Глава 42. «Чёрный аббат»

Из дневника Станислава Пиотровского:
«Фаренсбек с немцами добывает Печоры. Сегодня открыл стрельбу по укреплениям. Там можно найти большую добычу: в монастыре очень много наших купцов, захваченных в плен с имуществом и деньгами, которые они везли из лагеря домой. Желали бы мы немцам там позабавиться».

5 ноября в ход пошли «Драконы». К вечеру рухнул кус стены у Благовещенского храма. Здесь тут же окопалось сорок стрельцов и дюжина монахов. Юрий Нечаев сам встал у главной пушки. Рядом с ним Фёдор Попугаев-Поплер.

Истома глянул и обомлел. Рост, стать, лицо — всё одно. Разве что волосы у Нечаева посветлее, с проседью, да лет на пяток больше. А у толмача ливонского залысины позлее.

Немцы на атаку не решились. Понятное дело: ковыряться в чужеских завалах ночью — верная погибель.

Но это не утешало. Пролом был так разворошён, что Фаренсбаху при его-то силах можно было и рискнуть против трёх-четырёх сотен защитников. Из них половина — бабы и священнослужители, что и топора-то боевого, поди, не держали.

Полезли с первыми лучами солнца. Вьюга, как назло, утихла. Погода — вполне пригодная для штурмовиков.

Пролом встретил тишиной. Она звенела. Гордые наёмники шли сперва нагло, уверенно, но чем дальше, тем тревожнее становились лица.

Тишина пала громом. В единый миг откуда-то повылезли шипами копья, бердыши, пищали. И первые две сотни немчуры оказались в железной подкове, что сжималась, как петля на горле. Залязгало, застрекотало. Немцы с изумлением увидели справных молодцев в чёрных ризах, что летали, прыгали, как рыси, лихо орудуя при этом копьями, вытянутыми вперёд косами, длинными молотами, огромными топорами, а то и просто тяжеленными ломами. Вместе с ними, справа, два могучих «близнеца» в стрелецких кафтанах месили бердышами кованую толчею.

Ничего себе, батюшки! Просмоленные ветрами «псы войны» не нападали, а уклонялись, отражали, защищались. Впереди, опоясав храм, появились стрельцы. Они прицельно стреляли поверх голов «чёрных демонов», просовывали назад выхолощенные пищали, тут же получали заряженные, снова стреляли.

А справа, на самом верху разлома у Благовещенской башни, над всеми, тягучим басом перекрывая рёв, гам, гвалт и грохот, высился крутогрудый чёрный богатырь с большим крестом на шее

— Да это же тот самый, что с иконой и мечом расчищал пролом во Пскове, — ахнули, мелея сердцем и духом, ветераны «сбродной сотни».

И — как нагадали. В руках верховного монаха возникла та самая икона. У многих немцев подкосились ноги. Молитвенные слова, изрыгаемые чёрным аббатом, вызывали оторопь. От них звенело в ушах, кружилось в глазах.

Но Фаренсбах, решивший, что командующему негоже рисковать собой, не видел этой мистики, и насылал новые волны штурмовиков.

После часовой гром-молитвы «чёрный аббат», явно заговорённый от пуль, спрыгнул вниз. В его ручищах заработал, казалось бы, неподъёмный воеводский шестопёр, словно выдавая прошлое монаха. Шестопёр ухал смертоносным колесом, снося головы и прошибая рёбра.

Проломил он щит и нагрудень капитану Рейнгольду Тизенгаузену, правой руке Фаренсбаха. Капитан, приходя в себя, не успел мотнуть головой, как, захлёстнутый петлёй, поволочился внутрь крепости.

Брат его, Гаспар, преследуемый монахами, шустро подымался по лестнице на взятую башню, за ним лезли ещё трое. По второй лестнице взбирался Вильгельм Кетлер, сын курляндского герцога.

Кр-рак!!!

От перегрузки лестницы лопнули и осадники покатились вниз, ломая шеи и ноги.

Увидев это, Фаренсбах не выдержал и побежал на подмогу.

Попугаев разрубил шлем на голове капитана, барахтающегося под сломанными лестницами. Половинки шлема съехали на плечо, открывая тонкий аристократический профиль.

— Кетлер? А я как раз хотел с тобой побалакать, — радостно воскликнул Попугаев-Поплер и угостил ударом меча.

Два монаха вязали бездыханного Гаспара Тизенгаузена…

На выручку левой руки Фаренсбаха поспешил самый проворный из наёмников. Попугаев с готовностью развернулся. Но между ними упала бомба. Столб дыма окутал бойцов. А когда развеялся, землю устилал десяток тел. Кто-то подавал признаки жизни и стонал. Кто-то смолк навсегда. Фаренсбах, сидя на пятой точке, удивлённо тёр раскуроченную ногу. К нему устремились стрельцы. Окружив командующего полукольцом, немцы отступали. Фаренсбах был сильно оглушён, войско осталось без командира.

Незаметно сгустилась мгла. И только тут осаждающим стало понятно, что время и пространство словно застыли. Они не продвинулись ни на шаг.

Заколдованная дыра! И её время — ночь — на подходе. Ужас льдинками забегал по спинам, угольками — по пяткам. Глянули вниз: снег будто пылал.

Тут уж наёмники не выдержали. Юзом, юзом — лава потекла обратно. И напрасно бесновался истекающмй кровью Фаренсбах. Штурм спёкся.

«Немцам не везет в Печорах. Пробили там брешь и пошли на штурм, но русские отбили их с большим уроном».

Вот и всё, чем удостоил доблестный бой у лавры Станислав Пиотровский.

В тот же вечер, 5 ноября, Стефан Баторий приказал под покровом ночи вывезти с тур и траншей пушки, всё снаряжение — «на зимние квартиры». Через день последние солдаты окопной пехоты перебрались в лагерь, на что секретарь откликнулся парой строк: «Русские в знак радости затрубили в трубы, ударили в барабаны и начали стрелять из пушек, а утром вышли из города осматривать окопы»…

*          *          *

Яношу Борнемиссе было, с кого карьеру делать. Когда тридцать лет назад турецкая армада осадила крепость Эгер, артиллерист Гергей Борнемисса 39 дней изобретал пороховые приспособления для отражения бесконечно превосходящего врага, пока тот не отступил.

Янош пошёл по стопам отца, но прославился не обороной, а осадами городов. За пять лет службы королю Баторию полковник Борнемисса отличился при взятии Данцига, Полоцка, Великих Лук, Невеля.

И в Печоры он ехал с лёгким сердцем. Вся эта псковская авантюра превратилась в череду сплошных неудач. За что бы ни брались — получали по зубам.

И вот он счастливый шанс! И выпал он опять тебе, Янош Борнемисса. Что для тебя, сокрушителя европейских твердынь, штурм какой-то церквушки с гарнизоном в две сотни задрипанных стрельцов? Монахи — вообще не в счёт. Распущу в труху! Фаренсбах не справился? Подумаешь — Фаренсбах. Да сроду не было у тебя иллюзий насчёт его командных качеств. Одно дело водить сотню мушкетёров, сидя в хвосте, или вербовать полки ландскнехтов. Совсем другое — вести полк! Какой из него полковник? Типичный дождевой сморчок. Вот попы и размазали по часовне...

Вообще говоря, Борнемисса удивлялся не столько Фаренсбаху, сколько дражайшему другу королю. Баторий под Псковом как будто напрочь утратил нюх и уверенность в победе. А сейчас он просто умыл руки и постыдно бежит, драпает, возложив позорную концовку на Замойского.

Взять тот же Печорский монастырь. Какие-то монахи в один набег забрали у нас тридцать возов с деньгами и драгоценностями, распушили три роты, перебили несчётно фуражиров и охранников, а скольких взяли в плен!  А сколько было других набегов?

Король же на всё это непотребство упрашивает Фаренсбаха:

— Мой друг, поезжайте, узнайте обстановку. Если будет возможность взять этот монастырь, снарядите полк, побольше осадных орудий и уничтожьте это гнездо разбоя. Если дело покажется неосуществимым, то оставьте всё как есть.

Кто это — Баторий?! Или жеманная lány¹ ? Куда девались железная решительность и непреклонность? Что за тон? У них крошечный монастырь с мизерным гарнизоном. У нас полк Фаренсбаха с кучей стенобитных пушек. Столько же — у меня, плюс пять сотен отборной венгерской пехоты и столько же верхолазов!

Что значит «если будет возможность»? Это война или гадание на ромашке: любит — не любит? Кисейная барышня, а не гроза Европы. Неправильная война, неправильная!

Ну, ладно, приеду — разнесу к чертям эту богадельню. Послал же Стефан льва в курятник. Только там и кур-то нет, одни каплуны² .

Впрочем, хоть какое развлечение. А то под Псковом нам самим яйца переморозят. Сдаётся только, сплавил меня король подальше, чтоб самому свалить потише. Лагерь весь на хрен без редьки посадил, а сам, небось, спорхнул под крылышко коханки. Видно же, как заскучал он тут: ни славы, ни победы, ни домины…

— Господин полковник! Монастырь.

Борнемисса встряхнулся в седле:

— Стройсь! — гаркнул он. — Войдём маршем.

Пять венгерских рот начали подтягиваться — насколько позволял мороз. Но зрелище было удручающее: никогда ещё его бравые солдаты не выглядели столь жалко — словно ощипанные тушки мороженых кур. Под стылыми одежонками так и мерещились синие куриные мурашки.

 В лагере буйствовал его величество мороз; тёплой одежды не хватало даже офицерам. Потому поход на лавру многим пришёлся по душе: есть шанс развлечься, пограбить, раздобыть зипуны да тулупы. Как бы не так. Попавшиеся деревеньки были пусты и мертвы. Пригодных брёвен не сыскать — крестьяне всё перетащили в Псков и лесные землянки. А соваться в русский лес — верная смерть!

Полковник с горечью окинул взглядом подмороженное воинство.

— Через пару дней обещаю вам баню и шубы печорских монахов, — пошутил Боренмисса.

— Нам бы свои епанчи не потерять, — невесело отвечали из строя.

Боренмисса промолчал, но слова навеяли дурное. В прошлом августе у Великих Лук во время ночного объезда он нарвался на русский дозор. Стрельцы налетели, смяли, потрепали его отряд. Самого Борнемиссу живьём хотели взять, он чуял уже на теле хваткие руки. Подстегнул лошадь, та ушла по пояс в трясину, сам выскользнул из собственной епанчи. И вовремя: рядом просвистела дубина или бердыш. Если бы не темнота, лишился б жизни и уж точно свободы. Пришлось удирать по топи. Уже с безопасного расстояния крикнул:

— Господа, смотрите не пропейте мою епанчу! Скоро сам приду за нею в Луки…

Брр…

Впереди показались ландскнехты Фаренсбаха. Их не спутаешь ни с кем. На каждом — карнавальные «буфы и рези», сверху — «плащи епископа» или «железное пончо»; в руках пики и короткие кальцбальгеры. Впрочем, ландскнехты везде одинаковы. Потому своих Борнемисса рядил строже и проще, взяв за образец шотландцев: на груди — сетчатая кольчуга и пластинчатый колет «жак», на поясе — шпага, в руке — копьё или мушкет.

Венгров было меньше, чем немцев Фаренсбаха, однако козырем им служили сразу четыре стенобитки.

Приблизившись, он понял, что обознался. Это были ландскнехты, но не немцы — голосбродная команда разномастных забияк и поножовщиков ротмистра Гибнера. Их никто не желал брать под своё крыло, а если и пользовался, то лишь на самых гибельных участках, где нормальный наёмник не рискнёт и за большие деньги. «Резерв полезный, — подумал Борнемисса, — жалко, что не мой».

Дорогу, криво ухмыляясь, перегородил расписной красавец с железным потом³ в правой руке и пылающей, словно бы скальпированной лысиной:

— Добро пожаловать, ваше артиллерийское высочество, — поклонился он довольно куртуазно. — Я не шучу. Именно вас нам не хватает. Только послушайте старого вояку: постарайтесь поладить с нашим командующим.

— Не припомню, чтобы мы были знакомы, но твою разбойную рожу я лицезрел в довольно жарких переделках — кажется, и у Свиной башни.

Полковник позволил себе улыбнуться и точно вспомнил: да, это же тот храбрец, что первым полез за обшитый брёвнами земляной вал псковичей. Но, кажется, там его и убили.

Учтивый хам ещё раз поклонился, черпнув шлемом снег.

— Каспар Горелый, он же Палёный или Жжёный лоб, с недавних пор Трижды мёртвый командир сбродной роты имени Святого Варфоломея.

Борнемисса улыбнулся: потешный малый. Они уже ехали пообочь.

— Узнаю, узнаю. А что стало с прежним ротмистром… — надув щёки, венгр изобразил: — такой: с животом и странными звуками?

Теперь пришёл черёд рассмеяться Каспару:

— Надеюсь, ничего страшного. Попал в руки монахам окаянной обители совместно с племянником герцога Курляндского Кетлером.

Борнемисса вскинул брови:

— Даже так? Всё так серьёзно?

— Ещё как! Мы тоже думали сперва, идём на увеселительную прогулку — косточки размять, да жилы согреть. Потому и упреждаю: в одиночку против «Чёрного аббата⁴ » никак.

— «Чёрный аббат»? — полковник округлил глаза.

— Вы должны его помнить. Огромный чёрный монах, что нёс к пролому Пскова сильную икону, она ещё до боёв видение… там устроила, — Каспар суеверно оглянулся назад, потом на небеса и перекрестился.

— Ещё бы не помнить. Но он же там, в Пскове! — поразился Борнемисса.

— Вот и мы так думали. То ли это русский демон, умеющий перемещаться или насылать двойников, то ли всё от той ужасной иконы. Она же ведь тоже, — храбрец опять боязливо поёжился и оглянулся, — тоже здесь. И снова помогла монахам и, конечно же, своим бабам.

— Каким ещё бабам? Здесь есть бабы?

— Есть. Стрельчихи — жёны стрельцов.

У полковника загорелись глаза:

— О, тогда эта прогулка точно не лишняя. Мои комондоры⁵ изрядно оголодали, — он выдал пальцами непристойный мужской знак.

— Не приведи Бог, лечь с такою: не задушит, так загрызёт. Я даже не знаю, кто свирепей швырял в нас камни: монахи, стрельчихи или их мужья…

— Господин полковник, какими судьбами? — светскую беседу прервал ехидный голос.

— Pöfeteggomba ⁶, — прошипел Борнемисса. — А визжит как подсвинок на вертеле.

«Понятно, — огорчился новоиспеченный сотник: — согласья в этих дядях не ищи, а, значит, наше дело — дрянь».

— Ротмистр Кантор, почему не доложили, что нам подкрепление? — Фаренсбах возник словно из пустоты (то было его свойство) и продолжил булавить водянистыми глазами конкурента по доблести и славе.

— Полковник Фаренсбах, я послан королём, чтобы мы вместе взяли этот монастырь, — Борнемисса проявил первичный такт.

— Вы ещё скажите, что уполномочены командовать немцами, как своими мадьярами?

— Я уполномочен передать, что его величество приказал не далее, как завтра, взять приступом этот прачечный дом.

— Прачечный дом? Ну что ж, завтра я представлю вам шанс лично убедиться, как чисто моют голову печорские прачки.

Обмен уколами продолжался весь дальнейший путь…

_______________

Читайте также отрывки из трех предыдущих томов романа:

Отрывок из романа "Московит и язовит"

Отрывок из романа "Московит и язовит"

Отрывки из романа "Московит и язовит"

Фрагменты романа "Московит и язовит"

Комментариев:

Вверх

Вверх