на службе в помятой одежде. Его неряшливый вид, как индикатор, подсказывал комбату, что прапорщик — одинокий человек. Чёрная, словно монахиня, Надежда при встречах с бывшим любовником отворачивала глаза и молчала. Про убитого в её утробе ребёнка никто Егору не рассказал.

Над миром кружился щекотливый снег. Новобранцы чистили фанерными лопатами крыши, подметали чилижными вениками плац и дорожки между казармами. Готовились к Новому году. Скучно тянулось время.

В субботу, возвращаясь из воинской части в свою ночлежку, в освещённом окне Егор увидел Надежду. В каморке было развешано его постиранное бельё. Гостья нашла утюг и, склонившись над столом, гладила старенькую рубашку.

Соседи по этажу разъехались. Поспешая на выходные, они впопыхах никогда не думали о возможном пожаре. После всякого их убытия на хозяйстве прапорщик оставался один. Вчера он прошёлся по общежитию и обесточил все лишние обогревательные приборы — спирали и плитки.

На кухне скворчало. В коридоре пахло жареным мясом и стиральным порошком. Удивлённый приходом Надежды, Лазавик не сразу сообразил, что кроме их двоих, в коммуналке находится кто-то ещё. Егор поздоровался с Надеждой, прикоснулся к её руке.

 — Мне сказали, что ты меня уже не любишь.

 — Слишком интимно тебе сказали... А кто сказал?

 — Твой муж.

 — Уже успел?

 — Я по приезду к нему явился для доклада.

 — Да-а, я вернулась к честной семейной жизни, Егор. Но ты для меня по-прежнему любимый мальчишка.

 — Знаешь, Надюша, пожалуй, тебе к лицу это новое чёрное платье. Можно, я тебя обниму?

 — Не нужно... Я завтра переоденусь в белое платье.

Надежда осторожно отвела его руки от себя.

 — Ты посмотри, — показала она на стену.

Егор обернулся. В застеклённой рамке у самой двери висел его рисунок. Это был белый воздушный лебедь.

— Откуда он?

— Оттуда... Из твоего недавнего прошлого. Из города Нежина.

Его осенило. Прапорщик стремительно вышел в коридор и заглянул в кухню. Около горячей плиты возилась Иринка. Надежда подтолкнула молодого мужчину к ней и отошла.

— Как ты сюда попала? — спросил Егор у Ирины.

— Я послала тебе письмо, но ты не ответил. Тогда я написала Надежде Ивановне — вашей бухгалтерше. Она сообщила мне, что ты ещё в Чернобыле. Я не поверила и помчалась к Анечке в Репки. С нею мы скоро нашли Горяку, и полковник сообщил, что ты по его приказу тайно поехал на отдых к своим родным.

В другом письме Иринка призналась Надежде в том, что любит Егора и не может жить без него ни дня да боится того, что сердце любимого человека принадлежит кому-то ещё. «Это, наверное, вы?» — спросила девчонка. Уставшая от молчаливого горя, Надежда отдалась бумаге. В ответном послании она рассказала Иришке о том, что с нею произошло. «Я тебе не соперница. Егору нужна настоящая жена и дети. Приезжай».

Не задумываясь, комбат оформил Иришке пропуск на въезд в самую секретную зону страны. В устойчивой тектонической структуре планеты шахтёры и солдаты выбивали город для выживания во время атомной войны. На большой глубине находилось пресное озеро, недоступное радиации из внешнего мира. Подземка была рассчитана на триста тысяч человек. Правительство готовило себе продление жизни. Всё остальное население планеты уже обрекли на раннюю и мучительную смерть от разрушений и ожогов.

Когда они остались с Иринкой вдвоём, девушка до него легонько дотронулась и спросила:

— Ты же меня не прогонишь, Егор?

— Я не смогу этого сделать.

— Где мы уляжемся?

— В любой из комнат, Ирина Андреевна. Все наши важные соседи уехали по домам. Хочешь, я прямо сюда доставлю кровать из секции их прораба, но тогда добраться до нашей двери по этой комнате станет трудно. Мы будем спотыкаться о всякое барахло. В понедельник у коменданта я попрошу дополнительную жилплощадь, потом мы с тобою распишемся как муж и жена...

— Ты уже предлагаешь мне руку и сердце? Так скоро...

— А ты проехала половину страны за просто так?

— Я помчалась за тобою вслед, как декабристка за мужем.

— Но ты же ещё девица? — улыбнулся Егор.

— Это пока.

— Твой папка про это знает?

— Не знает, но мы ему обязательно сообщим по телефону о нашей свадьбе.

Ночью в подполье застрекотал одинокий сверчок. Иринка проснулась:

— Какой он вредный. Надо его заткнуть.

Егор ответил:

— Он ищет свою подругу.

— Но ты то откуда про это знаешь?

— Раньше они перезванивались иначе, вместе. В такие минуты у меня всегда возникала иллюзия вечного семейного счастья. В нашей комнате было много тараканов, и как-то Надежда принесла с собою китайскую отраву. Одни тараканы сразу подохли. Мы их выносили отсюда вёдрами. Я думаю, что подружка этого сверчка погибла вместе с ними. Другие вредные насекомые ушли восвояси и не вернулись. Какое-то время в нашей общаге никто не стрекотал. Этот сверчок после потравы выжил и вернулся, но остался один. С тех пор его песни стали звонче. Не надо, Иринка, затыкать ему горло, как неугодному поэту или убивать, как таракана. Может быть, в его жизни случится второе счастье?

Рассказывая про сверчка, Егор неосторожно упомянул Надежду. После его тирады Иринка испугано спросила:

— Она жила в твоей каморке?

Лазавик промолчал.

— Значит, убитый в её животе ребёнок — твой сын или дочка?

Егор не понял вопроса, заданного Ириной.

— Ты о чём?

— Разве не знаешь, что Надежда была недавно беременной?

— Впервые слышу.

— Вот её последнее письмо ко мне, ты его прочитай.

Включили лампу. При свете сверчок умолк. Его призывы о помощи на сегодня оказались напрасными. Егор изучил предложенное письмо. Он попытался возненавидеть Кирилла, но не сумел разозлиться, только поклялся себе в душе никогда не трогать Иринку, какой бы она не была упрямой и взбалмошной в будущей жизни. Девчонка дрожала вместе с ним.

Их свадьба была нелепой. Её сыграли через неделю в центральном армейском клубе дивизиона. Он находился при главном штабе в посёлке, расположенном неподалёку от железной дороги, ведущей из Белорецка в Москву и далее — в Украину, в Нежин. Оттуда приехали важный отец Иринки — директор механического завода и её беспокойная матушка — домохозяйка. Ещё недавно искавшие дочку по всей стране, сегодня они подарили молодожёнам богатую мебель. Она была доставлена в тот же день в багажном вагоне, разгружена и перенаправлена к месту свадьбы. Причудливо резные шкафы, гнутые венские стулья, столы, диваны и тумбочки расставили в актовом зале, где они впоследствии остались навсегда. Жилплощадь у молодожёнов была слишком мала, чтобы вместить такое богатство.

От Егора на свадьбу приехал только отец. У мамки отекли больные ноги. Она лежала в больнице. Иных гостей собралось немного. На празднике появились два случайных знакомых прапорщика из соседнего отряда, покинувшие в этот день гарнизонную гауптвахту. Пришёл старый врач, лечивший Надежду после её беды да несколько местных забулдыг, незвано подошедших из магазина, — там не осталось к обеду водки. Надежда и две её подружки из бухгалтерии возились на кухне.

На улицах чадили мусорные свалки. Над теплотрассой, рассекавшей посёлок напополам, клубился едкий пар. Мокрые и грязные солдаты-строители жимковали горячие трубы. Их командиры громко ругались.

— Опомнись, пока не поздно, доченька, вернись домой, забудь Егора, — наперебой умоляли Иринку её родные.

— Как ты смогла, уехать из нашего чистого городишки в эту грязную глушь, в матершинщину? — убивался отец.

— Ты променяла тёплую ванну в Нежине на ржавые деревенские тазики с холодной водой, — твердила мамка. — Дома я тебе помогла бы стирать пелёнки и бельё. К чему тебе этот парень? Он — облучённый, никчёмный, без служебного роста.

— Пускай, — отвечала дочка.

— У вас родится нездоровый ребёнок. Это будет многорукий и многоногий мутант с двумя головами.

— Мама, мы станем его любить.

— И не поспоришь, — рассердился отец Ирины. — В кого же ты такая упрямая и злая?

— В тебя, — сказала девица.

Во время гулянки пьяные забулдыги и бывшие арестанты прапора подрались. Их выдворяли из клуба под лай поселковых собак. Он доносился с каждого двора, и сельчане, ничего не знавшие про женитьбу, испугано выглядывали из-за заборов — искали причину лая...

Иринка держалась молодцом. Но едва её родные сели в поезд, уезжавший в Украину, она расплакалась, догадавшись, что с этой самой минуты, как рассада пустила корни в чужую неудобренную почву. Сумеет ли она слабенькая, как вырытый и вновь посаженный стебелёк, прижиться в этой скупой, холодной землице вдали от богатой оранжереи, где прошло её детство?

Муленко Александр Иванович родился 14 сентября 1961 года в городе Новотроицке Оренбургской области.
Учился в Новотроицком строительном техникуме, который окончил в 1982 году.
Трудился на объектах чёрной металлургии и Тобольского нефтехима. Был участником Чернобыльской кампании 1986 года. Последние пятнадцать лет своей трудовой деятельности обучал строительным специальностям осуждённых в колонии строгого режима. Изданы книги «Волшебное озеро», «Остров Иванушкина Миши», «Счастье в яме», «Должник. Амнистия. Ни свежего чая, ни курить», «В преддверии праздника». В издательстве «Вече» в 2025 году вышла книга «Вкус изабеллы».
Печатался в журналах «Москва», «Нива», «Неволя», «Веси», «Гостиный двор», «В начале века», «День и ночь», «Дальний Восток», «Чайка», «Невский проспект», «Нижний Новгород», «Мир животных», «Александръ» и многих других.
Член Союза писателей России с 2008 года.
Живет в Новотроицке.

Комментариев:

Вверх

Вверх