| |
ЛЕТО ГОСПОДНЕ – 2026
Стихи участников Всероссийского Пасхального фестиваля
в Доме А.Ф. Лосева
Часть I.
Часть II.
Валерий Хатюшин (г. Москва)
ВИНО И ХЛЕБ
Как много лет, мой друг, поверь,
в потёмках я блуждал.
Христос в мою стучался дверь,
но я не открывал.
Я оставался глух и слеп,
мне было знать смешно,
чьим телом был мой чёрный хлеб
и кровью чьей – вино.
Себя изжил я, как беду.
Открыта настежь дверь.
Я нашей скорой встречи жду.
И горько мне теперь…
Я знаю, Кто спасал меня –
Чья кровь и тело Чьё.
И отсвет горнего огня
изжёг лицо моё…
Как много, друг, больших потерь,
как сердцем я устал…
…Христос в мою стучался дверь,
и я – не открывал…
ЖИЗНЬ
Я жил на белом свете
во времена лихие,
родившийся для смерти,
как многие другие.
Пускай счастливым не был,
но был храним судьбою.
Что я искал под небом?
О чём мечтал с тоскою?
Искал любви высокой,
мечтал о русской силе
и с горечью глубокой
я думал о России.
В стихи, в дела и в мысли
уйдут земные годы,
на звёздном коромысле
души сомкнутся своды.
С бытийной круговерти
сойду без шумной тризны.
Родившийся для смерти,
умру для вечной жизни.
ПОБЕДИТЕЛЬ
…Дрожали языки огня,
и ночь застыла глухо.
«…Один из вас предаст Меня,
но вы крепитесь духом».
И было ждать совсем чуть-чуть
Земле, чтоб стать иною…
«…Я истина, и жизнь, и путь,
идите вслед за Мною».
Свет на лице. Чело в венце.
Веков минувших стержень.
«…Отец во Мне, и Я в Отце,
и Мною мир повержен».
Была святая ночь тиха.
Предатель время выждал.
Еще до крика петуха
Пётр отречётся трижды.
Нет больше в мире ничего
до крайнего предела,
весь этот мир – лишь Крест Его,
лишь Кровь Его и Тело.
СВЕТ ВО ТЬМЕ
Стоит хранимый Богом Дом
времён на переломе…
Чем меньше света за окном,
тем больше света в Доме.
Где холодней ночная мгла,
там ласка звёзд теплее…
Чем в подлом мире больше зла,
тем мы добром сильнее.
А где раздор, там и разор –
бездомная дорога…
Но чем бесовский громче ор,
тем в сердце больше Бога.
И мы очнёмся от своей
душевной летаргии.
Чем тьма всемирная плотней,
тем ярче свет России.
В ПЕЩЕРАХ
Печоры псковские, пещеры…
Дрожащий свет свечей в руках…
Мерцали своды, словно сферы
небесной тверди в облаках.
С тоской душевного похмелья
здесь я, стогрешный, пребывал.
Здесь, в лабиринтах подземелья,
монах нам тайны открывал.
В подземной мгле витал над нами
нетленных старцев глас и слух…
Вливался теплыми волнами
мне в сердце странный сильный дух…
Здесь, как Руси живые стражи,
за веком век – во тьме святой –
лежат молитвенники наши
под монастырскою горой.
Бессмертный дар их мощной веры
из века в век спасает нас.
…Мерцали своды, словно сферы
живых небес, в тот светлый час.
Я слышал ангельское пенье,
огнём сердечным осиян.
И нам вослед духовным зреньем
смотрел Крестьянкин Иоанн…
ТРЕТИЙ СНЕГ
Первый снег – словно юность,
он растает как дым.
Вспомню в зимнюю лунность
то, что был молодым…
Так в отставшем вагоне
свет чуть брезжит во мгле…
Первый снег не догонит
никого на земле.
Снег второй, словно годы, –
то пуржит, то парит…
От ненастной погоды
он виски серебрит.
Снег второй, не стихая,
будет долго мести,
день за днем засыпая
все следы и пути.
Третий снег безобманно
сыщет нас всё равно,
беспричинно, нежданно
постучится окно.
К нам напросится в гости:
мол, пришли холода…
…У креста на погосте
ляжет он навсегда.
Эмма Меньшикова (г. Липецк)
* * *
И снова ни двора и ни кола...
И если уж пристало быть поэтам
Бездомными, голодными, при этом
Иметь всего лишь душу и крыла –
Так, может быть, и я того же рода?
Не накопив добра земного впрок,
Всю жизнь живу под кровом небосвода
Лишь Словом я… И Слово это – Бог.
СВЕТ В ДУШЕ
Ни краски за окном – уныло, хмуро.
Всё передашь простым карандашом –
Тоскливый фон, деревьев строй понурый,
Прохожих крючковатые фигуры
Под семенящим вкрадчивым дождём.
Таким пейзажем трудно умилиться –
Дороги вдрызг и пасмурные лица...
А всё стою у тусклого окна –
И свет в душе!
И хочется молиться
За всё, за всё, чем жизнь озарена...
ЛЮБОВЬ
Чтобы ни слова ни о ком дурного,
Чтобы ни взгляда, ранящего вскользь, –
Даю зарок перед постом я снова,
И вновь потом печалуюсь до слёз,
Что осудила, не сдержала гнева,
Что злость-змея мне зашипела слух,
Что день-деньской на поводу у нервов
Металась и терзала скорбный дух.
Но не в зароке дело, а в восторге!
Чтоб сердцем – необъятное объять…
Любовь – её же неоткуда брать,
Пока она не снизойдёт от Бога –
И потому зовётся благодать…
* * *
В Великий пост колокола – и те
Звонят с великой скорбью о Христе,
К душе взывая – и болит она,
Огнём страстей земных опалена.
А весть благую разнесут окрест
Колокола, звоня «Христос Воскрес!»,
И как живой омытая водой,
Душа опять становится святой...
* * *
Подёрнулись деревья зеленоватой дымкой
От почек, распустивших тугие хохолки.
Весна застыла тихой неброскою картинкой,
Где тают в зыбком свете пустые уголки,
Где дали непроглядны сквозь завеси тумана,
И пеленает небо задрогшую зарю,
Ещё земля сырая чернеет первозданно,
Ещё «во вся» трезвонить не время звонарю...
Но к Воскресенью вспыхнет картинка золотая,
Преобразятся ярко цветы и деревца,
Округу оглашая, взметнутся к небу стаи –
И сердце ожиданьем пере-полня-ется...
ГОВОРЯТ
Говорят, что Русь одни старухи
Держат у святого рубежа.
Сколько их осталось по округе,
Чья ещё не заросла межа?
А придёт иное поколенье –
И не станет о земле радеть.
Всё предаст огню, разрухе, тленью
И не вспомнит о России впредь.
Говорят, что правды нет на свете
И что мир сегодня полон зла…
Говорят, не зная о секрете –
Что старухам русским несть числа!
Вроде бы им неоткуда взяться:
Можно всё – менять лицо и пол.
Сколько их – из пластика и глянца,
А потом глядишь – и юбка в пол,
А потом – в платке глухом старуха
Обживает отчий дом в селе,
Кается пред Богом и округой,
Кланяется матушке-земле…
* * *
С каждым новым рассветом всё ближе закат,
Когда солнце туманится, словно агат,
Тяжело упадая в неведомый плёс,
Что уже не одно наше солнце унёс.
С каждым новым рассветом слышней тишина,
И всё глубже в себя погружает она,
Навевая грядущего сладостный сон,
Где находит душа свой небесный заслон.
С каждым новым рассветом ясней сознаёшь,
Что проходишь по жизни как утро, как дождь...
А когда усмиришься в траве луговой,
То сомкнутся живые цветки над тобой.
И ЧТО МОИ СЛОВА
Вот времечко пришло, когда слова не впрок.
И строчками уже не дорожу, как прежде,
Их брать на карандаш не тороплюсь в надежде
Что выстроится стих из набежавших строк...
Поэзию теперь я слышу там и тут –
В мелодии дождя и в тишине полночной,
И в заоконной тьме, и в балке потолочной,
Хранящей много лет сосны живой этюд.
Стихами дышит лес, их распевает ветр,
Разносят в небесах стремительные птицы,
Вся книга бытия — звучащие страницы,
И что мои слова, когда Господь так щедр.
Сергей Арутюнов (г. Москва)
* * *
Это блажь, браток, пробиваться к раке,
Потому что малый в трёхцветном фраке,
Изначально, видимо, камуфляжном,
Указал повзводно нам, как мы ляжем,
И легли, и ночь показалась долгой,
Ямщики мы будто, кричал нам «трогай»,
Угрожая барщиной и оброком
Господин какой-то в пальто коротком...
Где прожарка, стрижка, затем парная,
Ты постой, браток, пред вратами Рая.
Ни порядком частным, ни шумной шоблой
Не пробиться к раке сквозь шмон дешёвый,
Тут одни других стерегут, а те их,
Обобрали так, ни ключей, ни денег,
И трясёт Вселенную, будто сито.
И блатных до кучи, но как без них-то.
* * *
Как во Иерусалиме да под Уманью
Славословите вы, хвалите беду мою,
Беду горькую, неистленную,
За которой всю-то жизнь мою я следую.
Я давно уже привык стоять на той черте,
Но какой бы ни был флаг, его вы топчете,
Лишь бы умер я, да истлел скорей,
Чтоб ни кузнецов, ни плотников, ни слесарей.
Не стерплю я дожидаться тёмных теменей,
А у Бога испрошу я о беде моей,
И ответит Спас мне сквозь колкость игл,
Что простить я должен всех врагов, как Он простил.
И брожу я, словно тень, вдоль бледных осыпей,
И не ведаю, что делать мне с бедой своей,
Злобой, солнца свет затмевающей,
Достающейся от братьев и товарищей.
* * *
Не нуждаюсь ни в чём, потому что нуждаться подло,
Рефлекторно шаги направляя и в брод, и в омут,
И за регби проголосую я, и за поло,
Потому что без разницы, в общем-то, за кого тут,
Предыдущей жизнью так вымуштрован и зашорен,
Что не смог бы хотеть каких-то особых шмоток,
Никаких мерседесов, Господи, это к Джоплин,
И особенно тех, что просила она, то есть, жёлтых.
Я ещё весь там, о, Боже мой, весь оттуда,
Где гордилось радио выплавкой и отёлом,
И летела, ветром июньским степным продута,
Мошкара в абажур отцовский со светом тёплым...
Я, наверное, с пограничья меж сном и явью,
Потому и не нужно мне, чтобы ты был гуманным.
Никаких мерседесов, Господи, умоляю,
Убегать из жизни легче с пустым карманом.
* * *
Вытесать нацию из чурбачка, полена,
Чтобы не лишь хлебосольна была, но хлебна,
Солнышко чтобы хлебушку помогало –
Нужно трудиться просто как папа Карло.
Жуть, если честно. Воздух непроницаем.
Лес, что завещан жабам, ужам и цаплям,
Спрятаться хочет будто от кельи в келье,
Гулко скрипит и рубится еле-еле.
Щепки, конечно, побоку. Древесину
Сук за суком и пьяному вдребезину
Срубишь на брёвна с досками тем усердней,
Чем от Варфоломея отличен Сергий,
Безднам пустынным рекший, что не излечат
От ремесла умельца, чей взгляд фасетчат,
Ибо не каждый колос превыше жатвы,
А только тот, которому дни шершавы,
Не убеждать же пришлого лоботряса
В том, что за каждой ризой первична ряса,
И не улавливается княжьей вершей
Скит, что пропах медовой слюной медвежьей,
Где по молитве мелочь интерактивна,
И костяной крючок его, и братина
Взором нечеловечески беспристрастным
Держат покров над временем и пространством.
* * *
Кто молится, тот мелется в труху,
Вочеловечиваясь и зверея,
От сорока преходит к сороку,
Не проявив отрадного смиренья.
Заезжий скажет – в лодочке плыву,
У них, болезных, что ни знак, то признак,
Но чем неволить сестринством братву,
Да будет воля тем, кто воле близок.
Кто волю знал, за ней взойдёт на крест
Столпом в столпе, как за сохой оратай,
И свет ему уже не надоест,
А сделается смыслом и отрадой,
Толкуя мир как язву и гнойник,
Ужасно знать, как пустота всехвальна,
Но быть с людьми или уйти от них,
Судить ни от Петра, ни от Стефана,
Пребудем же и в немощи бодры,
Чтоб не кадить собой бесовской псарне,
Когда слетятся стаи на бугры,
Наитье утверждая как призванье.
Анна Ретеюм (г. Москва)
* * *
О, этот миг, –
он самый-самый важный,
он, как игла, движением одним
сшивает плащ листвы,
лоскутный, влажный
и солнечное облако над ним,
гармонии тончайшие и грозы
сгустившихся, нахмуренных времён,
дыхание небесной туберозы
и чётки незапамятных имён,
глухого мятежа морскую тяжесть,
и сквозь пучину
узкий-узкий брод.
О, этот миг,
и боль его, и сладость, –
он в вечности бессмертной
распростёрт!
ЖАВОРОНОК
Трепещет жаворонок нежный
над лугом, целится в зенит –
такой наивный и потешный,
но как молитвенно звенит!
Всей птичьей жизнью истекая
на высшей ноте чистоты,
он только музыка святая,
где шепчут травы и цветы…
Как будто стряхивая тело
в священном трепете, чиста,
и я бы так звенеть хотела
пред ликом Господа Христа.
* * *
Изящества зимой мне не хватает –
всей этой острой выделки живой,
что трепетно сверчит, благоухает
над тонкой фосфорической травой.
Цветная степь и бабочки-картинки
годны для Эрмитажа и Орсе,
прожилки света, гибкие тычинки
и крапинки причудливые все…
Склоняется весной Творец Вселенной
до самых мелких, ювелирных дел,
как будто указуя прикровенно:
смотри, Я ничего не пожалел!
* * *
Сердце в этом мире чужестранно,
будто бы апостол в шумном Риме,
об одном вещает неустанно
пылкими словами и простыми.
И не понимает чёрной брани,
и не понимает подлой лести –
и сухими нищими губами
о любви твердит на лобном месте.
Посули динариев несметно,
власти посули, рабов проворных –
но продолжит проповедь бессмертно,
не приемля ничего из оных.
В суете лукавой не согреться,
не найти заветного порога –
лишь язык любви понятен сердцу,
краткая чудесная дорога…
* * *
Что вносишь ты в большой поток времён,
который дикой злобой осквернён?
Впадая в ядовитую волну –
любовь одну, неси любовь одну!
* * *
Младенчески нежная кожа
теперь у природы – у всей,
о как восхитительно, Боже,
дыханье Твоих новостей!
Я плачу, целуя соцветья
черёмух и яблонь, прости, –
умильны они, словно дети,
сиянье любви во плоти.
Слоняясь по ласковой пойме,
тончайшего пламени – средь,
душа умоляет: позволь мне
всегда Красоту Твою зреть!
ПЕРВАЯ ЛИСТВА
Изумрудные тучи волшебных стрекоз
по-над лесом трепещут, сияя,
налетевшие из пламенеющих грёз
первобытного, вечного рая…
У весны нет печали и горести нет,
лишь парящие купы, мерцанье –
перепончатых крылышек трепет и свет,
и небесных щедрот прорицанье…
* * *
Сотвори из меня человека –
не от мира сего, не от века,
чтоб леталось зарёй голубою
и бессмертной беседой с Тобою,
чтоб дышалось прохладой кристальной,
лучезарной немыслимой Тайной!
Отряхни от меня человека,
что в отчаянье сущий калека,
суетой обветшал, запылился
и, себя не узнав, устыдился.
Сотвори из меня человека –
не от мира сего, не от века.
* * *
Я глина нежная Твоя,
поёт гончарный круг,
меня в круженье бытия –
не выпускай из рук.
Как будто амфору ваяй
иль скифос золотой,
лепи меня – осуществляй
Свой замысел святой.
Душа не видела эскиз,
ей форма не ясна,
ах, глина нежная, крепись,
доверия полна.
* * *
Как мы здесь оказались, не знаю, –
на высоком покатом холме:
шар земной нас явил, поднимая,
словно рыб, на зелёной волне.
А над нами кружит величаво,
размыкая небесную твердь,
Стоочитая Грозная Слава.
И не властна лукавая смерть.
* * *
Душа растёт – растут её сады,
бескрайние угодья и левады,
и дом растёт, что в ней затеял ты –
открытые для света анфилады.
Витает всюду ветер, детский смех,
и рощи к нам заходят без помех,
холмы и виноградники, смотри, –
в пространстве, возрастающем внутри.
Кружит небес отвесных глубина –
в любви, что возрастать обречена,
священным окормляема огнём,
растёт она – душа моя и дом.
* * *
«Всё так» и «всё не так»,
«приемлю», «не приемлю» –
две партии людских,
когорты, расы две:
одна благодарит
приветливую землю,
целуя небеса
в таинственном родстве,
другой – не угодить,
ей холодно, постыло,
и ёжится она
в своей неправоте…
Но любит нас Господь,
куда б ни угодила
душа твоя,
Ему –
нужны и те, и те.
Алексей Полубота
* * *
Зажжённая доверчивым закатом
Малиновая тает полоса.
А соловей на дереве косматом
Вновь прославляет жизни чудеса.
И что с того, что вдалеке дорога
Рокочет, словно грозная река.
Я в шорохе листвы услышал Бога,
Я зачерпнул любви из родника.
Пусть ждёт меня за чёрными холмами
От грохота оглохшая Москва.
Я донесу ей тихими стихами
Глоток незамутнённый волшебства.
* * *
А мне бы стать отшельником на Севере:
ловить форель, молиться в небеса
на тихий свет, сквозь облака просеянный,
и слышать Трифона и братьи голоса.
Расчёсывать укусы комариные,
и, укрепляясь муками Христа,
поститься терпкой горечью рябиновой,
не думая о трудности поста.
_________________________________
Святой преподобный Трифон Печенгский – основатель самого северного в мире
Свято-Троицкого Трифонов Печенгского монастыря
* * *
Осень уже на исходе.
Яркие дни сочтены.
Кровью рябиновой бродят
В сердце забытые сны.
Глухо пророчит столица:
«Больше пути нет назад».
Где-то тревожные птицы
К югу летят и летят.
Против законов природы
Я бы хотел полететь
К северному небосводу
В край, где хочу умереть.
ДРУЗЬЯМ ЮНОСТИ
Мы улыбаемся и дышим тишиной
На этой фотографии бумажной.
Сияет даль надеждой золотой,
А остальное в этот миг не важно.
Полярный день, бессонные лучи,
Ласкают сопок безмятежных склоны.
А где-то поезд, что нас вдаль умчит
Уже сцепил гремучие вагоны…
* * *
Золотые россыпи мгновений
Дарит солнце, Божий мир любя.
Сколько было взлётов и падений!
Никуда не деться от себя...
В сорок пять мне въяве стало сниться
Будто близок огненный закат.
Над моей судьбой седые птицы,
Как над тёмным озером кричат.
Много я кривил душой пред Богом,
Но и всё ж у призрачной черты
Кажется: светла была дорога
В сумраке предвечной маеты.
Может, за страдания в награду
Встречу Там, кого я здесь любил.
И прольётся на душу прохлада
С непорочных и нетленных крыл.
* * *
А что останется? Останутся вот эти
Мгновения, отмеченные солнцем.
В осенних нимбах древние деревья
И тишина над необъятным полем.
АЛЕКСАНДРОВСКИМ ДАЛЯМ
Я стану мифом этих мест,
И будет миф правдивым.
И, может быть, поклонный крест
Поставят над обрывом.
И будет голос мой звенеть
В осеннем шуме листьев.
И после смерти буду петь
Я этим далям мглистым.
Ведь здесь сроднился я навек
С землёй могуче грустной.
Теперь я русский человек,
До основанья русский.
* * *
Плывёт по небу мглистая заря,
Мороз вцепился крепко в лапы сосен.
О, царство ледяного янтаря,
Где снега скрип безмолвию несносен!
Здесь понимаешь, как безмерна Тишь,
Та, что слова случайные объяла.
И, как природа строгая, молчишь
У замершего вечности Причала.
* * *
Гудят комары на болоте.
Вдали перезвон ручейка.
Подставив бока позолоте
Куда-то плывут облака.
Вот скоро уж вечер, рыбалка
На хищную рыбу форель!
Сижу под берёзой-шепталкой,
К душе подбирается хмель.
Приятно подумать о разном,
Присев на потёртый рюкзак.
Мир кажется чистым и ясным,
Как тихие плёсов глаза.
А жизнь, как лесная тропинка
Петляет меж светлых берёз…
Вот скоро тумана косынка
Прозрачный укутает плёс.
* * *
Соловки.
Солёный шелест моря.
Строгое мерцанье тишины.
Зная, что страстей не переспорить,
Чтят обет молчанья валуны.
Утихает в сердце ветер хлёсткий.
За дерзанья, Господи, прости.
Низкие согбенные берёзки
Словно сёстры на моём пути.
В облаках сверкнув пером огнистым,
Время замирает у черты…
Проступают в мареве волнистом
В вечность устремлённые кресты.
* * *
Я люблю былинные страницы
Этих неразгаданных холмов.
Беспокойно суетятся птицы
Над покоем вечным куполов.
Я люблю, взобравшись ближе к небу,
Слушать древний шёпот облаков.
Здесь поёт мне: «Не единым хлебом»
Дальний перезвон колоколов.
Вадим Терёхин (г. Калуга)
* * *
В очистительном огне,
Где сгорает жизнь земная,
Боже, Ты всегда во мне,
Только я себя не знаю.
Я с туманною душой,
Непонятный, многоликий
Сам себе во всём чужой,
Только Ты один Великий!
Я прошу наедине
Под уютным сводом храма,
Расскажи мне обо мне,
Как когда-то в детстве мама.
Убеди, что быть добру.
И заставь поверить чуду:
В то, что весь я не умру
И с Тобою вечно буду!
* * *
Я невысокий человек
И вешу в мире я не много.
Я коротаю краткий век –
Мгновенье на мизинце Бога.
Когда телесную тюрьму
Покину, как небесный житель
Я много места не займу,
Господь, войдя в Твою обитель!
Один из множества людей.
Мне не к лицу любая сложность.
Пекись о малости моей!
Прошу, прости мою ничтожность!
В своей затейливой судьбе
Я постигал земные страсти.
Любовь, что собрана в Тебе,
Во мне разорвана на части!
Во мне нужды особой нет.
Мой кругозор довольно сужен.
И всё-таки я видел свет!
И был Тебе зачем-то нужен!
Как просто имя, как число –
Живое воплощенье меры,
Которой измеряют зло
И крепость веры!
ПРИЧАСТИЕ
Стою у Божьего порога
Всем смыслам жизни вопреки,
И жду, когда частица Бога
Во мне расправит лепестки.
Уже не долго, и пора мне
Последний подводить итог
В надежде вещей, что из камня
Распустится живой цветок.
Но уповаю – лик Твой светел!
Навек благословен Твой дом,
В котором даже серый пепел
Опять становится огнём!
* * *
Мы приходим в мир нагими
И своей судьбой.
Смерть случается с другими,
Только не с тобой!
Иисус очеловечен!
Помещённый в свет,
Человек на свете вечен.
Тьмы кромешной нет!
В драке битых, жизнью тёртых
Возле трёх дорог
Не найти нас в царстве мёртвых,
Если с нами Бог!
* * *
Жизнь человека – это малость,
Но в ней таится Божья сила.
Я – всё, что у меня осталось
И с самого начало было!
Оно лежало, где хотело.
Оно ходило, как попало.
И это человечье тело
Совсем не мне принадлежало.
Имея широту размаха,
Казалось, с каждым годом крепло,
Но, сотворённое из праха,
Вновь возвращалось в горстку пепла!
* * *
Отлетело юное, звенящее,
И отпел весенний соловей.
У меня есть только настоящее,
Беспощадно прямо говорящее
Мне о хрупкой ценности своей.
На тебя –
на сильного и мелкого,
Знающего горечь и почёт,
Как бы ни вело и ни коверкало,
Каждый день глядит оно из зеркала,
Предъявляет строгий, личный счёт.
Просто человек по роду-племени,
Вижу я вечернюю зарю.
И за то, что вышел я из семени
И пророс в земных пределах времени,
Господи, тебя благодарю!
Составитель Анна Ретеюм
|
|
