| |
Я УЧИЛСЯ ПИСАТЬ
В. Астафьеву
Я учился писать...
Мимо школы – колонны, колонны
Колыхались рекой
И впадали в невидимый фронт...
Я учился писать
Не спеша, с нажимом, с наклоном.
И скрипело стальное
Защитного цвета перо.
Я учился писать...
Лихорадочно били зенитки,
У войны отвоевывая
Островки тишины.
И таскал я в карманах
Тяжелые рваные слитки,
Как горячие метеориты войны.
Я учился писать...
Где-то плавились танки,
Где-то люди кричали,
Умирая в огне и дыму...
Я учился писать
Изложения о Каштанке,
Я учился страдать
Над судьбою Герасима и Муму.
Я учился писать,
И хрустящие хлебные карточки
От себя отрывала
По клеточке
Мать.
Чтоб меня не тошнило,
Чтоб меня не шатало за партою...
Я учился писать!..
1959
ВЕСЕННИЙ ЭСКИЗ
Земля разгромлена грозой,
Простор сумятицей охвачен,
И непомерный горизонт
Всколышен ветром и взлохмачен.
Никак
Не обретет свой лик…
И тучи гордость распирает…
А в поле
Старый грузовик
Ползет –
Дорогу собирает.
1959
НА ВОЛГЕ
И вот
Плыву ее раздольем,
Усталый
Взрослый человек,
Земных дорог
Хлебнувший вдоволь,
Узнавший нрав
Морей и рек.
И пароход,
Видавший виды,
Взрывая хриплые гудки,
Везет меня
Туда,
Где слиты
И синь небес,
И синь реки…
А на корме,
Где песен праздник,
Волнует душу мне до слез –
Объятый думой
Стенька Разин
И в диком мху
Седой утес…
Плывет
Раздолье песен долгих,
Где Волга –
Матушка – река
И слышу я, Шумят над Волгой,
Как песни долгие,
Века…
А за кормой –
Кипенье пены
И волн веселый переплеск.
Цветет,
Сливаясь постепенно
И синь реки,
И синь небес,
И, сил
Торжественных исполнен,
Времен я слышу
Перезвон…
А Волга
Катит,
Катит волны
Из горизонта –
В горизонт!
1961
В ПЕРЕУЛКЕ
Что ты шаг ускоряешь, прохожий,
В переулке полночном глухом,
И спешишь по шуршащей пороше,
И стучишь, и стучишь каблуком?!
Что ты ближе стараешься к свету,
Всей спиною меня сторожа?
Я не прячу в кармане кастета,
Не держу воровского ножа.
Я не прячусь за темные стены,
Я не жду в переулках кривых
Ни наручных твоих, драгоценных,
Ни карманных твоих, трудовых.
Просто дело мое молодое,
Просто кружится, падает снег...
Протяни огонек мне в ладонях,
Разреши прикурить, человек!
1961
СТИХИ О РАБОТЕ
1
И день и ночь
Грохочут поезда.
И день и почь
Хрустят у рельс суставы,
И день и ночь
Зеленая звезда
Притягивает грузные составы.
И день и ночь
Колес железный шквал
Несет экспрессы
По земным широтам...
На просмоленных,
Черных спинах шпал
Дрожат, Не просыхая,
Капли пота!
2
Мне дали газик старенький,
Мне дали
Кирпич возить,
И глину,
И цемент-
Работай, парень,
Жми на все педали
И - будь здоров...
И все? И - баста?
Нет!
Кирпич и глина
Не моя забота.
Случаен грузовик
В моей судьбе!
Мне просто нужно
Как-то заработать
На хлеб себе
И на штаны себе...
Мой грузовик
Имел железный норов:
Хоть расшиби о радиатор лоб,
Когда
В ревущем таборе моторов
Один мой «газ» -
Как вкопанный,
Как гроб!
И он стонял с меня
Четыре пота,
В дуту сгибал
Над ручкой заводной,
И снова
Исчезал я под капотом,
И уходил в работу с головой!
Мотор
Взрывался в автопарке гулком,
Ревел.
И правой пятерней своей
Я стискивал
Дрожащую головку -
Рычаг
Переключенья скоростей...
Хлестали ветры по стеклу,
Как ветви...
Земля в поту,
В охрипших голосах...
И забывал я
Обо всем на свете -
О хлебе забывал
И о штанах.
И грохот строек
Сотрясал кабину,
Мой газик старый
Вырастал в цене,
И подставлял я кузов,
Словно спину, -
Давай кирпич!
И глину.
И цемент.
3
Когда нас взволновала стройка
Одной из северных плотин,
Мы стали спрашивать:
- А сколько,
А сколько будут нам платить?
И было взвешено и сверено,
Все, что заманивало нас, -
И заполярный холод Севера,
И северная щедрость касс.
И даровой билет плацкартный
До незнакомых берегов,
И простодушные плакаты
На стенах красных уголков…
Когда мы строили плотину,
Случалось нам недосыпать,
Плотина это оплатила…
Но если вы хотите знать,
Во что мы ценим пот соленый, -
Прибавьте к каждой из зарплат,
Прибавьте всем по миллиону,
По миллиону киловатт!..
4
У меня загрубели ладони,
А в ладони впитался автол…
Я водил в отдаленном районе
Самосвал двадцати пяти тонн.
Самосвала боялись собаки –
Так ревел и гудел самосвал.
К самосвалу сбегались зеваки –
И велик собирался, и мал.
Удивлялся: «Вот это машина!» -
Любопытный районный народ.
Восхищался: «Какая махина,
Колесо в человеческий рост!»
И в толпе посторонней, случайной,
Предоставив глазеть и глядеть,
Я старался сидеть безучастно,
Безразлично старался глядеть…
5
И наступает шесть часов
В глухих квартирных блоках -
Минуты предрассветных снов,
Младенчески глубоких.
А в шесть часов играют гимн
Мне,
Сонному и голому,
Играют гимн,
Играют гимн,
Играют, как глухому.
Зарыться в теплую кровать,
В глубокий сон вернуться,
Зарыться в теплую кровать,
Калачиком свернуться...
А за окном пурга опять,
И, споря со снегами,
Дежурка «25-05»
Зовет меня, сигналит.
В дежурке этой - голоса...
Накрыт фанерой кузов...
И в темном кузове - глаза,
Глазами полон кузов!
До ежедневного труда
Она везет бесплатно,
Она отвозит нас туда,
Отвозит нас обратно...
Обратно едем мы,
Пурги
Не замечая вроде, -
Резиной пахнут сапоги
Работой пахнут робы!
Такой сегодня выпал день,
Такое было дело...
Куда мне деть,
Куда мне деть
Мое большое тело?!
Я шапку мокрую -
Крюк,
На спинку стула -
Брюки,-
Куда мне деть кувалды рук?
Разбрасываю руки:
Во всю кровать -
Навстречу снам -
Упасть
И не проснуться...
И лишь к утру,
К шести часам
Калачиком свернуться...
6
Я жил свободно и открыто,
Я делал
Чистые дела.
И производственная крыша
Над головой моей
Плыла.
Она была
Как купол цирка,
Но не хватало высоты
Парам
Расплавленного цинка,
Удушью
Серной кислоты.
Но этот дым
И слово «вредник»
Я принимал
Без лишних слов
И нес
Брезентовый передник
Все шесть
Положенных часов.
И к вентиляторному ветру
Я прислонялся головой...
А на стенах -
Плакаты века,
Призывы,
Лозунги его.
Они в вупор кричали:
- Выше
Производительность труда!.. -
И жили
Голуби
Под крышей,
От снега спрятавшись туда.
Садились голуби
На фермы,
Роняли перья
И помет...
И падали,
Теряя формы,
Полет коверкая,
В пролет...
Как ветошь,
Тлело оперенье...
Но между цинковых чанов
Я нес
Брезентовый передник
Все шесть
Положенных
Часов.
1959-1961
* * *
Люди пьют.
Самогон и водку,
Спирт, перцовку, портвейн, коньяк.
Шевеля кадыками,
Как воду,
Пьют – напиться не могут никак.
Не беду, не тоску разгоняют,
Просто так
Соберутся и пьют,
И не пляшут совсем, не гуляют,
Даже песен уже не поют.
Тихо пьют.
Словно молятся – истово.
Даже жутко –
Посуду не бьют...
Пьют артисты и журналисты,
И последние смертные пьют.
Просто так,
Просто так напиваются,
Ни причин, ни кручин – никаких.
Просто так,
Просто так собираются
В гастрономах с утра –
«На троих».
Люди пьют...
Все устои рушатся –
Хлещут насмерть,
Не на живот –
Разлагаются все содружества,
Все сотрудничества
И супружества, –
Собутыльничество живет.
1963
ВЕТЕР
Бегут над полем чистым облака,
По чисту полю тень бежит за тенью,
Неудержимо движется река,
И берега подвержены движенью.
Бегут поля – колышется трава,
И на просторе, сдвинувшемся с места,
Старинный дуб – охвачена листва
Порывом беспорядочного бегства!
И шум вокруг
Весь день стоит такой,
Как будто что-то чувствуя и зная,
Бежит, листву и травы простирая,
Природа, потерявшая покой.
1964
|
ОКРАИНА
Околица родная, что случилось?
Окраина, куда нас занесло?
И города из нас не получилось,
И навсегда утрачено село.
Взрастив свои акации и вишни,
Ушла в себя и думаешь сама,
Зачем ты понастроила жилища,
Которые ни избы, ни дома?!
Как будто бы под сенью этих вишен,
Под каждым этим низким потолком
Ты собиралась только выжить, выжить,
А жить потом ты думала, потом.
Окраина, ты вечером темнеешь,
Томясь большим сиянием огней,
А на рассвете так росисто веешь
Воспоминаньем свежести полей.
И тишиной, и речкой, и лесами,
И всем, что было отчею судьбой...
Разбуженная ранними гудками,
Окутанная дымкой голубой!
1964
МОСКОВСКИЕ СТРОФЫ
В этом городе старом и новом
Не найти ни начал, ни конца...
Нелегко поразить его словом,
Удивить выраженьем лица.
В этом городе новом и старом,
Озабоченном общей судьбой,
Нелегко потеряться задаром,
Нелегко оставаться собой!
И в потоке его многоликом,
В равномерном вращенье колес,
В равнодушном движенье великом
Нелегко удержаться от слез!
Но летит надо мной колокольня,
Но поет пролетающий мост...
Я не вынесу чистого поля,
Одиноко мерцающих звезд!
1964
НОЧЬ
И вот луна
Над миром встанет
И в дебрях каждого куста
Зашевелится ночь
И глянет -
Светла,
Таинственна,
Пуста.
Весь мир,
От звёзд до лунных пятен,
Стоит
Прозрачен и велик,
Но каждый хруст его,
Внезапен,
И неожидан
Каждый крик.
В глубоком омуте оврага
Блестит недвижная река,
Торчит застывшая от страха
Коряги черная рука.
И в поле чистом,
В поле чистом
Над лунным сумраком дорог
Всю ночь
Проносится со свистом
Такой знобящий ветерок!
И вот,
У края неба где-то
Взметнутся резко,
Напрямик
Два ярких
Движущихся света -
И ночь раздвинется на миг.
И всё.
В ночной и одинокой
Душе моей
Очнётся вдруг
И отзовётся на далёкий
Живой,
Работающий звук.
1965
РОМАНС
В. Кожинову
Как эта ночь пуста, куда ни денься,
Как город этот ночью пуст и глух...
Нам остается, друг мой, только песня —
Ещё не всё потеряно, мой друг!
Настрой же струны на своей гитаре,
Настрой же струны на старинный лад,
В котором всё в цветенье и разгаре —
«Сияла ночь, луной был полон сад».
И не смотри, что я не подпеваю,
Что я лицо ладонями закрыл,
Я ничего, мой друг, не забываю,
Я помню всё, что ты не позабыл.
Всё, что такой отмечено судьбою
И так звучит — на сердце и на слух,
Что нам всего не перепеть с тобою,
Ещё не всё потеряно, мой друг!
Ещё струна натянута до боли,
Ещё душе так непомерно жаль
Той красоты, рожденной в чистом поле,
Печали той, которой дышит даль...
И дорогая русская дорога
Ещё слышна — не надо даже слов,
Чтоб разобрать издалека-далёка
Знакомый звон забытых бубенцов.
1965
* * *
Разбуди эту землю, весна,
Разбуди этот каменный город
Синевою, слепящей со сна,
И капелью, летящей за ворот.
Удивлённо качнётся стена,
Поплывут облака над домами...
Заиграй, заблистай куполами,
Разбуди мою душу, весна!
Ты пройдёшь тяжело, словно плуг,
Распахнёшься просторно, как поле,
Чтоб я вскрикнул от счастья и боли,
Что не слеп я ещё и не глух.
Я проснусь, я заслышу твой звон,
Я увижу под утренней высью,
Как безжалостно я окружён,
Как ликующе встречен я жизнью...
Этот щебет, и трепет, и свист!..
Я пойму, что не зря его слышно,
Что имел торжествующий смысл
Этот свист, не имеющий смысла.
1965
* * *
Наедине с печальной елью
Я наблюдал в вечерний час
За бесконечной каруселью
Созвездий, окружавших нас.
Но чем торжественней и строже
Вставало небо надо мной,
Тем беззащитней и дороже
Казался мир земли ночной,
Где ель в беспомощном величье
Одна под звездами стоит,
Где царство трав и царство птичье,
К себе прислушиваясь, спит.
Где все по балкам и полянам
И над мерцающим селом
Курится медленным туманом,
Дымится трепетным теплом...
1965
РАВНИНА
Ещё во власти дня и шума,
Ещё в усталости дневной,
Я шёл за городом угрюмо,
Оставив город за спиной.
Я шёл с самим собой сначала...
Но смутно слышал, как сквозь сон,
Что где-то музыка звучала,
Звала меня со всех сторон.
Всё необъятнее, всё шире
Росла звенящая волна,
Пока не понял я, что в мире —
Луна. Равнина. Тишина.
Что ночь блистает, серебрится,
Кусты и травы ослепя,
Что под луной ночная птица
Поёт и слушает себя.
И, на равнину тихо выйдя,
В сиянье лунного огня
Со всех сторон, меня не видя,
Деревья смотрят на меня.
И всё живёт вокруг, толпится,
И по мерцающей земле
Идёт ко мне, и прячет лица,
И вновь скрывается во мгле...
1966
ВОСПОМИНАНИЕ О СЕЛЕ
Села давнишний житель...
С. Есенин
Кричит петух рассветный и охрипший,
Чуть шевелит солому ветерок;
Кричит петух и бьёт крылом по крыше —
Роняет утро белое перо.
Кричит петух! И вот из дальней дали
Пахнёт дымком и сеном тишина
И всем, о чём воспоминанья стали
Как сон неясный, как обрывок сна.
Сейчас туда ползёт туман из балки.
Белеет пруд и лысая гора...
Там никого, ни деда и ни бабки
Нет у меня, ни отчего двора.
Забыв о том, как сеяли и жали,
Давным-давно мои отец и мать
Из деревеньки этой убежали,
Едва-едва успели убежать.
Тогда в деревне начиналась смута,
И с правдой перемешивалась ложь:
Вождям хотелось слишком круто
Судьбу крестьян перемолоть, как рожь...
А по всему голодному Поволжью
Смерть от села ходила до села,
И люди гибли, падали под вошью,
И дальше вошь тифозная ползла.
Какие бури в мире просвистели,
Каким железом век мой прокричал!..
Но вот в душе чуть слышно, еле-еле
Запел родник — начало всех начал.
И вот над краем дорогим и милым
Кричит петух... Ах, петя-петушок!
Как вскинуть он старается над миром
Свой золотой, свой бедный гребешок!
Кого зовёт он так по белу свету,
Как будто знает — песнь его слышна,
И понимает: русскому поэту
Нужна земля и Родина нужна.
1966
***
В атмосфере знакомого круга,
Где шумят об успехе своем,
Мы случайно заметим друг друга,
Не случайно сойдемся вдвоем.
В суматохе имен и фамилий
Мы посмотрим друг другу в глаза...
Хорошо, что в сегодняшнем мире
Среднерусская есть полоса.
Хорошо, удивительно, славно,
Что тебе вспоминается тут,
Как цветут лопухи в Лихославле,
Как деревья спокойно растут.
Не напрасно мы ищем союза,
Не напрасно проходят года...
Пусть же девочка русая – муза
Не изменит тебе никогда.
Да шумят тебе листья и травы,
Да хранят тебя Пушкин и Блок,
И не надо другой тебе славы,
Ты и с этой не столь одинок.
1967
ВОСПОМИНАНИЕ О СТАРШЕМ БРАТЕ
То ли сон о старшем брате,
То ли память детских лет:
Рук широкое объятье,
Портупея. Пистолет.
Помню все на цвет, на запах,
Помню, главное, на слух:
«Дан приказ ему на запад...» –
Песня слышалась вокруг.
С этой песней на неделю
Прибыл он под отчий кров...
С этой песней скрипнул дверью,
Слышу скрип его шагов.
Скрип сапог живого брата,
Уходящего от нас, –
Дан приказ ему на запад,
Дан приказ,
Приказ,
Приказ.
...Он успел из-подо Львова,
Первым принявшим грозу,
Написать, послать два слова:
«Был в бою, стоим в лесу...»
Не узнать мне, что с ним сталось
Во втором его бою,
Может, после не осталось
Даже леса в том краю...
Не воротится назад он,
Слишком столько долгих лет
Дан приказ ему на запад...
Портупея... Пистолет...
1970
ПЕХОТА 41-го ГОДА
Только выйду за ворота,
Только выбегу – и вот,
Вижу: движется пехота,
По бокам стоит народ...
За колонною колонна,
Колыхаются полки –
Непреклонные знамена,
Неуклонные штыки.
За шеренгою шеренга –
Грудь равняется на грудь –
Пылью светится железной,
Потом, блещущим, как ртуть.
За винтовкою винтовка –
Монолитный взмах руки...
Алюминиевые только
Им мешают котелки.
Этих красок половодье!
Этих труб литая медь!..
Мне догнать бы их сегодня,
Попрощаться бы успеть.
1970
КЛАДБИЩЕ ПОД ВОЛОГДОЙ
Памяти Рубцова
Края лесов полны осенним светом,
И нету им ни края, ни конца —
Леса... Леса...
Но на кладбище этом
Ни одного не видно деревца!
Простора первозданного избыток,
Куда ни глянь...
Раздольные места...
Но не шагнуть меж этих пирамидок,
Такая здесь - до боли! - теснота.
Тяжелыми венками из железа
Увенчаны могилки навсегда,
Чтоб не носить сюда
Цветов из леса
И, может, вовсе не ходить сюда...
И лишь надгробье с обликом поэта
И рвущейся из мрамора строкой
Еще живым дыханием согрето
И бережною прибрано рукой.
Лишь здесь порой,
Как на последней тризне,
По стопке выпьют... Выпьют по другой...
Быть может, потому,
Что он при жизни
О мертвых помнил, как никто другой!
И разойдутся тихо,
Сожалея,
Что не пожать уже его руки...
И загремят им вслед своим железом,
Зашевелятся Мертвые венки...
Какая-то цистерна или бочка
Ржавеет здесь, забвению сродни...
Осенний ветер... Опадает строчка:
"Россия, Русь, храни себя, храни..."
1978
ДНИ ПУШКИНА
Духовной жаждою томим...
А. С. Пушкин
Все беззащитнее душа
В тисках расчетливого мира,
Что сотворил себе кумира
Из темной власти барыша.
Все обнаженней его суть,
Его продажная основа,
Где стоит все чего-нибудь,
Где ничего не стоит слово.
И все дороже, все слышней
В его бездушности преступной
Огромный мир души твоей,
Твой гордый голос неподкупный.
Звучи, божественный глагол,
В своем величье непреложный,
Сквозь океан ревущих волн
Всемирной пошлости безбожной...
Ты светлым гением своим
Возвысил душу человечью,
И мир идет к тебе навстречу,
Духовной жаждою томим.
1984 |
Вадим КОЖИНОВ (5.07.1930 — 25.01.2001): СУДЬБА АНАТОЛИЯ ПЕРЕДРЕЕВА
Мы познакомились – и уже не могли расстаться целые сутки – в предзимний день 1960 года. Анатолий к тому времени ещё не создал ни одного из тех своих зрелых стихотворений, которые обеспечили ему место в любой – даже наиболее придирчиво составленной антологии русской поэзии второй половины XX века. Однако и тогда легко можно было предвидеть, что он создаст такие стихотворения.
Весь ещё лучившийся светом юности, но успевший уже немало пережить и узнать, Анатолий Передреев приехал «завоевать» столицу – и не скрывал этого своего «плана». Ранние годы в саратовской деревне, отрочество и первые юные лета на Кавказе (столь много значившем в истории отечественной литературы), странствия по Сибири – всё это сплавилось в глубокое и многостороннее понимание и чувство жизни, а затем и поэзии.
И Анатолий Передреев сумел всего за несколько лет обрести безусловное признание. Его глубоко оценили совершенно разные, даже в сущности несовместимые люди литературы – и Николай Асеев, и Александр Яшин, и Борис Слуцкий, и Виктор Астафьев, и Александр Межиров, и Василий Белов, и Ярослав Смеляков, и Олег Михайлов, и Александр Михайлов, и Зиновий Паперный, и Его Исаев, и Лев Аннинский, и Александр Вампилов, и Владимир Соколов, и Александр Твардовский (который печатал Передреева в своём журнале, хотя стихи «фильтровались» им с предельной требовательностью и даже подчас капризностью), и, конечно, намного раньше, чем кто-либо другой, – Станислав Куняев, и… – да всех и не перечислить…
Сам поэт проявил редкостную широту литературных интересов: так, он бывал и в сохранявшем черты богемы начала века «салоне» Лили Брик, и в абсолютно несовместимым с этим влиятельнейшим мирком окружении Николая Рубцова (который, кстати сказать, одного только Анатолия Передреева признавал в качестве «наставника»).
Всё это может показаться странным, если не учитывать, что Анатолий Передреев очень рано обрёл подлинную культуру творческого сознания и самого поведения – культуру, состоящую не в наборе сведений и мнений, а в глубине понимания и переживания любого явления поэзии и мира. Проблема культуры – это отнюдь не количественная (сумма знаний и навыков), но сугубо «качественная» проблема. Суть дела не в том, чтобы знать как можно больше, но в выращенной в себе способности распознать и выделить безусловные и высшие ценности. И Анатолий Передреев очень рано обрёл эту способность. Он, например, безошибочно находил в наследии поэтов второго, третьего и т.п. ряда – скажем, Апухтина и Фофанова – те несомненные достижения, которые и обеспечивают им законное место на русском Парнасе. И, быть может, особенно замечательна была его способность беспристрастно оценить далёкое или вообще чуждое.
* * *
В памяти многих не очень близко знавших поэта людей он остался как человек очень «вольного» образа жизни, пресловутый «гуляка праздный». Но ясно помню, как в конце 1961 года мы волею именно гульливого случая оказались на несколько дней в нижегородской гостинице (говоря нижегородская, я не приспособляюсь к нынешнему поветрию обратных переименований, ибо я и тогда называл славные русские города и, конечно, улицы их вековыми именами). И, представьте себе, в любой мало-мальски подходящий час Анатолий Передреев, повинуясь какому-то внутреннему зову, начинал работать над стихами…
Сам Нижний Новгород мы восприняли тогда как некое действительное пограничье российской Европы и Азии. И был безнадёжный и – одновременно – обнадёживающий в одной нелепейшей «встрече». Бродя по улицам над Волгой, мы зашли, прошу извинения, в то общественное место, куда, как говорится, и царь пешком ходил. Оно было, прямо скажу, ужасно, особенно потому, что на грязнейшем полу в зловонной луже лежал одетый в когда-то бывшую тулупом хламиду человек. И – прямо-таки мистическое событие – человек этот, увидев Передреева, поднялся, хотя и с трудом, навстречу и заплетающимся языком стал читать стихи – явно свои… Слов почти нельзя было разобрать, но ритм звучал настоящий. Хотелось познакомиться с этим нижегородским поэтом ближе, но…
Вечером того же дня в гостиничном ресторане – деликатно попросив разрешения, – к нам подсел со своими бутылками мужчина средних лет, представившийся: «Бухгалтер Васюгин из Арзамаса» – и тут же начал совершенно замечательный рассказ о том, как он был в германском плену, как в мае 1945-го один пожилой немецкий солдат вёл колонну из сотен русских пленных на Запад в зону Ю-эс-эй, умоляя, чтобы не разбежались, ибо тогда его расстреляют свои (и русские, жалея старика, не разбегались), как потом, после «выдачи союзников», долго «проверяли» Васюгина и его спутников в «родном» лагере и т.д. Рассказчик словно хотел внедрить в поэтическое сознание Передреева переполнявший его душу трагикомический смысл.
И до сих пор не могу понят, как угадывали, что перед ними – поэт, эти запечатлевшиеся навсегда в моей памяти диковинные, но доподлинно русские люди…
У меня сохранилось от того бесшабашного нижегородского вояжа начатое, но так и не законченное стихотворение Анатолия:
За бором бор,
за бором бор
Стволы поскрипывают сонно…
И вдруг осёкся взор – забор!
«Не подходить!» – кричит мне зона.
Загородив, сломав простор
Так неуместно, так нелепо
Стоит забор, большой забор,
Забор, построенный до неба.
Угрюма власть колючих пут,
Держава проволоки ржавой,
А облака плывут… плывут
Так осязаемо, шершаво.
Но в вышине блестит затвор,
Следит вороньим глазом дуло,
Чтоб за забором про забор
Никто особенно не думал.
Но вот забор открыл ворота,
Как медленный зевотный рот.
Он выпускает на работу
Небритый лагерный народ…
Поэт, полагаю, не стал завершать стихотворение из-за известной печати «формализма» – игры со словами «бор», «забор» и др., явно противоречившей драматическому смыслу (увлечение модными тогда и позже звуковыми эффектами коснулось на какое-то время и Анатолия Передреева, но он очень быстро преодолел эту болезнь роста).
* * *
Как уже сказано, поэт стремился «завоевать» Москву, что было естественным молодым порывом. И на уровне наиболее серьёзных тогдашних ценителей поэзии, он к середине 1960-х годов (в 1964 году вышла в свет его первая книжка «Судьба») это совершил. Вокруг него создался даже своего рода «культ» – но культ, который никому не наносил вреда, кроме самого Анатолия Передреева… И отнюдь не в том смысле, что поэт зазнался, им овладела гордыня и т.п. Он, конечно, знал себе цену, но цель, к которой он теперь, после признания, стремился, была в его глазах гораздо выше и значительнее всего, что он написал.
И, как мне представляется, произошёл опасный разрыв: уже явное и несомненное, нередко восторженное признание со стороны едва ли не всех людей, с мнением которых Анатолий Передреев считался, привело к тому, что ему как бы не нужно было «утверждать» себя в литературе и вообще в «посюстороннем», земном мире. Но в своём горнем творческом мире поэт ставил перед собой недосягаемую цель.
Он хотел бы творить так же первородно, как Лермонтов, Фет или сам Пушкин, но во второй половине XX века это было заведомо неосуществимым стремлением. Он взывал ко мне в 1965 году:
Настрой же струны на своей гитаре,
Настрой же струны на старинный лад,
В котором всё в цветенье и разгаре –
«Сияла ночь, луной был полон сад»,
– и фетовская строка являла собой не поэтическое, но словно бы вполне реальное окно, настежь открытое в совершенно реальную и до боли прекрасную ночь. Но таково вообще соотношение поэзии прошлого и нашего века…
Вспоминается сцена, в которой, так сказать, весьма своеобразно, но поистине осязаемо выразилось то, о чём идёт речь. Как-то – это было в конце 1960-х годов – у меня летним вечером засиделись – конечно, не без батареи таких общедоступных в то время «ёмкостей» – Анатолий Передреев и Андрей Битов. Уже близился рассвет, когда атмосфера (что было характерно для подобных посиделок) накалилась, и Битов – человек очень, даже, пожалуй, чрезмерно умный и потому особенно умеющий «ужалить» – бросил:
– Ты, Анатолий, всё понимаешь, ну прямо-таки всё-всё, а вот сказать не можешь: смотри, у тебя от этого даже жила на шее напрягается…
Передреев не остался в долгу:
– А в твоей прозе, Андрей, ни одной настоящей живой фразы нет – ну, такой вот хотя бы: «Я ехал на перекладных из Тифлиса…» Ни одной!
Через пару минут мне пришлось уже разнимать спорщиков руками, на которых в результате появились кровоточащие ссадины…
Лишь на рассвете спорщиков «развёл по углам» специально привезённый для того из гостиницы «Украина» авторитетный посредник. Это был казавшийся тогда гораздо более старшим и безоговорочно уважаемый обоими – в качестве как бы литературного отца – Виктор Астафьев; впрочем, мне сегодня не хочется говорить о нём…
В описанной вроде бы чисто бранной полемике содержался самый глубокий смысл. Анатолий Передреев действительно хотел говорить в стихах столь же первородно, как говорил и в стихах, и в прозе Лермонтов (первую фразу романа которого он напомнил); однако говорить так в XX веке невозможно… Ни в стихах, ни в прозе.
Битов это, конечно же, понимал, и потому его «обвинение» было точным, но в то же время явно несправедливым. Ибо тот факт, что Анатолий Передреев мучительно переживал невозможность говорить так, как это делали классические поэты России, свидетельствовал вовсе не о какой-то его «ущербности», но, напротив, о его несомненном превосходстве над современниками. И в его нежелании смириться с этой «невозможностью» я вижу истинный глубинный смысл его жизненной и творческой драмы, роковое – и подлинно высокое – противоречие его судьбы.
За последние полтора десятилетия жизни Анатолий Передреев написал немного (хотя замыслы были). Но высочайшее устремленье воплощено в его лучших стихотворениях и в душах читателей, которые дослышат эту запредельную ноту, она будет звучать всегда…
Источник |
