Николай ПОЛОТНЯНКО
(Ульяновск)
СИМБИРСКИИЙ ВРЕМЕННИК
Сказ про Чингис-хана
Когда Чингис хребты сломал врагам
И увидал, как вырванное сердце
Последнего изменника лягушкой
Трепещет на ладони палача,
Он, молча, скрылся в златотканой юрте.
Три дня его не видели нойоны.
Три ночи он не призывал наложниц.
На троне императоров Китая
Он восседал, внимая вою ветра
И топоту горячих табунов.
Орда вокруг,
Как будто Змий огромный,
Свилась в кольцо.
Он был его главою,
А хвост терялся за Полярным кругом.
Визжали жеребцы, ослы стонали,
Скрипели арбы. Мудрые верблюды,
Брюзгливо оттопыривая губы,
Глядели на костры.
Людское стадо,
Пропахшее курдючным ржавым салом,
Взглянуть не смело на бунчук владыки.
Он был один.
Взъярённые драконы
Смотрели с подлокотников во тьму.
И он глядел на пламя, камнелицый,
Как смерть, непроницаемый владыка,
В год Барса ставший всемонгольским ханом,
Как посуху, ступавший по крови.
Он руку протянул. Китаец – раб
Подал ему с противоядьем чашу.
– Паршивый раб, скажи мне – я отравлен?
Ты жить оставлен мною для того,
Чтоб правду говорить! Другие лгут.
А молчуны опасней каракурта,
Ужалят и скрываются в ночи!
– О, яшмовый владыка! Повелитель! –
Ответствовал Чингису старый раб.
– Нет на земле такого человека,
Кто бы замыслил подлое злодейство:
Последний был убит у ног твоих.
Ты не отравлен, ты страшнее болен…
Три дня назад почувствовал ты муку
В груди своей. Тебя сжигает жажда
Величия, бессмертия и славы.
Раб замолчал, распластанный пред троном.
Во тьме гортанно прокричала стража.
Скулили псы. Гудела юрта бубном.
В глазах владыки заметались тигры,
Он зубы сжал и молвил: "Говори!"
– Величие земных владык в победах.
Когда орда – твои клыки и когти –
Послушная тебе, как травы ветру,
Разрушит десять тысяч городов.
И десять миллионов мёртвых тел
Покроют мир от моря и до моря,
Тобою покорённые народы
И твой обоз – вороны и шакалы
Тебя восславят плачем и проклятьем,
Провоют и прокаркают хвалу,
Тогда ты будешь истинно бессмертен,
И неприступен для своих потомков.
Одно запомни – десять миллионов!
Ведь, кто погубит даже двести тысяч
Неотличим от подлого убийцы.
Детей им не пугают в колыбелях,
И не слагают гимнов и молитв.
Из погребений кости вырывают,
Швыряют их по ветру. Грязный пёс,
В отбросах роясь, брезгает их смрадом.
Раб замолчал. На ставку шла гроза.
Столь редкая в степи, и было душно.
Воителя саврасый жеребец
На привязи забился.
– Подлый раб, –
Подумал хан, –
Ты должен быть правдивым,
А ты читаешь мысли…
Через день
Орда, поднявшись, двинулась на Запад
Всем скопищем кибиток, стад овечьих,
Храпящих табунов и гор верблюжьих.
В тот день в Багдаде рухнул минарет,
А в Киеве колокола вдруг зазвонили сами.
На брошенной стоянке, точно язвы,
Кострища тлели. И хромой шакал,
Отставший навсегда от жадной стаи,
Выл возле трупа старого раба.
Сказ про протопопа Аввакума
– Доколе нам мучение, доколе?
– До смерти, протопопица, терпи.
Сияет снег, слезя глаза до боли,
Вокруг тайга, гранитные столпы.
Даурия! Медвежий гиблый угол,
Отсюда враз не кинешься в бега.
Край инородцев и шаманских пугал,
Приисканный для сбора ясака.
Ни тёплых изб, ни храмов, ни погостов.
Тоска такая, хоть молись на куст.
Здесь ни один евангельский апостол
Не отворял для проповеди уст.
Повсюду власть язычника мороза.
Промёрз возок походный, точно гроб.
По следу воеводского обоза
Бредёт с семьёй мятежный протопоп.
Под ветхой шубой греется иконка.
Господь воздаст страдающим в миру!
Заиндевела, смёрзлась бородёнка
От укоризн заблудшему царю.
Он вытерпеть готов и боль, и холод,
Для истины единственной своей.
Русь расщепила трещина раскола,
Нет единодушья больше в ней.
Людская кровь сочится из разлома,
И губит души дьявольский обман.
Русь вопиет, но нет Господня грома
На предавших Христа никониан!
– Умру за аз единый, за двуперстье,
Никонианство есть бесовский глум!
За древнее родное благочестье
Несёт свой крест мятежный Аввакум.
Он весь горит от истового пыла,
Огонь сочится с воспалённых губ.
Им сотворённых слов святая сила
Тенями близких населяет сруб.
И вкруг него слезят глаза до боли
Снега, снега… Гранитные столпы.
– Доколе нам мучение, доколе?
– До смерти, протопопица, терпи.
Сказ про беглого мужика
Таясь в ночи, он переплыл Суру.
Разжёг костёр и высушил одежду.
И, пожевав краюшку, поутру
Пошёл на юг искать свою надежду.
И вдруг наехал на него разъезд
Сторожевых казаков из станицы.
И в Корсуне, столице здешних мест,
Он брошен был в подвал сырой темницы.
Наутро его вывели на свет
И к сапогам швырнули воеводы.
И он услышал сверху:
– Подлый смерд!
Послать его в засеку, на работы!..
Ему на съезжей дали батогов,
Затем – горшок с казённым тухлым просом.
До Покрова он рыл в Уренске ров,
Ходил в Казань с пороховым обозом.
И вновь бежал – на Волгу, в Жигули,
Мечтая о счастливой лучшей доле.
Все обошёл окраины земли,
Немало басурманской крови пролил.
Он пожил всласть.
Все восемь полных лет
Катилась жизнь в разбойничьем угаре,
Пока совсем не затерялся след
В Стамбуле, на невольничьем базаре.
Сказ про Емельянову птаху
Из земли
Здесь вставали бунтарские грозы,
И кровавой надеждой
Питалась заря…
Вот везут,
Вот везут по симбирскому взвозу
В кандалах и железах
Надёжу-царя.
Свищет кнут,
И крутые бунтарские выи
Возлюбила петля
Да топор палача.
Вот везут,
Вот везут по дорогам России
В зарешёченном троне
Царя – Пугача.
Тяжелы,
Словно скипетр государев,
Колодки.
Опостылел и солнца
Державный венец.
Вот звенят,
Вот звенят цепей кованых чётки:
– Отгулял, отгулял,
Молодец - удалец!
Блещет взгляд Пугачёва
Державною сталью.
Поезд царский послушно
Встречает народ,
Но не кличем заздравным –
Молчаньем повальным.
Только птица
На клетке царёвой поёт.
И откуда взялась
Эта дивная птаха?
Из казачьего ль сердца,
Из воли степной?..
Но выводят царя,
И граф Панин с размаха
Бьёт его по лицу
Пухлой барской рукой.
Но нельзя развенчать
Казака Пугачёва,
Коль его до царя
Возвеличил народ.
И звенят
От пощёчины барской оковы.
И стучат топоры,
Громоздят эшафот.
Размахнулся палач…
И упала на плаху
Голова.
И народ ужаснулся над ней:
Из груди Емельяновой алая птаха
Взмыла вверх –
Выше древних московских церквей!
Историк Николай Карамзин
-1-
Век восемнадцатый безбожный,
Паденье нравов и святынь.
И свет масонства мёртвый, ложный
Изведал юный Карамзин.
Попав в объятья Новикова,
Вдохнул мистический туман,
Способный с толку сбить любого,
Но не поддался на обман
Людей учёных, без сомненья,
Но склонных к тайной суете,
Сказав, мол, жаждут просвещенья,
А пребывают в темноте.
Что в нём их дух не обитает,
А тот, что был, давно прокис.
И ум его всегда питает
Обычный русский здравый смысл.
Что он не падок на обновы
И в жизни ценит простоту.
В масонстве видит пустоту,
И в оной духа нет святого.
-2-
История России не погост,
Для русского она живая книга,
Как, спотыкаясь, шёл державный рост
Всего, что есть, от мала до велика.
Он оживил минувших лет теченье,
И мысль свою направил в высоту.
Вся от истоков Русь пришла в движенье,
Ход набирая, от листа к листу.
И оживала под пером бумага,
Чтоб прошлое не стало мёртвым сном.
Не ведая пристрастия и страха,
Поведал нам историк о былом.
От книги к книге мощь державы крепла.
И озаряя миллионы лиц,
Слова вставали из огня и пепла,
Герои поднимались из гробниц.
История России величава,
Как Божий храм, который Карамзин
Возвёл трудом монашеским один,
Чтоб воссияла Русская держава.
Топор Петра
Великий Пётр был остёр
Не только на бумаге.
Он крепко в руки брал топор
На верфи и на плахе.
Набатом каждый бил указ
Над затхлой стариною.
Он поднял русской жизни пласт,
Утоптанный Ордою.
И вёл победные полки,
Увенчанные славой.
Сияли русские штыки
Под Ригой и Полтавой.
Россия встала в полный рост,
Тем изумив Европу...
Царь не жалел чинов и звёзд
Толковому холопу.
Он верил в русскую звезду.
И в труд свой дерзкий верил.
Людское горе и беду
Великий Пётр не мерил.
И гнал народы в топь и глад.
В болотной невской яме
Он замостил престольный град
Крестьянскими костями.
И что он сделал топором,
То зачеркнуть нельзя пером.
Никольское-на-Черемшане
Над гладью Черемшанского залива
Печально увядал светила лик.
Из сумеречных вод, сгущавшихся лениво,
Туманный силуэт дворца возник.
За копьями узорчатой ограды
(Я б не поверил, коль не видел сам)
Мерцали мрамором сквозные колоннады.
Как шлемы, были башни по углам.
Журчал фонтан. Песчаные дорожки
Вели к крыльцу под каменным шатром.
За окнами порывисто и дрожко
Мерцали свечи трепетным огнём.
Играл оркестр. И в зале силуэты
В причудливых нарядах, париках
Под музыку скользили по паркету,
Беседуя на разных языках.
А рядом – стол, где яств был преизбыток.
Здесь царствовало под хрустальный звон
Токайское – любимейший напиток
Вельмож екатерининских времён.
О свежих новостях велась беседа,
Что чернью обезглавлен Людовик,
И, усмирив мятежного соседа,
Суворов обратил к французам штык.
За ломберным столом сдавали карты.
Четыре старца углубились в вист.
И вдруг – в саду захлопали петарды,
Взвились шутихи, сыпля гроздья искр.
А к берегу причаливали лодьи
С рожечниками, с хором, полным сил.
Хозяин всех гостей своих сегодня
Речной прогулкой угостить решил.
Всяк тешил, как умел, свою охоту...
Но занялась восхода полоса,
И каменный дворец ушёл под воду.
Утихла музыка, и смолкли голоса.
Костёр погас. Росы ознобной сырость
Сочилась из тумана на траву.
И я не знал: всё это мне приснилось,
Иль видел чудеса я наяву?..
Свет памяти минувших поколений
Внезапно вспыхнул и погас во мгле.
И, может, правда, что ушедших тени
Блуждают на покинутой земле.
Радищев
Затяжно бушует ненастье.
Клубится промозглая мгла.
Не брезжит грядущее счастье
Во тьме всероссийского зла.
Державными светят орлами,
Летят верстовые столбы.
И рваными свищет ноздрями
Буран в пугачёвской степи.
Снег волчьими звёздами прыщет.
Конвойные смотрят во тьму.
И едет угрюмый Радищев
За Каменный пояс в тюрьму.
Скрежещут и стонут полозья,
Бубенчик поддужный звенит.
Просторной, безлюдной, морозной
Россия навстречу летит.
И нет ни конца ей, ни края.
Повсюду кнуты, железа.
Радищев молчит и вздыхает,
Прискорбно сощурив глаза.
Повсюду согбенные выи,
Ужасные яви и сны.
Длинна непогода в России,
Ненастные ночи темны.
Денис Давыдов
Прекрасна поздняя любовь
На склоне лет, в седую зрелость.
Как шумно будоражит кровь
Поступков и речей несмелость!
Вон из деревни! Вьётся пыль.
И коренник хрипит в запале.
Так жадно он давно не жил,
Забыв на время об опале.
С дороги – прямо в шумный дом.
По-молодому сердце бьётся.
Он звонко щёлкнет каблуком
И в полонезе с ней сойдётся.
Поправит молодецкий ус.
Обнимет нежный стан девичий.
Старухи шепчутся?.. И пусть!
Ему сейчас не до приличий.
Никто не знает всё равно,
Что эта дева – не забава.
Дуэли, женщины, вино –
Дурная у гусара слава.
Красавиц много покорил
Герой гитары и сражений.
И сколь всего присочинил
Для стихотворных упражнений!..
Но эта пылкая любовь,
Уже последняя, быть может,
И шумно будоражит кровь,
И сердце холодом тревожит.
Усадьба Огарёва
Опять, мой друг, развалины былого
Я повстречал... – Усадьба Огарёва?..
Мужик махнул вдоль улицы рукой.
Я грязь месил осеннюю...
Бог мой!
Зияя пустотой провалов окон,
Стояли стен обломки...
Здесь он жил,
Предтеча революций,
Здесь любил,
Писал стихи, мечтая о высоком.
От податей крестьян освободил,
Устроил фабрику...
В Симбирске и столицах,
Как Герцен, стал он притчей во языцех.
И жаждал оказаться за границей
Своей отчизны на чужом пиру.
Из-за бугра народ звал к топору,
Но не держал его в руках ни разу.
И "Колокол" – новейшую заразу –
Привил на неокрепшие умы.
Доказывал, что Русь есть царство тьмы
И скопище рабов...
Всё выдержит бумага!
И кончил жизнь в семейных передрягах.
По мне бы, лучше б жизнь он прожил тихо.
В симбирской глухомани, в Проломихе,
Плодил детей и набивал мошну.
Всё лучше, чем облаивать страну
Из лондонской осклизлой подворотни.
Но что о нём мы ведали б сегодня?
Поэзия
Разгона нет.
Чуть скорость наберёт
Мой стих и на крыло упруго встанет,
Прозреет мысль, надеждой дух воспрянет,
Как вновь полёт безмолвье оборвёт.
За жизнь свою несчётно много раз
Я погибал и воскресал, чтоб снова
Нести в себе заряженный фугас
Мне душу обжигающего слова.
Несчётно раз я поднимался ввысь…
И падал в пыль земную, обессилев.
Кто знает, сколько изломал я крыльев,
Пока не осознал простую мысль,
Что всё великое рождается в покое,
Лишь праздная душа беременна стихом.
И Красота Божественная в нём
Преображает мёртвое в живое. |
