1

После работы  спешу в родительский дом.   В нашей трёхкомнатной теперь живёт сын с семьёй: решили с мужем, что вполне обойдёмся  «хрущёвкой», доставшейся по наследству от моих родителей, а с кредитами и тем более с ипотекой сыну связываться  категорически не следует — слишком тяжек груз  долга,  который придётся выплачивать долгие годы.

В двадцать шесть наш Вадим стал многодетным отцом: хотели мальчика, а получили сразу двоих — Ванечку и Мишеньку.  И старшая дочка — Даша. Когда малыши начали ходить (бегать — это им больше нравится), двухкомнатная «хрущёвка» оказалась  тесной,  а в большой трёхкомнатной  такое приволье.

Незаметно пролетели шесть лет. Кажется, ещё вчера  переживали: сын решил жениться, не закончив института. А вот уже трое внуков. Невестка Марина нам как дочь: привыкли, полюбили. И со сватами повезло. Не в материальном плане: сват — фельдшер на скорой, сватья — медсестра в детской поликлинике — в человеческом. 

Начало декабря. Понемногу покупаю продукты к праздникам, подарки: из Москвы дочь с зятем и внуком приедут на зимние каникулы, каждый день будут у нас гости — хорошо. Сумка  тяжеленная. Поставила на скамейку, отдыхаю.  Смеркается. Небо темнеет, снег синеет. Муж сегодня вернётся поздно:  повёз  команду первокурсников на конкурс. Так что с  ужином можно не торопиться, а  подышать морозным воздухом, полюбоваться заснеженными деревьями и  бледным, полупрозрачным диском луны, постепенно проступающим в небе.

— Вы из этого подъезда? — возле меня  невысокий мужчина, немолодой,  мне, наверное,  ровесник.

Киваю.

— Я памперсы привёз, — и, заметив недоумевающий взгляд, поясняет:  Для взрослых.

Снова киваю, а сердце сжимается: памперсы для взрослых — безнадёжный больной,  страдания, смерть на пороге. Мне это хорошо известно: свекровь лежала почти два года, и каждую пятницу с работы я спешила на последний автобус до Бутурлиновки, чтобы хоть в выходные помочь невестке Гале, измученной бессонными ночами, выбивающейся из сил.

Мужчина просит подождать.  Приносит  большие  лёгкие пакеты, идёт за ведомостями: родственники должны расписаться в получении бесплатных памперсов. Рассказывает, что ему надо попасть в семьдесят вторую и в семьдесят восьмую, а попасть  трудно, в ноябре не удалось,  сегодня привёз за два месяца.

Кто сейчас живёт в семьдесят второй? Вспоминаю: мужчина и женщина за шестьдесят. Видела их, бывая у сына в гостях. У женщины выраженная деменция: муж не отпускает её  руки, показывает ступеньки, напоминает, что надо поднять ногу. Сейчас у них  горит свет во всех комнатах. Наверное, домофон в квартиру не проведен или выключен, вот и не открывают.

Мой собеседник, между тем, рассказывает о жильцах из семьдесят восьмой.   Бабушка не встаёт после перелома шейки бедра. Раз в день на один час к ней приходит ухаживающая женщина, но всегда в разное время, не приспособишься. Проведывает зять, он живёт отдельно, немолодой, больной, ходит с палочкой. Внук привозит продукты, лекарства.   Больше родственников нет.

Бабушка из семьдесят восьмой — это, конечно,  Майя Петровна. Сколько же ей сейчас?  Кажется, она папина ровесница. Папе было бы восемьдесят восемь. Только его уже шестнадцать лет нет в живых.

В семьдесят восьмой всегда жили Шикины.  Юрий Александрович,    неразговорчивый, неулыбчивый, здоровался с соседями и спешил к себе на пятый этаж.  Майя Петровна изредка заходила к нам по каким-нибудь хозяйственным вопросам. А вот Нина бывала часто: мой папа преподавал математику в техникуме, и она, как и другие соседские ребятишки, обращалась к нему, если не могла справиться с домашним заданием.  Потом она поступила на вечернее в  финансово-экономический институт и продолжала приносить папе свои задания. Когда Нина уходила, папа ворчал: вообще ничего не может решить, как такую в институт приняли. На втором курсе её отчислили, через год она восстановилась, ещё через год взяла академический отпуск, потом опять стала учиться…

Нина была старше меня на шесть лет, поэтому мы мало интересовались друг другом. Помню её нескладной, костлявой, белобрысой школьницей. Повзрослев, она начала сильно краситься: светлые ресницы и брови становились угольно-чёрными, прыщи маскировались пудрой, плюс голубые тени, плюс ярко-розовая помада. Учась на вечернем, Нина нигде не работала. Родители с переплатой покупали ей модные вещи, и по вечерам, в полном боевом раскрасе и фирменных джинсах, осторожно переставляя ноги  на высоченных каблуках, она отправлялась в институт.  Наверное, я не любила Нину и её мать, потому что их похожие до неразличимости  резкие, гортанные голоса всегда раздражали меня.

С другой соседкой, Ириной, мы прекрасно находили общий язык, хотя она старше меня на семь лет. Худенькая, загорелая, с толстыми косами  Ира иногда  забирала меня из детского сада. В школе я   училась во вторую смену, и, когда моя бабушка плохо себя чувствовала, Ира встречала меня после занятий.   Она часто бывала у нас: её мама  работала в вечерней  школе и приходила домой совсем поздно. О своём отце Ира не знала ничего, кроме имени. А  в деревне   жили её старенькие дедушка и бабушка.

Как и мечтала, она поступила в педагогический на исторический факультет, закончила и получила распределение в Павловский район. От Воронежа почти двести километров, поэтому домой приезжала нечасто, и мы с ней стали писать друг другу письма.  С Ниной, насколько я знаю, Ира в то время общалась мало.

Разлад с Шикиными случился, когда я поступила в университет.

2

Заканчивая школу, я точно знала, что через два года выйду замуж за Андрея, он закончит военное училище, и мы  поедем служить, «куда родина пошлёт». На дневное отделение документы подавать не стала, чтобы потом не переводиться, не привыкать к другой группе. Экзамены на заочное в мае, поэтому, получив аттестат,  осталась в родной школе —  лаборанткой. Привычная обстановка, хорошие отношения с учителями,  случалось и  свободное время - можно было почитать. По вечерам — подготовительные курсы в университете. Увольнительные у Андрея раз в месяц, он приезжал ко мне в гости, потом мы гуляли, ходили в кино.

Конкурс на факультет психологии был большой, но я набрала двадцать четыре балла из двадцати пяти  и поступила. В июне началась установочная сессия: шесть раз в неделю по четыре пары во вторую смену, так что домой   добиралась к девяти. Но в один  из тёплых вечеров, сидя на скамейке с соседками, Майя Петровна заявила, что летом все институты закрыты и никто там не учится, а я ни в какой университет не поступала, просто шатаюсь где-то дотемна.

Мамы  тогда у подъезда не случилось, но была её подруга  тётя Аня, соседка с первого этажа, которая принялась стыдить Майю Петровну. Но та   твердила, что ни в каком университете я не учусь, а просто нашла себе мужика и провожу время у него.

На меня это история не произвела большого впечатления, а вот  папа с мамой сильно расстроились. Удивлялись, что, кроме тёти Ани, никто не возражал Майе Петровне, ведь, то, что я  два года встречаюсь с Андреем, ни для кого не было секретом: он приходил ко мне в форме, и все  соседи знали, что у меня жених — курсант.

Мама ещё могла изредка повысить голос, поругаться,  папа же  не делал этого никогда: просто переставал замечать тех, кто его оскорбил.   Так что  единственное, что мы могли себе позволить по отношению к соседке, - перестать с нею здороваться. Это было нетрудно. Тем более, что она  и Юрий Александрович уже второй год жили в деревне и в Воронеже бывали редко. В семьдесят восьмой квартире жила Нина, прошлой осенью  вышедшая замуж.

Следующим летом, незадолго до моей свадьбы, у Нины с её мужем случился громкий скандал, говорили, даже с дракой. Через день-другой уже бывший муж Нины пришёл со своей матерью и сестрой, забрать   вещи. Майя Петровна, когда приезжала, рассказывала, что зять оказался тунеядцем, пьянствовал, не ночевал дома, вот Нина его и выгнала. Кто-то из соседей ей верил, кто-то сомневался. Я слушала пересуды абсолютно равнодушно. Мне не было никакого дела ни до Майи Петровны, ни до её дочери, ни до  тунеядца или не тунеядца зятя: у меня была работа, учёба, жених,  папа, мама, подруги,  родственники.

Через две недели после свадьбы мы с Андреем улетели в Приморский край, к его месту службы. Мы были молоды, влюблены и счастливы. Нам было хорошо   в офицерском общежитии — довоенной постройки доме с высокими потолками, деревянными лестницами и длинными темноватыми коридорами —  среди таких же молодых пар.  Сдав зимнюю сессию,  устроилась работать в детский сад няней. Перспектива мыть горшки нисколько не пугала, детей я любила, и они, как оказалось, полюбили меня: родители рассказывали, что  малыши огорчались до слёз, когда я уезжала на сессию, и  радовались, когда   возвращалась.

Мне исполнился двадцать один год, Андрею двадцать четыре, и у нас родилась доченька. Назвали Катюшей:  у меня и у мужа бабушки были Екатерины. Всегда с теплотой вспоминаю соседок по общежитию Наташу и Ангинэ:  уже имея малышей,  они помогали и советами, и делами, и детскими вещичками. В нашем общежитии вообще царил дух коммуны. Никаких проблем, если надо  посидеть с ребёнком. Мы и двери-то замыкали только на ночь.

Квартиру дали, когда Катюше исполнился годик. И радость: Ангинэ, Артак и их трёхлетний Эдик снова оказались нашими соседями. В молодожёнке напротив поселились Наташа с Игорем и Славиком. Молодость вообще щедра на дружбу, а  это были  настоящие друзья.

Квартира наша оказалась такой: одна жилая комната — пятнадцать квадратных метров; вместо прихожей закуток метр на полтора, так что  вешалку разместить было проблемой; зато раздельные ванна и туалет, а кухня   — мечта хозяйки: три на четыре (мы туда и диван поставили) плюс выход на балкон.

Мои родители  прислали пятьсот рублей на мебель. А свёкор не выдержал и прилетел на три дня, чтобы самому всё увидеть, привёз денег и огромные сумки гостинцев: от себя, от моих родителей, от сестёр Андрея.

Зимой и летом я летала (уже с Катюшей) на сессии. Отпуск  тоже проводили в Воронеже, жили у свёкра и свекрови в большом частном доме, почти каждый день бывали  у моих родителей.  Нас ждали, нянчили нашу дочку, а мы с мужем встречались с друзьями, ходили в кино, на концерты.  Но и Приморье уже  стало нашим, и мы рады были возвращаться туда, где Андрея ждала служба, меня работа в детском саду (Катюше исполнилось два года, когда я закончила университет и стала работать воспитателем),  друзья.

Вспоминая то далёкое время,  понимаю, что оно осталось самым счастливым. И потому, что мы были молоды, здоровы, за нас горой стояли наши не старые ещё родители, и потому что я ещё не умела замечать в жизни многих её тёмных сторон. Во всех сослуживцах мужа и их жёнах, в своих коллегах, в соседях по молодожёнке я видела только друзей.  А ещё для меня тогда все были равны.  Осознание, что статус инженера, в понимании большинства,  ниже статуса лётчика, а жена прапорщика неровня жене майора, пришло позже. Андрей закончил авиационное инженерное училище: зрение не стопроцентное не позволило поступать в лётное. Но мне в двадцать с небольшим лет и в голову не могло прийти, что если муж  Наташи — лётчик, а мой муж — инженер, то Наташа в чём-то выше меня. А как быть с образованием? У меня — красный диплом ВГУ, а подруга только бухгалтерскую школу закончила.

Думаю, что большинство наших тогдашних знакомых  смотрели на мир так же, как  я. Потому жили мы дружно, хотя беззаботной нашу жизнь назвать было нельзя. Нелёгкая служба мужей. Молодые жёны без бабушек-дедушек должны управиться и с детишками, и с уборкой-стиркой, обойти магазины и успеть приготовить обед-ужин, а многие ещё и работали. Работая в первую смену, я  к семи утра успевала в детский сад, значит, вставала  в полшестого, приводила  в порядок себя, провожала мужа, кормила  и одевала Катю.  Садик недалеко,  минут пятнадцать быстрым шагом, но в дождь, в гололёд, с закутанным ребёнком на руках… Впрочем, мы были воспитаны так, что к лёгкой жизни не стремились. Хотелось, конечно, и модно одеться, и в квартиру что-то хорошее купить. Но культа вещей не было. А ещё мы не жалели денег на книги.

3

Однажды в отпуске возле дома своих родителей я встретила Майю Петровну,  ведущую за руку ребёнка. Я знала, что Нина вышла  замуж во второй раз и родила двоих мальчиков: старший — ровесник моей Кати, ему сейчас три, второй на год помладше, так что это был младший. Увидев меня с дочкой, Майя Петровна остановилась, наклонилась к внуку и сказала, указывая на Катю: «Это очень плохая девочка! Никогда не играй с ней! Ну, повторяй:  очень плохая девочка. Повторяй, повторяй!»

— Ось…  паха... деськ... — бормотал ребёнок.

Поздороваться с соседкой, то есть пожелать ей здоровья, я, конечно, не смогла. Встреча эта меня не то чтобы расстроила, скорее удивила. Едва ли не впервые в жизни я задумалась:  что же происходит у людей в голове, в душе, когда они говорят то, чего не было и не может быть, когда совершают абсолютно неадекватные поступки?

Впрочем,  кое-какие причины странного поведения соседки вырисовывались. Её дочь за последние два-три года переругалась почти со всеми в  подъезде. Переполненное мусорное ведро выставляла за дверь, что возмущало живущих на пятом этаже. Постоянно заливала семьдесят четвёртую, иногда сильно, так что и  семидесятой доставалось. Дверь никому не открывала, ни разу не извинилась. Но самый громкий скандал случился, когда дядя Гриша со второго этажа, курящий по вечерам на балконе, заметил, что Нинка выбрасывает из окна мусор. Не поленившись, он спустился с фонарём и увидел лежащую под его балконом коробку от детского питания. Только у Нинки был маленький ребёнок. Дядя Гриша стал наблюдать. А после того, как  с пятого этажа полетела стеклянная бутылка от подсолнечного масла, устроил молодой соседке грандиозную проработку, в которой участвовала и  моя мама, назвавшая Нинку «потерявшей всякую совесть».

 О маленьком происшествии никому не сказала. Зачем расстраивать родителей? Да и Майя Петровна, по-моему, не стоила того, чтобы мы о ней говорили.

Приезжая в Воронеж,  много общалась с Ириной. Отработав по распределению вместо трёх лет пять, она вернулась с мужем Николаем и дочкой Наташей. В школу устроиться не получилось, Ирина приняла приглашение своих институтских преподавателей и стала работать секретарём   деканата  родного исторического факультета.  Мужа   заставила поступить в техникум на вечернее отделение, писала за него все контрольные, математику и физику  решал мой папа. Учёба Николаю была  в тягость, работа на заводе не нравилась, в выходные он ехал в деревню и обижался, если Ирина оставалась в городе. Всё бы ещё ничего, но очень он любил выпить, а  деревенские  родственники гнали самогонку.

Ирина понемногу сближалась с Ниной, они стали ходить друг к другу в гости, делиться семейными проблемами. Мы с Ириной  писали друг другу, так что я, сама того не желая, оказывалась в курсе всего, что происходило в семье Нины.

К тому времени я уже понимала, что Ирина не только  общительна, но и   болтлива. Узнать что-то, по её мнению, интересное и ни с кем этим не поделиться было выше её сил. Когда я писала Ирине,  всегда помнила о таком её качестве. Хотя  событий,  которые хотелось бы скрыть, в моей жизни тогда не происходило. У мужа служба, у меня работа, Катюша растёт, радует нас, по выходным и  праздникам встречаемся с друзьями — об этом я писала Ирине и однокласснице Рите, и каждую неделю своим родителям и свёкру со свекровью: написать письмо для моего мужа был труд непомерный.

Вернувшись из отпуска, узнали, что на первом этаже поселился наш  земляк — лётчик из Воронежской области, из Бутурлиновки. Вскоре муж познакомился с новым соседом и пригласил в гости.  Иван Шевчук в  двадцать девять был холостяком — редкость среди офицеров, многие из которых женились курсантами. Два года он летал на ИЛ-18 в Афганистан, был уже капитаном и имел награду — орден Красной Звезды. Это я узнала не от  Ивана, а от мужа:  Иван оказался неразговорчивым,  да и тему Афганистана мужчины не обсуждали в присутствии жён. Родителям и родственникам говорилось, что из наших мест  служить в Афганистан не направляют. Что было почти правдой.

Следующим летом Иван привёз из Ленинграда жену. Познакомились они  несколько лет назад, но выйти замуж за него Элла согласилась только теперь. Сейчас таких называют девушками модельной внешности: высокая, на каблуках одного роста с Иваном, очень худая брюнетка, всегда с шикарным маникюром, всегда с ярким макияжем. С молодыми офицерскими жёнами Элла не сближалась: только «здравствуйте» без намёка на улыбку. Иван перестал бывать в нашей компании.

Со временем муж от Ивана, а я от мужа узнали, что Элла искусствовед, работала в Эрмитаже, закончила Ленинградский университет, мечтала об аспирантуре, но поступить не получалось. Раз в два-три месяца Элла летала в Ленинград. Иван говорил, что она тоскует по родителям и ленинградским музеям. Соседки иногда принимались обсуждать их семью, а я, честно говоря, никогда   не задумывалась об Иване и его жене: увижу, поздороваюсь и спешу по своим делам.

4

Ветреным октябрьским вечером ко мне на работу пришёл  Николай со смешной фамилией Борщ — «штурман Борщ», как его называли общие знакомые, у которых мы несколько раз встречались. Николай хотел поговорить, но в половине шестого  ребятишек  забирали родители, и я должна была отвечать на  вопросы: не кашлял ли Вова, ела ли суп Марина, спал ли днём Алёша.  Потом искала шапочку, которой не оказалось в шкафчике,    снова разговаривала с родителями.

Устроить ребёнка в детский сад у нас было непросто, и я решила, что Николай хочет, чтобы  я помогла. Но тут же вспомнила, что женился он совсем недавно, так что   ребёнка,  скорее всего, пока нет.  Какое дело у него может быть ко мне?  Невысокий, худощавый Николай, сидевший на детской скамейке ссутулившись,   низко опустив голову, выглядел подавленным, и мне стало тревожно.

В начале седьмого пришла из своей группы Катюша, через несколько минут увели последнего ребёнка, и я подошла к Николаю.

Разговор он начал с неожиданного: стал просить у меня прощения, утверждая, что очень-очень передо мной виноват.  Наверное, на моём лице отразилось не столько удивление, сколько страх: не сошёл ли он с ума, в самом деле — потому что Николай,  как-то подобравшись,  продолжал  уже совершенно без эмоций, негромко, глухо.

Сегодня он вернулся из Липецка, из центра переподготовки. Соседка передала телеграмму от его родителей: сестра родила мальчика. Решил порадовать жену, поспешил в санчасть, где она работала медсестрой. Пришёл,  а кабинет закрыт на  кварцевание. Жена в это время пьёт чай в каком-то другом кабинете, сел подождать. Минут через десять дверь процедурного  открылась и не пороге появился мой муж.

Тут  голос Николая задрожал, и он  снова стал просить у меня прощения, повторяя, что он, именно он во всём виноват: женился на гулящей, решил, дурак, что она полюбила его и стала другой.

Я молча собрала Катю, оделась сама. Вышли вместе с Николаем. Он  говорил, как умоляли его мать и тётки не жениться на гулёне, о  которой судачил весь городок.  Потом сказал, что жена уже написала заявление на расчёт, завтра уезжает во Владивосток, оттуда полетит в Москву, а дальше на родину, в Донецкую область. Он подаст на развод.

Андрей вернулся поздно. Я, уложив Катю, успела перестирать и развесить бельё. Весь вечер думала, как буду говорить с мужем, а, когда  он вошёл, меня хватило только на два слова: «приходил Борщ».

— Шут гороховый, —  сквозь зубы процедил Андрей. Посмотрел на меня и добавил насмешливо: Ложись, спи. Не бойся: не потревожу.

Муж постелил себе на кухне, поворочавшись на диване с полчаса, заснул. Я не спала всю ночь. Закрывая глаза,  видела процедурный кабинет, куда несколько раз водила Катю на прививки: стол, стулья, застеклённые шкафы — всё белое, у стены кушетка, застеленная клеёнкой блекло-оранжевого цвета. Значит…  вот на этой кушетке?.. 

Мысль всё бросить и уехать с Катей в Воронеж приходила. Но  мой дом теперь здесь: где родился  ребёнок, где   работа, где мои друзья.

Что-то во мне заморозилось или отключилось — по-другому определить не могу.    Потянулись одинаковые дни. Работа, домашние дела, ребёнок, вечером несколько слов с Андреем: о хозяйстве, о дочке, о письмах родителей. В выходные забегали подруги, рассказывали о детях, мужьях, домашних делах. Я слушала, только иногда вставляя: «да», «конечно». Людям важно, чтобы их выслушали, и я их слушала. О себе не говорила, и, похоже, ни Ангинэ с Наташей, ни на работе не подозревали, что у меня появились какие-то проблемы.

Муж рядом. Я ни в чём перед ним не виновата. Чтобы всё стало по-прежнему, нужно одно: простить. Прошёл месяц, потом ещё месяц, и пришло понимание: забыть и простить у меня  не  получится. 

Андрей  не выглядел ни виноватым, ни расстроенным, не стремился что-то прояснить. Мне казалось, что такая  странная, неопределённая жизнь его вполне устраивает.

Новый год встретили в  своей компании: Наташа с Игорем, Артак с Ангинэ, друг Андрея Богдан с женой Галей. Сначала устроили праздник для малышей, потом уложили их спать у нас в квартире, а в соседней, у Артака и Ангинэ, праздновали до утра. Я старалась побольше быть на кухне, уходила проведать детишек, и, кажется, никто не заподозрил, что у нас с мужем не всё хорошо. Впрочем, даже если что-то и заметили, не придали значения: размолвки случались у всех, а Наташа, обидевшись на Игоря, несколько дней могла с ним не разговаривать.

5

Снова потянулись одинаковые дни, которые складывались в похожие, как близнецы, недели: одна, вторая… На исходе третьей, 21 января, в нашей части произошла трагедия. Машина, поздно вечером возвращавшаяся с аэродрома, сорвалась с двадцатиметровой высоты: валил густой снег, шофёр выжимал предельную скорость  и  не успел притормозить на повороте. В кузове сидели мой муж и прапорщик — их выбросило из кузова, оба разбились насмерть. Шофер остался в кабине загоревшейся машины, и, как потом говорили, там и опознавать было нечего.

Хоронили Андрея в Воронеже. Катю я оставила с Ангинэ. В Воронеж со мной прилетели два  сослуживца мужа, которые решали все вопросы, связанные с похоронами. На следующий день после похорон, 26-го, они уехали.  Я осталась до 30-го, до девяти дней.

Глядя  на свекровь, в несколько дней лишившуюся сил, превратившуюся в  полубезумную старуху,  понимала, что нет в мире большего горя, чем горе матери, потерявшей своего ребёнка. Свёкор из последних сил старался держаться. Плакали не переставая старшие  сестры Андрея: по отцу Ольга и по матери Вера. На почерневшую свекровь было страшно смотреть.  Рядом с её всепоглощающей скорбью я чувствовала себя притворщицей. Конечно, я переживала, но что-то самое важное во мне уже перегорело: хоронили не моего  любимого мужа, а того, кто был моим близким другом, был когда-то, но перестал им быть.  Внимание, которым меня окружили,  казалось непереносимым. Хотелось только одного: уехать, как можно скорее уехать из Воронежа — к моей Кате, к моей работе, к моим дорогим подругам.

Папа проводил  до Москвы, посадил на самолёт. Дома встретил идеальный порядок и горячий обед: Ангинэ постаралась. Ещё подруги убрали  вещи Андрея, сложили на верхние полки в шкафу, чтобы Катю не тревожить. Ей мы сказали, что папа улетел в далёкую командировку на два года.

Немного поговорив с Ангинэ, побежала в детский сад: сообщить, что    вернулась и завтра смогу выйти на работу, но главное — как можно скорее увидеть, обнять, прижать к себе любимую девочку.

Катя увидела меня из окна и с криком «Мамка приехала!» вырвалась из группы, понеслась по коридору. Я наклонилась, чтобы обнять её, взять на руки и на какое-то мгновение —  до того, как она уткнулась  в моё плечо — увидела перед собой лицо Андрея. Не мёртвое, отрешённое, строгое, а живое, прежнее, радостное.

Конечно, я знала, что Катя похожа на мужа. Все  замечали, говорили, что хорошо, когда дочка похожа на отца, значит, счастливая будет. Но эти огромные тёмные глаза, эти упрямые яркие губы, этот румянец, чуть заметный на  смуглой коже…

Радость Кати, не умолкая что-то рассказывающей, разбирающей воронежские и московские гостинцы, прыгающей, смеющейся, согрела меня.

Дочка рано запросилась спать; уложив её и погасив свет, я присела на кресло возле  кроватки.

— Мамка, спой песню про меня,  —  сонным голосом попросила Катя.

—  Про тебя? — удивилась я.

— Ну, которую мне папа поёт, про чёрнии бровы, крии очи.

Да как же я забыла! Андрей, действительно, не раз пел, укладывая дочку, и всегда говорил, что песня про неё, потому что у неё чёрные брови и карие очи.  Вспомнился голос мужа, старательно выводившего:

Чорнii  брови, каii  очi,

Темнi  як нiчка, яснi, як день...

Чувствуя, что  разрыдаюсь после первых слов,  ответила дочке, что забыла   песню.

— А я буду подсказывать. Мы вместе петь будем.

—  Я очень устала в дороге, доченька.

— Да, устала, — согласилась Катя. — Давай спать.

6

Через две недели начала оформлять пенсию на дочку. В один из последних дней февраля вышла из штаба уже в начале седьмого. Остановилась на крыльце, надевая перчатки; мимо по ступенькам спустились две  женщины, обсуждавшие машинистку Алку, которая на днях рассчиталась и уехала на родину в Бобруйск.

— Бобруйск — это Белоруссия? — подумала я. — Или  Украина?  Нет, кажется, всё же Белоруссия.

Мелкий, колкий снежок, порошивший с полудня, сыпал гуще, ветер налетал сильными порывами.  «Да тут метель начинается»,  — решила я и прибавила шагу.  Догоняя мало различимых в темноте и метели идущих впереди, услышала продолжение разговора об Алке из Бобруйска.

— Не дождалась Алка своего Берестнева, — говорила одна из женщин.

Берестнева?  Какого Берестнева? Берестневы — это мы: Андрей (то есть Андрея уже нет), я и Катя.  Разве в части у нас есть однофамильцы?

Женщины, между тем, продолжали разговор, из которого я поняла, что    Алка мечтала выйти замуж за военного, с этой целью и работала три года машинисткой в штабе. Теперь вот вернулась в Бобруйск. А в двадцать шесть лет выйти замуж — проблема, и ещё какая.

— У них с Берестневым с лета уже ничего не было, — сказала одна из собеседниц.

— Знаю, — подтвердила другая, — мне Алка несколько раз жаловалась, что он к ней стал ровно дышать.

— А на что она рассчитывала? Что он семью бросит? С какой стати!

— Ну, да что теперь говорить! Жаль ребят! И ведь не в Афганистане где-то, а здесь, в своей части…

Речь пошла о недавнем происшествии: снова прозвучала фамилия «Берестнев», потом «Шаповалов» - это был прапорщик, погибший вместе с моим мужем, потом опять: Берестнев,  Шаповалов… Женщины  говорили, то, что и все:  виноват шофёр, только с мёртвого не спросишь,  жалели погибших. Их голоса зазвучали тише, слова перестали различаться, очевидно, я замедлила шаги.

Через некоторое время поняла, что стою продрогшая и запорошённая снегом. Заставила себя идти. Шла, пытаясь осознать то, что прямо следовало из случайно подслушанного разговора: штабная машинистка Алка была любовницей моего мужа.

Ещё одна бессонная ночь  подсказала  иное видение ситуации. Я уезжала от мужа часто и надолго: летняя сессия —  месяц, зимняя — десять дней, но   в Воронеже оставалась ещё примерно на неделю: посидеть в библиотеках,  сделать и сдать что-то из контрольных. На последнем курсе и весной уезжала: сдала Катю на руки родителям, а сама в Москву: работать в Ленинской библиотеке, заканчивать диплом. 

Сейчас, конечно, понимаю, что, если бы  я имела привычку  делиться с кем-нибудь семейными проблемами, мне стали бы говорить, что сама во многом виновата, что за мужа надо держаться, мужа надо держать, а то, не ровен час, уведут.  Но никто не знал о наших с Андреем проблемах. А после его смерти я и под пытками, наверное, ничего бы не рассказала: мёртвый не может возразить, оправдаться, попросить прощения, значит, живые должны его простить.

Снова замелькали похожие недели: работа, домашние дела,  Катя,    подруги. Только домашних дел значительно поубавилось, а на работе я старалась проводить как можно больше времени: среди детишек было намного легче, чем с самой собой. Часто просили заменить других воспитательниц, и я не отказывалась. С семи утра до семи вечера в заботах, шуме, конечно, нелегко, тем более, что платили за две отработанные смены, как за полторы. Но в нашем садике прекрасно готовили: супы, котлеты — всё прямо домашнее, два раза в неделю  пекли вкусные пирожки. За питание из зарплаты вычитали довольно значительную сумму, но ведь мы с Катюшей были весь день сыты.   Наигравшись за день с ребятишками, дочка рада была провести вечер со мной, а мне, кроме неё, никого видеть не хотелось.

Скоро я начала понимать, что мало общаюсь со знакомыми, потому что  больше не хочу ничего слышать от посторонних об Андрее. Не боюсь услышать что-то, что меня расстроит, а именно не хочу. Я и так слишком много узнала.

Папа и мама считали, что было бы лучше нам с Катей перебраться в Воронеж, под их крыло. Я не соглашалась с ними. И потому, что на Дальнем Востоке  выше зарплата, и потому, что здесь у нас маленькая, но своя квартира, что в магазинах можно купить такие вещи, о которых в Воронеже только мечтают. Об этом я писала родителям и не упоминала о главном: я просто физически не могу долго находиться рядом с убитыми горем родителями Андрея, мне кажется, они поймут: моё горе совсем не такое, каким должно быть, не так сильно, не так глубоко, как у них. К моему горю примешивалась обида. Понимая, что обижаться на мёртвого бессмысленно, и всеми силами желая всё-всё простить Андрею, я тем не менее простить не могла.

Внимание и сочувствие окружающих меня напрягало. Хотелось, чтобы побыстрее прошёл хотя бы год со смерти мужа, чтобы подзабылась  трагедия, чтобы знакомые перестали смотреть на меня глазами, в которых явственно читалось: бедная, несчастная вдова старшего лейтенанта Берестнева!

7

Начало второй беременности Ангинэ переносила  тяжело, и её положили в больницу. Артак переживал, что проведывать жену может только в выходной:  домой возвращается в лучшем случае к восьми, а в больнице всё строго — посещения с 11 до 13 и с 17 до 19. Я водила в детский сад и забирала Эдика, готовила ему и Артаку ужин. Наташа и ещё одна наша соседка — Галя — каждый день спешили в больницу, старались принести всё, что хотелось Ангинэ, но после двух ложек даже самого любимого  блюда подкатывала тошнота. Ангинэ худела, часто плакала, теряя надежду сохранить  желанного ребёнка. Так прошёл март и почти половина апреля. Потом нашей подруге  стало немного лучше, мы приносили ей тёплую одежду, и на несколько минут она выходила на улицу. Солнышко, первая травка, румяный, весёлый Эдик радовали нашу Ангинэ, грустные мысли   понемногу уходили. А перед майским праздниками её выписали, наконец, из больницы.

Первого мая, отправив детей гулять с Игорем, мы с Наташей принялись разбирать вещи моего мужа: одна я не решалась прикоснуться к ним.  Свёкор просил прислать на память парадную форму Андрея.  Поэтому после праздников,  собрав две посылки,  вечером, пока Катя в садике, поспешила на почту. Очередь заняла за  Борщом,  отправлявшим перевод жене.  Николай   хотел  рассказать о своих проблемах, расспросить меня.  Говорил, что его переводят в Киргизию, а от жены письма приходят чуть не каждый день: умоляет простить, клянётся в вечной верности. Он  посылает ей деньги, но, как поступить дальше, не решил. К такой дружеской беседе я оказалась не готова: покивала, вставила несколько ничего не значащих слов и, соврав, что у меня  пустой холодильник,  скрылась в гастрономе.

Вспоминая встречу с Николаем, невольно сравнивала невысокого, щуплого «штурмана Борща» с Андреем — рослым, спортивным, ярким. Могла жена Николая через три месяца после свадьбы безоглядно влюбиться в красивого сослуживца своего мужа? И устраивать свидания на кушетке в процедурном кабинете? Смешно. Есть такое слово — «похоть». Есть ещё  слово «разврат». Мне, двадцатипятилетней, в шестнадцать лет влюбившейся в бравого курсанта и в девятнадцать вышедшей за него замуж, происходившее между моим мужем и женой Николая  казалось похотью. Я нисколько не сочувствовала Николаю. Порвать с предавшей и унизившей женщиной, которую невозможно  уважать, казалось мне единственным выходом. И если он не сделает этого сейчас, то будет жалеть всю жизнь.

Каждую неделю нам приходило по два-три письма: от родителей, свёкора, сестры Андрея Ольги, Ирины, школьной подруги Риты, изредка от двоюродных братьев. Письма были радостью, я по несколько раз перечитывала их, мысленно сочиняла ответы, а вечерами, уложив дочку, писала. В конце мая Катя задала   вопрос, которого я должна была ждать, но почему-то не ждала: «А от папы нет  писем?»  Постаравшись побороть растерянность, я начала сочинять: ему писать некогда, но он звонил в штаб, сказал, что будет посылать нам денежки, чтобы мы могли покупать Катюше то, что она захочет, я просто забыла сказать, что папа звонил.  Дочка обиделась, надула губки, подумала немного, а потом строго сказала: «Больше никогда не забывай!» —  и с полчаса молча собирала что-то из конструктора.

На следующий день мы купили  подарки от папы: сандалики и белые носочки на лето, альбомы, акварель. В отделе игрушек  Катя выбрала мебельный гарнитур для куклы. Стоил он двадцать с лишним рублей, но пенсия на дочку  хорошая, и мы вполне могли позволить себе такую трату.

Отпуск у меня намечался  в сентябре. Почти все воспитательницы — жёны военных, им надо, чтобы отпуск совпал с отпуском мужа; у многих дети школьники, значит, отдыхать они могут только летом. Катя в школу ещё не ходила, мужа у меня теперь не было, так что летом я работала. Нельзя сказать, что выбиваясь из сил: детей в группу приходило по десять-двенадцать,  много времени мы проводили на воздухе,  я  и  дочка хорошо загорели.

Август подходил к концу, и я всё чаще думала о родителях Андрея, а если совсем честно, боялась встречи с ними.  Не могла забыть слов из письма свёкра: «Мать наша, как только сошёл снег, стала жить на кладбище». Свёкор уходил по утрам на работу, а свекровь, сделав кое-какие дела по дому, —  на могилу Андрея. И весь день проводила там, забывая о еде,  лекарствах, которые  надо было принимать.  Как я, загоревшая, модно одетая, не изнывающая от тоски, покажусь ей на глаза? 

Пятого сентября прилетели в Москву, рано утром шестого были уже в Воронеже. Я готовила себя к тому, что свекровь будет плохо выглядеть, но то, какой я её увидела, потрясло. Крепкая, полная шестидесятилетняя женщина  превратилась в измождённую старуху.  Свекровь похудела на двадцать пять килограммов, донашивала старые платья своей дочери и отказывалась покупать себе хоть что-нибудь из одежды: говорила, что ей уже ничего не пригодится,  зачем  деньги переводить, лучше пусть они останутся  внучкам.  Чёрный платок свекровь не снимала даже в самые жаркие дни.

На могиле уже стоял памятник: двухметровой высоты, из чёрного гранита, и золотом: «Старший лейтенант Берестнев Андрей Анатольевич  4.II.1956 — 21.I.1985». Двух недель не дожил до двадцати девяти лет.  Фотография, которую выбрала свекровь: Андрей в форме, только фотографировался, когда был ещё лейтенантом, так что погоны пришлось подретушировать, сделать нечёткими, и   звёздочек на них не разобрать.

В Воронеже мы с дочкой застали одну тёплую, сухую неделю бабьего лета. Гулять уезжали в центр, ходили в кино на детские фильмы. В своём районе я старалась показываться как можно меньше: о том, что у меня погиб муж, знали, конечно, все знакомые и даже незнакомые, и отвечать на вопросы, выслушивать сочувственные слова  не хотелось.

Потом зарядили дожди. Но дома, в родной квартире нам с доченькой было так  хорошо: с утра я готовила, делала другие домашние дела, потом мы играли, шили наряды куклам, читали мои детские книги, ждали, когда вернутся с работы папа и мама.  Иногда ходили в гости к моей однокласснице, она была в декрете: Катя играла с годовалым Стасиком, а мы с Ритой рассказывали друг другу новости и всё, что случилось за то время, пока не виделись.  Два раза в неделю обязательно ездили к свёкру и свекрови, и эти поездки давались мне нелегко. Каждый раз, увидев Катю, свекровь заливалась слезами: дочка, подрастая, становилась всё больше и больше похожей на Андрея, и, глядя на его детские фотографии, трудно было поверить, что это  не Катя.

8

От родителей я знала новости о наших соседях. Новость страшную: в пьяной драке погиб Юрка из шестьдесят седьмой. Мы учились в одной школе, он закончил на год раньше, после армии отсидел два года, освободился, работал слесарем в ЖЭКе, сильно пил. Новость хорошую: тётя Аня с дядей Петей и Славиком переехали в двухкомнатную квартиру. Родители были рады за них, но скучали без друзей, ведь за полгода виделись только два раза: на новоселье зимой и на майские праздники.

Ирина забегала по вечерам  переполненная новостями. Со  множеством подробностей рассказывала о смерти Юрки: шесть ножевых ран, пять не опасных, а шестая в область сердца. И откуда она всё это знала? Делала всяческие предположения о новой соседке, поселившейся в шестьдесят четвёртой. Ирине не давали покоя вопросы, почему не замужем эта  сорокалетняя женщина, и была ли  замужем, и есть ли у неё кто.

О жизни Нинки из семьдесят восьмой Ира знала всё или почти всё. Во-первых, родители купили им машину (на Нинку, конечно, оформили), Витька теперь работает сутки через трое, так что в Воронеже они бывают мало, в основном в деревне, где Витька с тестем строят дом. Третий год откармливают поросят, Майя Петровна продаёт на рынке мясо, очень неплохой доход получается.

Мои попытки сменить тему разговора ни к чему не приводили. Ира спешила высказать всё, что  знала о наших общих знакомых, и временами  мне казалось, что кое-какие подробности она на ходу, даже не осознавая этого, выдумывает и прибавляет от себя.

Только одна из её историй заинтересовала. Оказывается, Витька никогда не видел Нинку ненакрашенной. Как и многие, она красилась по утрам: брови, тени, ресницы, тональный крем. Но вечером, умывшись перед сном,  снова  наводила полный марафет и так ложилась в постель.  «Муж должен считать, что его жена красавица», —  поучала Нинка Иру. 

— В каком же виде она встаёт по утрам? —  недоумевала я.

Оказывается, Нинка давно уже приучила себя спать только на спине и никогда не прикасаться к лицу, чтобы не испортить макияж. Я смеялась: какое самопожертвование во имя красоты! 

А если честно,  визиты Ирины были мне не совсем приятны. Я представляла, что с таким же жаром она рассказывает Нинке или кому-то другому о моей жизни: о гибели и похоронах мужа, о поминках, обсуждает моих родственников — и желание поделиться с Ирой чем-то важным  пропадало. Впрочем, она не замечала моей сдержанности: главное, что есть слушатель и можно говорить, говорить…

Вскоре Ира перестала забегать по вечерам: поругалась с моей мамой.

В тот раз у нас сидела пожилая соседка с пятого этажа Полина Ивановна  и рассказывала, как она летом пыталась воспитывать Нинку, у которой была отвратительная привычка — выставлять за дверь квартиры переполненное мусорное ведро. Случалось, что они всей семьёй на несколько дней уезжали в деревню, а вонючее ведро  оставляли. В нём, по словам Полины Ивановны, паслись табуны тараканов всех мастей: рыжих и чёрных, мелких и не очень. И соседка не выдержала:  выбросила мусор, вымыла ведро с хлоркой, поставила на прежнее место и стала наблюдать. Однако момента, когда Нинка вернулась и забрала своё ведро, не застала ни в этот, ни в следующий раз. В третий раз вымыв чужое ведро и встретив Нинку, поднимающуюся по лестнице с семейством, спросила, не хочет ли та сказать «спасибо», ведь люди добрые выносят за неё мусор. Нинка буквально затолкала мужа и детей в квартиру, после чего стала высказывать  Полине Ивановне  всё, что о ней думает. Та, разумеется,  в долгу не осталась.

— Хоть бы ты, Ира, с ней поговорила, — сказала Полина Ивановна. — Ты ж её подруга, может, хоть тебя послушает.

— Правда, правда,— поддержала мама, — свинство ведь это, неуважение к людям.

— С какой это стати я буду вмешиваться в дела их семьи?— возмутилась Ира. — Мне, вообще-то, их ведро не мешает!

Слово за слово, разгорелся спор. Ира заявила, что Полина Ивановна и мама лезут не в свои дела, хотят поссорить её с Нинкой, и обиженная ушла.

Накануне своего отъезда я поднялась к Ирине.  У неё в квартире на полную громкость работал телевизор: передавали футбол, комментатор старался перекричать рёв стадиона. Ирина вышла на площадку, прикрыв за собой дверь: Николай не любил, когда заходили её подруги, отвлекали жену от домашних дел.  Была она какая-то жалкая: не заплаканная, не избитая, а всё равно будто побитая. Сказала, что муж пришёл выпивши: на работе что-то отмечали. На двух-трёх рюмках он остановится не может, поэтому принёс бутылку портвейна, выпил всю, свалился на диван, но пока не заснул. Убавить звук телевизора не разрешает, и Наташа учит басню на кухне, закрыв руками уши.

—  Ирра-а, ты там скоро? — крикнул Николай.

— Сейчас, сейчас, — тоненьким, фальшивым голоском пропела подруга, и на меня как холодком подуло: она боится мужа.

Ира сказала, чтобы я обязательно написала, как добрались, я обещала, и обняв подругу, поспешила домой.

Как же не похожа была эта домашняя Ирина — тихонькая, в фартуке и косынке — на себя, громко, уверенно и нагло  спорившую с мамой и Полиной Ивановной неделю назад.

9

В конце ноября Ангинэ родила  мальчика — Тиграна. Малыш перепутал день с ночью: ночи напролёт кричал, требуя молока,  днём спал. Эдик уже первоклассник, к восьми  в школу, поэтому на ночь я стала забирать его к себе. Артак, когда Элла улетала в Ленинград  (а это случалось всё чаще) отсыпался у Шевчуков на раскладушке. Ангинэ приспособилась делать домашние дела по ночам,  днём, покормив Тигранчика, спала с ним рядом.

Утром в половине восьмого с девятого этажа спускалась Лена Новичихина, она провожала в школу своих мальчиков-погодков и с ними Эдика. На родительские собрания вместо Артака и Ангинэ ходила Наташа.  Эдика мы стали называть «сыном полка».

Незаметно пролетела осень, настала зима. Новый год встретили тихо, своей  неполной теперь компанией. 21 января собрались у меня помянуть Андрея: со дня его гибели прошёл год.

В июне узнали, что мужа Наташи  направляют в Венгрию. Служить в Европе тогда было мечтой почти каждого офицера и уж, разумеется, каждой офицерской жены. В августе проводили Игоря, Наташу и Славика, выплакав немало слёз. Встретиться больше не довелось, но мы не потеряли друг друга. Сначала писали, потом звонили. Теперь есть Скайп, и это здорово — увидеть постаревшие, но такие  дорогие лица.

В отпуск я снова собиралась в сентябре. Начала запасаться подарками, на которых не любила экономить. В материальном плане  мы с Катей жили хорошо: пенсия немаленькая, я подрабатывала, да ещё  папа с мамой каждый месяц присылали по сто рублей. Папа тогда  был заведующим отделением, в техникуме с восьми утра до восьми вечера шесть раз в неделю, но зарплата без малого двести пятьдесят и отпуск почти два месяца. Мама, технолог на кондитерской фабрике, за хорошую работу получала не только грамоты и подарки, но и премии.

Весной заставило поволноваться здоровье свёкра:  Ольга написала, что у него обнаружили рак лёгких. Но опухоль оказалась маленькой, операция прошла хорошо, анализы после курса химиотерапии улучшились, беспокоили только рёбра, повреждённые во время операции.  Свёкор писал нам с Катей бодрые письма, а мы, выстояв немалую очередь, купили ему в подарок японскую куртку, синюю, как он и хотел. 

Одиннадцатого сентября сошли с поезда Москва-Воронеж.  Дни стояли дождливые, пасмурные, но под родительским крылом  так тепло.  Каждый вечер приходили гости: двоюродный брат с женой, одноклассница Рита с мужем и сыном, свёкор со свекровью, Ольга с мужем и сыновьями. Забегала  Ира, но совсем ненадолго:  Николай  после обильных возлияний мог прийти и в полночь, но устраивал скандал, если, придя с работы, не заставал её дома.   

Свёкор теперь не работал, ходил с нами на прогулки и в кино, сфотографировался с Катей возле ТЮЗа. Свекровь немного пришла в себя, поправилась, но нельзя сказать, что была рада хотя бы Кате. Молча приняла подарки, равнодушно   спросила о чём-то, а когда Катя говорила,  вряд ли что-то слышала: взгляд её был устремлён за окно и мысли были далеко. Свёкор, видя это, старался увести нас в парк, в музей или ещё куда-нибудь. Свекровь оставалась дома.

Девятнадцатого числа поздним вечером — мы уже легли спать — позвонил  муж Ольги: умер свёкор, прилёг  вздремнуть и не проснулся —  остановилось сердце.  «Вот какой у тебя отпуск получился, сестрёнка»,  —  заключил Виктор.

Сколько может вынести  человеческое сердце?  Свёкор держался и других поддерживал,  а  сердце не выдержало.

Двадцать первого были похороны. После я каждый день оставляла Катю с родителями или  отводила к Рите и ехала к свекрови:  надо было убирать в доме после похорон, готовиться к поминкам.

После девяти дней приехали с дочкой. Вскоре вернулась с работы золовка и,  доставая из сумки продукты, невзначай вроде бы, заметила, что гостинцев для Кати не купила: все деньги ушли на похороны. Мне показалось, что сказано это было с какой-то целью.

Я  дала Ольге  сто пятьдесят. Мама при мне доставала из шкатулки две пятидесятирублёвые купюры «свату на похороны». Если учесть, что на рынке за восемь килограммов говяжьей вырезки Ольга заплатила меньше  пятидесяти рублей, наша помощь была немалой. Для чего Вера упомянула о деньгах?  Я   хотела рассказать об этом  случае маме, но раздумала: неприятно было вспоминать.

Через пару дней снова поехали с Катей к свекрови. Была суббота, у Веры выходной. Приняли нас прохладно, и через полчаса я стала собираться. Золовка  вышла проводить на крыльцо.

— Куртку-то ты теперь заберёшь? — спросила она, когда я, наклонившись, завязывала шнурки дочкиных ботиночек.

Я не поняла смысла вопроса, но поразил тон  — резкий, грубый. Подняв глаза на золовку, ещё больше поразилась злобному выражению её лица.

— Ну, куртку, куртку, которую привезла, —  нетерпеливо  пояснила  Вера, подёргивая плечом.

Ах, вот о чем речь! О японской куртке,  подаренной свёкру.

— На что ж она мне, —  скроив простодушную физиономию, ответила я, — она ж не моего размера, я ж в ней утону...

Увидев, какой радостью вспыхнули  глаза  золовки, я рассмеялась  и, взяв за руку Катюшу, ушла.

На душе было гадко, поэтому, дождавшись мамы, рассказала ей и про куртку, и   про гостинцы для Кати, которые Ольга не смогла купить из-за того, что на похороны ушли все деньги.

— Да что она такое говорит? —  удивилась мама. —   Анатолий Иванович сорок лет на вагоноремонтном отработал, заслуженный человек был, рационализатор. Предприятие крупное, богатое. На похороны от профсоюза тысячу рублей принесли, при мне Ольге отдали. Потом ещё цветы привозили, венки. Памятник тоже завод поставит.

Папе мы решили ничего не рассказывать: у него в техникуме забот и проблем хватает, зачем лишний раз расстраивать.

У свекрови я больше не была. Накануне отъезда позвонила Ольге, немного поговорили. Ольга попросила написать, как доехали, я обещала, после чего мы распрощались.

10

К седьмому ноября я не посылала поздравительных открыток: как-то не    чувствовала, что это праздник. Просто  любила два лишних выходных  среди хмурых туч, дождей, холодного ветра и слякоти. Впрочем, не раз бывало, что к октябрьским праздникам у нас ложился снег.

С Новым годом поздравили  всех: и родственников, и друзей.  Из семьи мужа никто не прислал ответного поздравления. Свекровь после смерти Андрея нам не писала, с её дочерью Верой  так и не получилось подружиться: старшая золовка считала меня слишком молодой, а следовательно, легкомысленной и плохой хозяйкой, при редких встречах пыталась поучать. Другая золовка — Ольга, дочь свёкра,  писала нам после смерти Андрея даже чаще, чем при его жизни, Катюше к дню рождения присылала подарки.  Её молчание насторожило.

К Международному женскому дню разослали два десятка открыток, поздравили и свекровь, и Веру с дочерью, и Ольгу. И снова в ответ молчание. Впрочем, особо огорчаться мне было некогда: в нашей с Катей тихой, размеренной жизни стали происходить события.

В конце зимы мне предложили занять  должность методиста. С детьми разлучаться было жаль, но я понимала, что за планами, за сценариями праздников все обращаются ко мне  и на эту новую должность я подхожу лучше других. Зарплата выше не намного, но рабочий день методиста с 9 часов, а первая смена воспитателя начинается в 7.00. Катя осенью пойдёт в школу, так что, работая методистом,  я буду прекрасно успевать собрать её,  накормить,   проводить в школу, а во время обеденного перерыва заберу из школы и приведу  к себе в садик.

Весной, причёсываясь, одеваясь перед зеркалом,  сделала удивительное открытие: в двадцать семь выгляжу лучше, чем в девятнадцать или двадцать. Фигурой я могла гордиться: даже после родов не прибавила ни килограмма — ладненькая-складненькая, как говорил когда-то Андрей. О своём лице  была не очень высокого мнения: лицо как лицо, нормальное, среднее.  Конечно, с годами поняла, какая причёска больше идёт, какой цвет помады. Перестала коротко стричь и портить химической завивкой  густые пепельно-русые волосы: длинные и прямые, они были очень хороши. То, что при довольно светлых волосах у меня черные брови и ресницы, — тоже достоинство. Вглядываясь в своё отражение,  видела, что всё моё осталось моим, но в то же время я стала значительно красивее.

Открытием, разумеется, ни с кем не делилась. Но заинтересованные взгляды незнакомых мужчин его подтверждали.

Освоившись на новой должности, решила приняться за квартиру: обои выцвели, а кое-где были раскрашены по своему вкусу маленькой Катей. Дочка подросла, рисовать на стенах больше не будет,  обещала помогать в ремонте. Клеить обои оказалось не так просто, но тут и советом, и делом помогли Артак, Иван Шевчук, другие соседи. С покраской дверей справилась сама. А когда моя коллега с семьёй уехала в отпуск, мы с Катей поселились ненадолго в её квартире, а в своей выкрасили полы.

После майских праздников неожиданно пришло письмо от Ольги. То, что она писала, даже не поразило — повергло в шок: пятнадцатого марта умерла свекровь. Так почему же мне пишут об этом только сейчас? Конечно, прилететь на похороны я бы не успела, но ведь можно было хотя бы сообщить. И почему пишет Ольга, дочь свёкра? Ведь есть же Вера, родная дочь свекрови?

Начала письмо родителям, но передумала: письмо будет идти  долго. Утром отправила телеграмму: «Ольга сообщила, что свекровь умерла 15 марта.  Вы тоже не знали об этом?  Что у них там случилось?  Узнайте».

Через день родители ответили: «Мы ничего не знали. Постараемся узнать и напишем подробно».

Письмо пришло дней через десять. Писала мама. В ближайший свой выходной она побывала в доме свёкра и свекрови. В нём теперь живут другие люди: купили около месяца назад. Ни к Ольге, ни к Вере мои родители за разъяснениями не обратились: сами всё поняли. Хороший кирпичный дом в черте города стоил дорого. В доме родителей Андрея семь комнат, холодная вода, газовая плита и газовая колонка, ванная, туалет. Плюс участок двадцать соток. Плюс ухоженный плодоносящий сад. Их дом стоил очень дорого. Наследников сначала было трое: Вера, Ольга и Андрей. После смерти Андрея его долю наследовала Катя. Но это, если по совести и по справедливости. Очевидно, Ольга и Вера решили вопрос с домом по-своему.  Как именно, нам не очень хотелось знать.

11

Перед отпуском позвала дочку в магазин, купить «подарки от папы».

— Папа не приедет, только деньги нам будет присылать? — спросила Катя.

— Не приедет, — согласилась я. — А тебе бабушка Сима  говорила, что папа не приедет?

— Да, — кивнула дочка, натягивая гольфики.

— А когда она говорила?

— Давно, — подумав с полминуты, ответила Катя, застёгивая сандалики.

В отпуск на этот раз поехали летом. Дочке я, как сумела, объяснила, что бабушка Сима была уже старенькая, болела, а теперь бабушки Симы нет: она умерла. Дедушки Толи тоже нет. Поэтому нам теперь не к кому ходить в гости. Про Ольгу и Веру не упоминала, а Катя и не спрашивала.

Папа сразу сказал, что у родственников мужа ноги моей больше не должно быть. Да я и не собиралась идти к золовкам. Умом, конечно, понимала, что они отобрали у Кати её часть наследства. Но важнее для меня было чувство обиды. Свёкор, построивший дом, вырастивший сад,  ни за что не позволил бы отнять у маленькой внучки её законную долю. Свекровь после смерти Андрея, как мне казалось, была не совсем в своём уме. Этим, наверное, воспользовались золовки, а потом поспешили продать дом и  поделили деньги.

В Воронеже мы с Катей зажили отпускной жизнью: парки, пляж, кино. В «Пролетарии» на стерео фильме «На златом крыльце сидели» нашим соседом оказался Саша Власов — когда-то инструктор райкома, где мне часто приходилось бывать по комсомольским делам. Над его четырёхлетним сынишкой Стасиком  Катя тут же взяла шефство: ей нравилось быть старшей.

После фильма погуляли. Саша знал, что у меня погиб муж. Рассказал, что   с женой давно не живут вместе и, скорее всего, разведутся. Он работает в художественной школе, преподаёт рисунок, месяц был на шабашке в Аннинском районе, заработал четыреста пятьдесят рублей, сотню оставил себе, остальные отдал жене.

Мы договорились встретиться завтра у памятника Петру, погулять с детьми, поговорить. И Катя, и Стасик были этому рады.

Я почти не рассказывала о своей жизни, больше слушала Сашу. Женился он шесть лет назад на дочери директора института усовершенствования учителей, тогда студентке. Окончив пединститут, она родила сына и три года сидела с ребёнком, только год назад стала работать, и сразу методистом в РОНО — папа пристроил. Жили сначала с её родителями, потом  снимали комнату у пожилой женщины — сторожа художественной школы. У бабуси с ранней весны до поздней осени дача, зимой воспитание внуков, так что видели они её редко.

По словам Саши, жена ничего не умела и не хотела делать по хозяйству, даже в съёмную квартиру  тёща приходила стирать-убирать-готовить. Потом жена ушла к маме с папой, а Саша в тридцать два года возвращаться под присмотр тестя и тёщи не захотел. Живёт со своими родителями, отдыхает после шабашки, много времени проводит с сыном.

Каждое утро стали вместе гулять: дети находили себе забавы,  мы разговаривали. Потом Саша предложил нарисовать мой портрет и пригласил в квартиру  друга, уехавшего отдыхать на море, оставившего ему ключи и поручившего поливать цветы.  Цветов в квартире не наблюдалось, зато на журнальном столике  ожидала бутылка  «Алиготе» и коробка конфет.

Мы стали встречаться дважды в день: по утрам водили детей в парк, на речку, а по вечерам в чужой квартире я позировала, а Саша рисовал.  Рисовать у него получалось недолго: полчаса от силы.

Нравился ли мне Саша? А покажите  мне девушку от шестнадцати и старше, которой бы не понравился высокий,  мускулистый красавец, дочерна загоревший на шабашке и сияющий белозубой улыбкой. Балагур и острослов. Да ещё и художник.

Недели через две стала понимать, что  его непрерывные рассказы о жене —   перебор. Зачем мне знать, на сколько килограммов она поправилась? Какое мне дело до того, умеет или не умеет она готовить?  А что если  яичница,  постоянно у неё подгорающая,  — вообще Сашина выдумка? И эти постоянные комплименты, ласковые прозвища — «котёночек», «девочка моя», «заинька»…  Кажется, я влипла в роман с самым настоящим ловеласом.  А его ослепительная улыбка уже  снится. Мысленно перечислив всё, что стало настораживать в Саше, не пошла на очередное свидание. Трубку телефона решила не брать,  родителям сказала, если спросит мужской голос, ответить, что я уехала.

На следующий день мужской голос позвонил.  «А её уже нет в Воронеже», — ответил папа.  Кто звонил:  Саша или двоюродный брат Риты, в этот мой  приезд вдруг начавший настойчиво ухаживать за мной,  так и не узнала.

Последние дни перед отъездом провела в беседах с Ритой и Ириной. Их, честно говоря, очень подвинул Саша, и они уже начали на меня обижаться.

Ирина теперь мало общалась с Нинкой. И потому, что та почти всё время проводила в деревне, и потому, что Нинка на неё обиделась. Ира посоветовала заняться подготовкой детей к школе: даже старший — Лёша — не  знает букв, а ему скоро семь. 

— Ничего страшного, —  ответила Нинка, — в школе научат. Я тоже, когда в первый класс пошла, букв не знала. И не пропала, как видишь.

Ирине очень хотелось сказать соседке, что та восемь лет числилась в институте, но так и не смогла его закончить, но она сдержалась.  Это могло спровоцировать настоящую ссору. Нинка считала себя умеющей жить, обеспеченной, счастливой в браке. Она ни дня нигде, кроме своего деревенского хозяйства, не работала, но имела и дублёнку, и французские духи, и множество дорогой косметики. Не считая «Жигулей», большого дома в деревне и всего прочего.

12

За два дня до конца отпуска были дома. Отдыхали, привыкая к другому часовому поясу, убирали в квартире, такой похорошевшей после ремонта. Наши соседи Гаспаряны приехали на день позже. Привезли медовые ереванские персики, сушёные абрикосы, смугло-янтарные, необыкновенно ароматные,   шоколадных зайцев и медвежат, от которых Катя пришла в восторг. В Воронеже с продуктами было не очень, поэтому гостинцы для друзей мы купили в Москве: в камере хранения на Павелецком вокзале оставили вещи и пробежались по окрестным магазинам. Нужно было видеть саркастические взгляды, которыми одаривали москвичи, когда я пробивала в кассе восемь коробок зефира в шоколаде и два килограмма трюфелей. Интересная, однако,    история получалась: в Воронеже, во Владивостоке люди работали не меньше и не хуже, чем в Москве, а купить своим детям хороших конфет не могли — хорошие конфеты кушали столичные жители.

Вечером зашёл Гаспарян, расположился в кресле со словами: «Я пришёл тебя повоспитывать».

— Валяй! —  согласилась я, подавая ему кружку компота.

— Ты Шевчука видела? — спросил гость, устраивая кружку на подлокотнике кресла.

— Нет ещё. Он давно приехал?

— Он приехал давно и приехал один. В общем, он развёлся с женой. Я свою Ангинэ повоспитывал и к тебе пришёл с тем же. Увидите — не расспрашивайте, не лезьте в душу, когда захочет, сам расскажет.

— Переживает, — понимающе кивнула я.

— Ваня уже всё пережил и теперь радуется, — каким-то странным тоном заметил гость.

— Чему радуется? —  не поняла я.

— Радуется, что со своей стервой расплевался.

— Почему стервой?

— Как заслуживает. Понимаешь: ты —  человек, моя Ангинэ — человек, Лена — человек, а Ване досталась стерва.

— А в лицо Элле ты бы мог сказать то, что говоришь за спиной?

— Сказал бы, если бы встретил. Ты сама-то когда её в последний раз видела?

— Весной,  кажется, — неуверенно протянула я.

— Или зимой, — подсказал Артак.

—  Ну да, скорее всего, зимой.

—  Она в середине декабря уехала, к Новому году, как обещала, не вернулась, а весной подала на развод. Ваня в отпуске сначала в Ленинград полетел, развод оформил, а потом уже к матери. Вот так-то.

Ну и дела! А я-то считала, что у Шевчуков большая и светлая любовь. Мысли  приняли новое направление, что уже само по себе было неплохо: стала меньше  вспоминаться история с Сашей, которой теперь стыдилась. То, что  он  бабник, можно было понять почти сразу, если бы только хотелось это понимать. И как же хорошо, что я не болтлива: никто и не подозревает о моём  скороспелом   романе.   

Через пару дней столкнулись с Иваном у подъезда. Я поздоровалась и после нескольких малозначительных слов поспешила домой: Артак сказал, что не надо лезть к человеку в душу, значит, не надо. Хотя мне показалось, что Иван был настроен поговорить.  Осенью встречались с ним  несколько раз, обсуждали   Катину  учёбу. Я контролировала каждое своё слово, чтобы Иван не подумал, что  хочу у него что-то выведать.

Приближалась зима, стало подмораживать, иногда перепадал снежок. Воскресным утром гуляли с дочкой во дворе, когда из подъезда вышел Иван: собрался в гастроном за продуктами на всю неделю.

— На чай не догадаетесь пригласить? — полушутливо спросил он у нас с Катей. 

— Ой, да приходи, дядь Вань! Мы вчера печеньев напекли, — радостно выпалила дочка, прежде чем я успела что-нибудь  сообразить.

Иван вопросительно смотрел на меня. Пришлось улыбнуться и сказать, что   будем его ждать.

В этот вечер Иван больше играл с Катей.  О бывшей жене заговорил сам. От их знакомства до свадьбы прошло четыре года. Поехал в отпуске в Ленинград, увидел в Эрмитаже красивую девушку-экскурсовода, познакомился, стали встречаться. Служил тогда в Белоруссии, куда и позвал Эллу. Она не сказала ни «да» ни «нет». Переписывались, зимой вырвался на пару дней в Ленинград: опять ни «да» ни «нет». Летом направили в Афганистан. Эллу не забыл, писал, она отвечала. После двух лет в Афганистане и переподготовки в Липецке получил направление в Приморский край. В отпуске помчался к  Элле,  она так и не поступила в аспирантуру и начала склоняться к тому, чтобы принять его предложение.  Через год расписались в Ленинграде, съездили к его родственникам, прилетели сюда, к месту службы Ивана — он был счастлив.  Работы по специальности для Эллы, конечно, не нашлось, она скучала, но   надеялась, что Ивана скоро  направят служить в ГДР или в какую-нибудь другую социалистическую страну. А пока раз в два-три месяца просилась к маме и папе. Отдавал жене почти все деньги, оставляя себе на самое необходимое, и провожал в Ленинград.

Прошёл год, и после отпуска, проведённого у её родителей, Элла начала требовать, чтобы Иван добивался перевода за границу: он был в Афганистане, у него есть награды, он заслужил.

В этом месте рассказа я, не сдержавшись, перебила: «Награды?» —   знала ведь только об одной — ордене Красной Звезды. Иван смутился, замялся,   но под моим нажимом ответил, что есть ещё Боевое Красное Знамя.

Второй год их с Эллой совместной жизни состоял из ссор и примирений, у родителей  она проводила больше времени, чем с мужем. Много денег уходило на билеты, Элла злилась, когда видела хорошие вещи и не могла их купить. В отпуске отказалась ехать к родным Ивана, сказала, что такое захолустье, как его родная Буратиновка,  достаточно увидеть один раз в жизни, а она уже увидела.

Слова, которыми Иван завершил свой на удивление мало  эмоциональный рассказ, стали для меня откровением: «У таких, как она, в жизни  единственная цель:  продать себя как можно дороже».

13.

В конце декабря грипповали с Катей, так ослабели,  что тридцать первого не дождались полуночи: посидели немного у Новичихиных  и пошли домой спать.  Праздновали мы тихо: считали, что Шевчуку, пережившему крах   семейной жизни,  не до шумных компаний.

Едва вышла на работу, как на больничном оказалась заведующая: сломала ногу. Полтора месяца мне пришлось исполнять её обязанности, и это было очень  нелёгкое время. Разом свалились дела, о которых  и понятия не имела: питание, прививки, множество бумаг, проверки СЭС. Вот тогда и почувствовала себя   не Юлей, а Юлией Алексеевной — взрослой женщиной на серьёзной работе.

В мартовский солнечный и уже по-настоящему весенний день Иван  попросил  разрешения прийти к нам в выходной. Я поулыбалась, покивала и поспешила домой: Катя была одна.

В воскресенье  напекла  пирогов: большой  с капустой и маленькие с печёнкой. Гость выглядел таким напряжённым, что поначалу испугалась: не случилось ли чего. Потом он разговорился, но, как и в первый свой визит, больше играл с Катей. В начале десятого дочка заснула, я погасила в комнате свет, и мы с Иваном продолжили тихий разговор в кухне.

— А ведь у меня к тебе дело, — сказал он и замолчал.

— Чем могу — помогу, — ответила я, заинтригованная.

— Правда? Тогда слушай. Всю оставшуюся жизнь я хотел бы прожить с тобой. Что ты думаешь по этому поводу?

Очевидно, выражение моего лица стало столь ошеломлённым, что Иван тревожно спросил: «Я что-то не то  сказал?»

Расположение к гостю мгновенно улетучилось,  и пришла мысль, что вот сейчас, поздно вечером, он выйдет из моей квартиры  и встретит кого-то в подъезде, и пойдут слухи… 

Иван встал и начал прощаться. Уже успев немного сориентироваться, я сказала ему какие-то  слова, даже улыбнулась, и проводила.

Закрыв дверь, замерла, прислушиваясь. Подъехал лифт. Хоть до этого додумался дурак Ванька: не пошёл пешком с восьмого этажа на первый.  Завтра понедельник, и в подъезде тишина. Будем считать, что никто из соседей не видел, как от меня в начале одиннадцатого вышел гость. После всего услышанного о муже от посторонних людей даже мысль о том, что моё имя снова  будут трепать в сплетнях, казалась нестерпимой.

Подогрела чайник и,  поглощая один за другим пирожки, стала размышлять. 

С чего это я так взъелась на Шевчука? Он, по сути, сделал мне предложение: всю оставшуюся жизнь хочет прожить со мной.  На словах я и для  Саши была «любимая девочка». А на деле — без словесных рюшечек-оборочек — есть свободная квартира, отпуск…  Как можно не воспользоваться моментом и не прокрутить очередной роман?  Да ещё Юрка, двоюродный брат Риты — давно и прочно женатый (плюс двое детей) майор милиции. Чуть насмерть не зазвонил меня в отпуске: всё пытался свидание назначить. А потом  припёрся без приглашения с тортом и огромным пакетом яблок из собственного сада.  Аргумент привёл убийственный: «Ты же всё равно будешь искать кого-нибудь для здоровья. Почему этим кем-нибудь не могу быть я?»

На следующий день на работе меня позвали к телефону. Звонил Иван:  был по делам в штабе. Клялся, что совсем не заметил, как пролетело время у нас в гостях, а когда вернулся домой, увидел, что уже одиннадцатый час, и ужаснулся.  «Выходит, я мог скомпрометировать женщину, не подававшую ни малейшего повода, — заключил он, и в этих, вроде бы, шутливо сказанных словах  я уловила нотки тревоги. — Когда и каким образом можно будет  реабилитироваться?» Ответила вполне дружелюбно, что не раньше следующих выходных, и в трубке услышала облегчённый вздох: Шевчук обрадовался.

Занятая работой, Катиной учёбой, домашними делами, а когда их переделаю, письмами родителям и подругам, старалась не задумываться об Иване, откладывая такие мысли на потом. Он просто мой знакомый, хороший  человек. Но не больше.

Так прошла неделя.

В следующее воскресенье Иван зашёл к нам утром, позвал гулять. Погуляли немного: дождик прогнал. Я сделала вид, что не замечаю выразительных взглядов и в гости не позвала. Вспомнился опять Саша с его «заинькой», «кисонькой», а разозлилась на Ивана: засядет  на весь вечер, а мне интереснее с Ангинэ поболтать, чем с ним.

Накануне майских праздников Катя играла с детьми, Ангинэ пошла в магазин, поручив мне Тигранчика, а Иван, увидев это из окна, поспешил во двор.

— Тебе нечего мне сказать? — спросил он, глядя в сторону, на бегающих ребятишек.

Я пожала плечами.

— Давай попробуем для начала подружиться, — предложил Иван.

— Можно, — согласилась я, усаживая Тигранчика на велосипед и краем глаза наблюдая за Катей.

— Я поспешил в тот раз, — продолжал Иван, поднимая голову и показывая взглядом на мои окна, — не подумал, что  буду выглядеть странно: абсолютно чужой человек, ни с того, ни с сего...

Очевидно, надо было что-то сказать, но в голову ничего не приходило.

Иван позвал к себе хоть на несколько минут: посмотреть, как он живёт. Дождались Ангинэ и, оставив детей под её наблюдением, поднялись в его квартиру.

Я заходила к Ивану раза два, ещё до его женитьбы, и поразилась тому, что  ничего не изменилось. Обои в блеклых васильках — такие были в каждой квартире, когда мы только вселились в новый дом; шкаф, две книжные полки, диван, стол, четыре стула, тумбочка и небольшой  телевизор.  Голубые шторы, те самые, которые мы с Наташей подшивали  вручную: швейной машинки ни у кого из знакомых не оказалось. Только шторы сильно выгорели, из голубых стали белёсыми.

Иван говорил  что-то, я, не вслушиваясь, механически кивала, думая своё. Где здесь женская рука, где хоть след присутствия Эллы — законной жены и боевой подруги?  Ведь она нигде не работала, не имела детей. Неужели даже пару домашних цветков посадить поленилась? И эти голые стены...

Повернувшись,  встретилась взглядом с Иваном. «Я был для неё запасным аэродромом, — отвечая на мой безмолвный вопрос, сказал он. — И временным, как оказалось».

«И денег у тебя ни на что, кроме билетов до Ленинграда и тряпок для Эллы,  не оставалось», — это я подумала, но не сказала, только легонько погладила Ивана по плечу. Он  прижался щекой к моей руке, постоял так несколько мгновений, а потом сказал: «Ну, пойдём во двор скорее, а то ещё насочиняют чего-нибудь...»

В июне мы тихо  расписались. В отпуск поехали уже мужем и женой.

14

Я была абсолютно уверена, что мои родители примут Ивана как родного: они люди одной с ним крови — серьёзные, прямые, ответственные. Конечно, я   писала им, что вышла замуж. Конечно, они хотели поскорее увидеть зятя и  по поводу нашего приезда закатили пир на весь мир. Через полчаса после знакомства папа и муж уже беседовали о чём-то серьёзном, забыв о налитых рюмках и гостях за столом.

После обеда Иван сказал, что хочет сходить на кладбище. Я собиралась обязательно проведать могилы  родных, но не в день приезда. Иван очень просил, и оставив Катю с родителями, мы пошли. Цветы купили по дороге: старушка продавала у гастронома  крупные садовые ромашки, расставив их в бидончики с водой.

Могила Андрея была убрана.  Я налила воды в бутылку с отпиленным горлышком (свёкор наделал на заводе таких «ваз» из бутылок от шампанского, потому что банки с могил пропадали), поставила восемь ромашек.

Разгибаясь, взглянула на портрет, и на мгновение, на один самый короткий  миг мне показалось, что Андрей улыбнулся — ветер качал деревья на старом кладбище, и по блестящей поверхности памятника скользили кружевные тени. Перевела взгляд на Ивана: его загорелое, неподвижно-суровое лицо походило  на скульптуру.

«Ты бабушку ещё хотела проведать», — напомнил он. Я кивнула, взяла оставшиеся цветы и пошла по дорожке, успев заметить благодарный взгляд мужа.

От бабушки свернула влево: здесь недалеко похоронена Анна Тихоновна — моя учительница математики. После ливня с бурей, о котором  писали родители, на её могиле ещё никто не был: валялись обломанные  ветки,  листья. Я их собрала, потом сорвала с куста несколько засохших роз. Посидела  немного на скамеечке и медленно пошла обратно.

К могиле Андрея подходила с другой стороны. В промежутки между кустами  видела Ивана, стоящего спиной ко мне и лицом к памятнику.  Прошла ещё несколько шагов, и показалось, что Иван что-то тихо сказал. Невидимая за кустом туи, остановилась и через минуту  услышала: «Прости, старлей...» Стало не по себе, будто подслушала чужой разговор. Да так оно и было. Быстро и тихо,  по тропинке, посыпанной мелким белым песочком, побежала к могиле бабушки, и от неё  пошла так,  чтобы муж издалека мог меня увидеть.

Когда подходили к остановке, он сказал: «Вот, прощения попросил у Андрюхи...»

— За что? — не поняла я.

— Да, наверное, за то, что живу...

Перед знакомством с родными мужа немного волновалась: всё-таки вторая жена, да ещё с ребёнком. Но все прошло обыденно, без особых эмоций. Моя новая свекровь Лидия Ивановна, старшая сестра Ивана Галя, её муж и сын оказались людьми спокойными, в их глазах не читалось  излишнего любопытства — это хорошо.

После ужина свекровь подошла ко мне, обняла и сказала тихо, так что слышала только я: «Жалей моего Ваню: он так настрадался».

Иван с Валерой —  мужем Гали — трудились над погребом. В наших местах это  не подпол в доме, а особое строение, снаружи обязательно оштукатуренное и побеленное. Мы с Катей познакомились с городком, потом съездили в Воронеж, снова поехали к Ивану и его родственникам. Путешествовать в «Икарусе» дочке понравились, она не отрывала глаз от окна, задавала вопрос за вопросом. В Бутурлиновке ей тоже нравилось. У свекрови была молоденькая собачка Стеша — беспородная, но красавица необыкновенная: беленькая, пушистая, глазки и носик чёрные. Был и кот Тихон — полосатый, крупный, головастый —  за играми Кати и Стеши он наблюдал с яблони, лишь изредка, в виде исключения позволяя себя погладить.

Зарядили дожди, строительство погреба пришлось на время прекратить, и   мы вернулись в Воронеж. Ирина пошла в отпуск, Николай  был у родителей  (они теперь ездили каждый к своим родственникам: она в Семилуки,  он в Павловск и Гаврильск — вместе не ездили), и я решила познакомить мужа с подругой. Из Москвы мы привезли много всего вкусного, из Бутурлиновки груш и слив, я нажарила блинчиков, нафаршировала их яблоками — сладкий стол был готов.

Что Иринка в любом разговоре пытается быть «первой скрипкой», я знала и относилась к этому спокойно. Немного настораживало, что она терялась в разговорах с мужчинами (мой папа  не в счёт: он пожилой и почти родственник), от неуверенности начинала нести всякую чушь.  Термин «фрустрация» не совсем подходил к такому состоянию, но то, что подруга испытывает психологический дискомфорт именно в разговорах с мужчинами, для меня было очевидно.

На этот раз Иринка превзошла себя: быстро, напористо, чуть ли не криком начала толковать моему мужу, какие перегрузки испытывают лётчики при сверхзвуковых скоростях. Я понимала, что она изо вех сил старается показаться Ивану умной, начитанной.  Но какие взгляды бросал  мне муж!..

Дожди прекратились, Иван уехал к матери, а Ира позвала меня к себе:  хотела многое порассказать. В квартиру к ней я не заходила  лет шесть-семь  и была поражена беспорядком. Мне довелось пожить в общежитии, да и в наших  крошечных молодожёнках без кладовки  и нормальной прихожей трудно найти место всему, особенно когда маленькие дети, поэтому к разбросанным вещам я относилась с пониманием. Но у Иринки оказалось  просто грязно. Она жаловалась на мужа, на его придирки и ругань, на то, что Николай всей своей родне говорит, что жена — плохая хозяйка. А у меня перед глазами были её сапоги на шпильке, которые увидела за дверью, — все забрызганные, каблуки облеплены   тополиными почками, стоят в таком виде  с апреля, а на дворе август.

Иван немного стеснялся моих родителей, ему казалось, что он, такой большой, повсюду мешает в тесной хрущёвке. В Бутурлиновке мы ночевали в отдельном маленьком домике — времянке, которую его отец построил когда-то рядом с большим домом. Катюша спала в большом доме. Наши ночи Иван называл «медовыми». В одну из таких ночей он заявил, что очень жалеет упущенного времени, которого не вернёшь: мы могли бы пожениться прошлым летом, но не сделали этого, потеряв год счастья.

— Я на тебя смотрел-смотрел, все глаза проглядел. А ты: «Здравствуй, Ваня», — и повиляла.

— Чем это  повиляла? — возмутилась я. — У меня и привычки такой нет — чем-нибудь вилять.

 — Ладно, — согласился Иван, —  не повиляла, а побежала. И такая серьёзная.

 — Я тебе улыбалась. Иногда.

— Раз   в  месяц  не  считается, мне надо было каждый день.  «ЗдравствуйВаня», — вот кто ты после этого.

Это «здравствуйВаня» стало нашей семейной поговоркой. Если, занятая мыслями о работе, домашними делами, я не уделяю мужу столько времени, сколько ему хочется, он вздыхает и говорит: «Ну вот, опять: здравствуйВаня». Это означает, что мне надо отвлечься от дел, подойти к нему, обнять и поцеловать.

Наш единственный за всю совместную жизнь разговор об Афганистане  произошёл в той же времянке.  Я видела у Ивана на правой лопатке шрам странной формы, похожий на звезду. Явно след ранения. От разговора на эту тему он долго уклонялся, но наконец сдался. Рассказал коротко, скорее не рассказал, а перечислил факты.

Когда в самолёт грузили раненых, начался обстрел.  Духи с гранатомётами  сумели просочиться незаметно: горы вокруг. Бежал к самолёту и  почувствовал, будто чем-то обожгло лопатку. Решил, что слегка задело по касательной. Взлетели.

С ранеными был врач, он разрезал на Иване рубашку, осмотрел рану, сказал, что там осколок и трещина в кости, перевязал, сделал укол. Предупредил, что боль придётся терпеть: промедол есть, но колоть его  нельзя: от промедола спят. Врач подходил ещё, проверял пульс на шее, делал   уколы. Потом пришёл и сказал, что парнишка с ампутированной ногой, которого тоже  задело осколком, умер: ранение в висок, с таким ранением не живут. Ивану показалось, что врач, сжавший руками голову, повторяет: «Господи! Господи!»

— Ты что: молишься? — крикнул ему Иван.

—  Молился бы, если б умел, — ответил врач.

В Ташкенте Ивана вместе с ранеными отвезли в госпиталь. В обшивке самолёта застряли осколки и пули, члены экипажа выковыривали их ножичками и брали на память, две пули принесли Ивану в госпиталь, но он их потерял. Осколок, который достал и показал  хирург, тоже не стал оставлять: зачем  это  хранить? Шрам вышел такой формы, потому что  кость скрепляли какими-то скобами, а потом эти скобы убирали.

Их ИЛ-18 с носилками для раненых вместо пассажирских кресел улетел без Ивана в Караганду на «регламентные работы», так это называется.

 — Значит, за «звезду» орден Звезды. А Знамя?

 — Да там похоже было, только нам меньше повезло: штурман погиб,— Иван говорил глухо и медленно,  как смертельно уставший человек.

 — А что дальше?

 — Я приказал взлетать.

 — Самолёт может лететь без штурмана?

 — Не может.

 — А кто же был за штурмана?

 — Я.

15

В сентябре дочка стала второклассницей, а я заведующей детским садом:  прежняя заведующая, как принято говорить в таких случаях, пошла на повышение. Иван переселился в нашу с Катей квартиру, только перед полётами ночевал у себя на первом этаже. Свободного времени было совсем мало, и мы   очень ценили тот час вечером, когда могли тихо посидеть рядышком, поговорить.

Иван часто вспоминал своего отца,  вернувшегося с войны инвалидом:   с осколком у самого сердца. Работал счетоводом, был мастером на все руки, построил дом и начал времянку, но не успел: сердце сдало. Ивану было одиннадцать, когда умер отец, Гале — тринадцать. Отец хотел, чтобы дети не разлетелись, когда вырастут, для этого и  строил времянку — маленький домик из двух комнат. Его братья покрыли домик шифером, понемногу доделывали его изнутри, когда удавалось достать что-то из стройматериалов. Достроили времянку уже Иван с Валерой. Галя называла её «гостевым домиком», а всё их хозяйство с домом, садом и огородом — «имением».

Я, собравшись с духом и выбрав время, когда Катя ушла поиграть к подружке, рассказала мужу во всех подробностях о том, как прервались наши отношения с сёстрами Андрея. Мои родители, папина сестра, её сыновья — все считали, что мы с Катей должны навсегда забыть об этих людях. А я чувствовала что-то похожее на вину перед дочкой за то, что не получилось  сохранить отношения с её родственниками.

— Ты их ненавидишь? — спросил Иван.

— Нет, конечно.

— Правильно, потому что ты не делала им зла. Ненавидят других за подлости, которые сами им сделали, а  не за зло, которое от них получили. Поэтому Ольга и Вера тебя ненавидят и не хотят с тобой встречаться. Они физически не смогли выпустить  деньги из рук, украли  их у сироты. Неужели ты думаешь, что они бросятся с распростёртыми объятиями, когда ты придёшь к ним, нагруженная гостинцами?

Я не собиралась идти ни к Вере, ни к Ольге, да ещё нагрузившись гостинцами. Я отдавала себе отчёт, что любую мою попытку восстановить отношения они поймут как требование денег. Я заставила себя понять, что эти деньги для них дороже осиротевшей племянницы, дороже памяти брата, дороже совести — дороже всего. Но было очень больно за Катю, которую обокрали дважды: отняли не только деньги, но  и двоюродных братьев и сестру.

Я у родителей одна. Родственников с маминой стороны немного: две её  двоюродные сестры, но живут далеко — в Казахстане. У папиной сестры два сына, с которыми я росла. Старший — Костик — врач-окулист, как и его жена. Умные, очень порядочные люди, но у них нет детей и, скорее всего, не будет: обоим уже по тридцать шесть. У младшего — Володи —  маленький сынишка, но отношения в семье не складываются,  Володина жена не общается ни с кем из его родственников, дело явно идёт к разводу. Будет ли у моей дочери, когда она  повзрослеет, родная душа?   Когда не станет бабушки и дедушки, а потом и меня?

Ивана удивило, что от зарплат у нас остаётся немало денег. Прикинули и решили, что летом вполне сможем поехать на юг, и не дикарями, а в дом отдыха. Катя предложила завести отдельный конверт и написать на нём: «деньги на путёвки». Так и сделали.

Меня беспокоил гражданский гардероб мужа, состоявший из нескольких пар джинсов, двух джинсовых и одной замшевой курток. Всё было куплено ещё  в Афганистане и имело весьма потрёпанный вид. Поэтому очередь с торца универмага обрадовала: раз дают с торца, значит, что-то хорошее, вот бы  тёплый свитерок  Ивану ухватить. Оказалось — китайские женские кофты, тонкие, но тёплые, пуховые и расцветки чудесные: небесно-голубые, сиреневые, бирюзовые. Поставила в очередь Катю, а сама с её портфелем и сменной обувью побежала домой за деньгами. В руки давали по две кофты, но у нас-то с Катей четыре руки. Взяли мне, маме, свекрови и Гале. Если поспешить и отправить посылки завтра-послезавтра, то к новому году они точно придут.

Дома дочка разложила покупки на диване и любовалась. Едва Иван переступил порог, радостно затрещала о том, как мы стояли в очереди, и как выбирали кофточки,  и какого цвета кому кофточку выбрали. Муж гладил её по головке и смотрел на меня   растерянным взглядом.

После ужина, когда Катя пошла в  комнату собирать портфель на завтра, Иван прижал мои руки к своему лицу и тихо сказал:

— Юлька, родная, я, наверное, заплачу. Бывшая до такого никогда бы и не додумалась:  стоять в очереди на морозе за подарками моей матери и сестре.

По родителям, если честно, я сильно скучала. Их письма были радостью. Интересно рассказывала о своей жизни свекровь: как снимали последние яблоки, как по утрам опускались такие сильные туманы, что с крыльца было ворот не разглядеть, как Тихон подружился с рыжей кошечкой и приводит её в гости, угощает из своей миски.  Но одно письмо от родителей — получили его в середине декабря — надолго расстроило и навсегда отпечаталось в памяти.

Мама писала, что умер сосед из шестьдесят седьмой квартиры — дядя Вася   Зуев, отец Юрки, убитого несколько лет назад в пьяной драке. Дядя Вася сильно пил, и причиной смерти стало «острое отравление этиловым спиртом».  У его жены Тамары не нашлось  денег даже на телеграмму в Норильск, куда после кулинарного училища завербовалась их дочь Марина, чтобы не видеть пьянок и драк отца.

Мама отправила телеграмму Марине, а потом зашла к знакомым в первый, второй и третий подъезды, рассказала о том, что случилось у Зуевых, и женщины отправились по соседям, чтобы собрать денег на похороны. В нашем подъезде деньги собирала дочь дяди Гриши Кира. Давали и по пять, и по десять рублей. В семьдесят восьмой дверь не открыли, хотя Кира звонила несколько раз и слышала, что в квартире работает телевизор и разговаривают дети. Поздно вечером дядя Гриша встретил возле дома мужа Нинки Виктора, тот выслушал его, достал из бумажника и дал три рубля.

Оказалось, что дядю Васю уже давно уволили из ЖЭКа, а две недели назад он пропил ковёр: Тамара пришла утром после ночной смены и увидела голую стену. Она показала соседкам синяки на плечах и на груди: три дня назад муж сильно избил её.

Собранных  денег хватило на простой гроб и костюм, в котором похоронили дядю Васю. Для поминок  всё принесли соседи: картошку, соленья, компоты. Полина Ивановна напекла блинов, муж Ирины Николай достал мороженой рыбы, мама её пожарила. Много помогала Ира: готовила,  накрывала на стол, мыла посуду, тоже соседскую.

На следующий день после похорон Тамара получила телеграмму от дочери. В  Норильске бушевала пурга, и Марина не смогла вылететь, но она обещала  летом  вернуться к матери.

Выплыла картина из раннего детства. Поздним вечером к нам прибежала плачущая Тамара с  грудной Маринкой на руках, рядом перепуганный Юрка:  пьяный дядя Вася избил их и выгнал из дома. Родители уложили Тамару с детьми на диване, а себе из шуб, пальто, одеял устроили постель на полу.  Тамара ночевала и в шестьдесят пятой, и в семьдесят седьмой, и ещё у кого-то. Соседи говорили, что  дядя Вася «гоняет» их, как напьётся. Вспоминала и его, и Юрку, быстро спившегося, опустившегося, так нелепо и страшно погибшего.

Когда пришёл муж, прочитала ему письмо, рассказала, что знала, о своих воронежских соседях Зуевых. Иван качал головой, мрачнел. Ему, как и мне, такая жизнь казалась дикой и  непонятной.  

Весной Ивану присвоили звание майора.  Вскоре Артак получил направление в академию — Гаспаряны уезжали в Москву.  Расставание  было тяжелым: мы с Ангинэ давно уже стали как сёстры.  Вслед за Гаспарянами пришла и наша очередь паковать вещи: Ивана переводили  в ГДР.

16

Второго июля мы с Катей вылетели из Владивостока в Москву, Иван остался, чтобы  погрузить и отправить контейнер с мебелью и вещами.

В воронежском доме ожидало много новостей, о которых поспешила рассказать мама.  Во-первых, из Норильска приехала Марина, дочь дяди Васи, умершего зимой. Она весьма недружелюбно настроена к соседям. Полина Ивановна слышала, как Марина отчитывала свою мать за то, что «как нищенка, побиралась отцу на похороны». Мама отдала Тамаре два своих летних платья (оказывается, дядя Вася пропил и новые босоножки жены, и несколько отрезов, и песцовую шапку), Тамара, наверное, сказала об этом дочери, и теперь Маринка с мамой здоровается сквозь зубы. Ещё в трёхкомнатную квартиру переехал  дядя Гриша с семейством: с женой, тёщей и дочерью. Теперь в шестьдесят шестой живут молодые: он, она и мальчик лет четырёх. Утром все вместе садятся в машину, поздно вечером возвращаются. С соседями знакомиться не спешат, и даже как их зовут,  никто пока не знает.

Вечером я пошла к  Ирине с гостинцами. «Через порог не дают»,  — сказала она и вышла из квартиры, неслышно притворив за собой дверь. Николай завтра уезжает  к родителям, Ирина проводит его и придёт ко мне, у неё много чего случилось, и она очень ждала меня, чтобы рассказать.

Новости подруги не порадовали. В мае Николай вернулся домой во втором часу ночи без часов, без денег и босиком. Был настолько пьян, что свалился в коридоре и тут же захрапел. Утром ничего не помнил, даже того, куда делись новые югославские туфли. Хорошо ещё, что не заболел. Иринка заплакала и, взяв с меня слово никому не говорить об этом, рассказала вторую историю. Осенью пьяного Николая избили и сняли с него кожаную куртку. Обращаться в милицию не имело смысла: он не помнил, ни где это произошло, ни кто его бил. Заболел бронхитом, две недели просидел на больничном, Ира колола ему антибиотики.

Последний месяц Николай ни разу не пришёл с работы пьяным, только перед выходными покупает бутылку портвейна или пива трёхлитровую банку.

Просто в голову не укладывалось, что добродушный толстяк Николай может  напиваться до такого состояния. И как он ведёт себя дома, если Ирина до дрожи боится его пьяного?

Успокоившись, она перешла к любимой теме:  соседи. Повинилась, что на днях, увидев Маринку, курящую у подъезда, и не успев подумать, выпалила: «Ой, а ты куришь?»

— Я же не в институте работаю — в столовке. У нас это нормально, — ответила Маринка.

Нинкину семью Ира тоже не обошла стороной, клялась и божилась, что Витька   гуляет: она несколько раз видела в его машине женщину, когда Нинка была в деревне.

— Ну, может, это его сестра? — попыталась возразить я.

— Какая сестра! Его сестре под пятьдесят: она старше Витьки на пять лет, Витька старше Нинки на восемь лет, а Нинке тридцать пять. Там молодая женщина сидела!

— Может, племянница?

— У Витькиной сестры сын, он  сейчас в армии!

Спорить с Иринкой насчёт соседей бесполезно: у неё есть ответ на каждое возражение. А разговор нравился мне всё меньше. Я представляла себе, что она с тем же жаром рассказывает кому-то про меня, про Ивана, про моих родственников, и радость от встречи с подругой  улетучивалась.

Через день поздно вечером к нам прибежала расстроенная Полина Ивановна. Она ожидает в гости дочь с семьёй и взяла у Ирины на время раскладушку.  Решила проверить, хорошо ли раскладывается, и  увидела двух огромных, с ноготь, клопов. Мгновенно собрала и отнесла назад, сказала про клопов, хотела посоветовать, как с ними бороться, но Ирина закричала, что  у Полины Ивановны галлюцинации, забрала раскладушку и захлопнула дверь.

Папа обычно не принимает участия в разговорах мамы с соседками, но, услышав про клопов, тут же подошёл. Полина Ивановна вспоминала, какое  множество клопов было в доме, куда их с матерью поселили во время эвакуации, спать не давали, поедом ели. Мама волновалась, что они могут расползтись по другим квартирам, а бороться с клопами очень тяжело, она помнит, что в Казахстане, тоже в эвакуации, их гнёзда выжигали свечками. Я видела клопов только на картинках в учебнике зоологии, но, глядя на расстроенных родителей,  заволновалась. Папа сказал, что мне не надо ходить к Ирине, а, если зайду,  стоять в центре комнаты, не садиться: клопы прячутся в одежде и таким образом их можно принести к себе домой.

Мама усадила Полину Ивановну пить чай, папа пытался рассказывать смешные истории, но их разговор постоянно возвращался к Ирине и клопам. Как молодая, образованная женщина может так запустить своё жильё? Как Николай терпит беспорядок и тараканов, да ещё и клопов в придачу? Катя уже спала, поэтому обсуждали Ирину долго и эмоционально, а Николаю сочувствовали.

Для себя я не могла решить, кого — Ирину или Николая — считать правым, а кого виноватым. Я знала об их семейной жизни больше, чем другие соседи, может быть, именно поэтому не могла прийти ни к какому выводу. Как можно по нескольким случаям из чужой жизни, понять и оценить эту чужую жизнь? Через две точки проводится прямая. По трём точкам строится плоскость.  Но жизнь человеческая так многомерна и многогранна...  

У подъезда встретила Марину, её взгляд  буквально кричал: не приближайся ко мне! Я поздоровалась и, не притормозив, поспешила дальше.  Кажется, Маринке понравилось, что я не стала  заводить  разговора, она даже слегка улыбнулась. Неуютно ей, неспокойно: любой сосед в курсе всех жизненных проблем её семьи, в курсе всего, что люди стараются скрыть от посторонних.

Каждый день приносил встречи со старыми знакомыми. В гастрономе столкнулась с одноклассником Генкой Лосевым, очень обрадовались друг другу. Родители в соседних домах живут, а мы лет шесть или семь не виделись: я в Приморском крае, он в Воркуте.   Генка рассказывал о своей работе, он шахтёр — такая романтика для меня.

Вдруг мой собеседник замолчал, глядя куда-то поверх моего плеча, потом спросил: «Что это за лахудра такая на нас вылупилась? Щас прямо глаза  из орбит  вылезут!»

Краем глаза  заметила, что у моего подъезда стоит  блондинка с причёской пуделя, я её не знала и только пожала плечами.  Генке блондинка чем-то не понравилась и он продолжил высказываться о ней в своём стиле : «Ну и лахудра! Какой  дурак на ней женился?»

Распрощавшись с одноклассником, пошла домой, занялась обедом. Кухонный стол возле окна, так что, услышав за окном знакомый голос, даже не поняв ещё чей именно,  автоматически подняла глаза. Голос принадлежал Нинке из семьдесят восьмой квартиры, отчитывающей сына, взявшего на руки бездомную кошку. А Нинка и была «лахудрой», так не понравившейся Лосеву. Сколько же лет я её не видела?   Лет десять?

Окно закрывает тюль, поэтому рассматривала Нинку, оставаясь для неё  невидимой. Она  изменилась: поправилась не сильно, но как-то ссутулилась, а живот вперёд торчит. Волосы длинные выбелены до цвета ваты, и много-много кудряшек — настоящий пудель. Брови, ресница, стрелки — всё угольно-чёрное на мучнисто-белом лице, а помада кирпичная. Безвкусица, конечно, но вряд ли шахтёр Генка так хорошо разбирается в макияже.  Нинка отошла подальше, и я поняла, за что Лосев окрестил её «лахудрой»: она  была в узкой, довольно короткой юбке, выставлявшей на всеобщее обозрение  кривые, сходящиеся в коленях ноги.

17

Решили с дочкой проведать родственников Ивана, поехали в Бутурлиновку.  Катю там ждал сюрприз:  чтобы её порадовать, свекровь взяла котёнка — сына Тихона и соседской рыжей кошечки.  Тёма — уменьшенная копия Тихона: такой же крепкий, головастый, полосатый, только полоски огненно-рыжие, как у мамы-кошки. Нас котёнок признал сразу, постоянно устраивался у меня на коленях подремать, бегал за Катей, куда бы она ни пошла. Собачка Стеша тоже обрадовалась нашему приезду, она повзрослела, но всегда была готова поиграть с Катей и Тёмой. Тихон, как и в прошлое лето, снисходительно  наблюдал за ними, лёжа на толстой ветке старой яблони.

Свекрови очень понравилось, что мы приехали не дожидаясь Ивана, сами. На вопросы соседей, она с гордостью отвечала, что у них гости —  невестка с внучкой.  Галя с мужем  встретили нас как родных, их сын Кирилл, хоть и считал себя уже взрослым (ему  четырнадцать), брал Катю с собой в кино, гулял с ней.

Я не умею сидеть сложа руки, поэтому, пока Галя и Валера на работе, занималась вместе со свекровью домашними делами. Поспела малина, и мы собирали её, сидя на удобных низких скамеечках — Валера  сделал их зимой. Свекровь решила, раз варенья в Германию много не увезёшь, малину сушить, чтобы всю зиму у нас был полезный малиновый чай. Собирая ягоду,   рассказывала о своём детстве, о войне, об эвакуации. Слушать её было очень интересно.

В сорок седьмом году свекровь закончила семилетку и поступила, как и мечтала, в медицинское училище. Однако врачи не разрешили учиться,  поставили диагноз «дистрофия»: весила меньше сорока килограммов. Младший брат её матери, служивший в Литве, решил взять племянницу в Вильнюс, чтобы подкормить: в деревне, кроме картошки и голубоватого обрата, ничего не видели — всё молоко сдавали в колхоз. В голодном сорок шестом умер двоюродный братишка свекрови, совсем ещё малыш.

В Вильнюсе  нянчила маленьких сестрёнок, готовила убирала, стирала, а жена дяди Вани Клава — очень хорошая машинистка —  вышла на работу. Печатная машинка была дома, и Клава по вечерам перепечатывала статьи, диссертации — за это хорошо платили. Кое-что из своих вещей она при помощи подруг перешивала на худенькую племянницу, какую-то одежду приносили соседи и знакомые. Так что, приехав с маленьким узелком, свекровь уезжала  с большим чемоданом.  Ела и масло, и ветчину, попробовала шоколад и пирожные, поправилась на семь килограммов (Клава несколько раз водила взвешиваться в поликлинику).

Дяди Вани и Клавы давно уже нет в живых, но свекровь часто вспоминает их со слезами благодарности, дружит с их дочерьми — своими двоюродными сёстрами.

С сентября сорок восьмого она стала учиться в медучилище.  Оказалось, что одета гораздо лучше многих своих однокурсниц. Собираясь фотографироваться, подруги просили у неё платье, или жакет, или белый пуховый платок — подарок дяди Вани. Заканчивая училище, уже считалась красавицей. Как отличница получила распределение в городской роддом, где и проработала акушеркой до пятидесяти пяти лет, работала бы и дальше, да стало подводить зрение.

Нагруженные молодой картошкой, огурцами, зеленью и ягодами вернулись с Катей в Воронеж: через два дня ждали Ивана.

В нашем подъезде, между тем, кипели нешуточные страсти. Тамара, сидя на лавочке вечером, пожаловалась соседям, что с самой весны её по ночам кусают комары. Она осмотрела весь потолок, все углы, где кровососы обычно  отсиживаются днём, несколько раз заставляла лазить Маринку, но ни одного комара они не нашли. Полина Ивановна, не простившая Ирине «галлюцинаций» и захлопнутой перед самым носом двери, выложила в подробностях историю про раскладушку и посоветовала Тамаре  в укромных уголках дивана и кроватей поискать клопов. Тамара с Маринкой перевернули диван и нашли клопа — крупного, сытого.  Их квартира шестьдесят седьмая, Иринина — шестьдесят восьмая, то есть клоп мог легко приползти из соседней квартиры. Наша — семидесятая — на третьем этаже, и стояк другой, но папа с мамой  всё же  тревожились.

Между тем, Полина Ивановна  ухитрилась повоспитывать Ирину косвенным образом. Сидя на лавочке, видела, что та дома, вешает на балконе бельё, и, когда из подъезда вышла Тамара, Полина Ивановна завела разговор про клопов. Простодушная Тамара  рассказывала, что купила два флакона дихлофоса и ждёт, когда у них с Маринкой совпадут выходные, чтобы потравить клопов и заодно тараканов и уехать к родственникам в деревню. Полина Ивановна   вспоминала всякие истории про клопов,  Тамара ей вторила, и громкого  разговора, происходившего прямо у неё под окнами, Ирина не могла не слышать.

В воскресенье утром Полина Ивановна прибежала  с вестью: Ирина  вчера вечером вышла из дома с большой сумкой, скорее всего, поехала  к матери в Семилуки, а возле двери её квартиры ощущается  запах  дихлофоса.  Мама, несмотря на папины протесты, пошла вместе с Полиной Ивановной нюхать Ирину дверь и вернулась удовлетворённая: отравой пахло явственно, может, клопы и выведутся.

В понедельник с московским поездом приезжал Иван, и мы с Катей отправились его встречать. Номера вагона не знали, просто шли вдоль тормозившего состава. И надо же такому случиться, что, прежде чем увидеть  мужа, я увидела его глаза, и столько прочитала в них… Иван поставил сумку и чемодан, обнял меня и выдохнул: «Ну, Юлька, ты, и правда, половина меня:  без тебя ничего не радует...» 

Погуляв денёк по городу и проведав моих родственников, отправились в Бутурлиновку.  В Воронеж вернулись накануне отъезда в Анапу, вышли вечером погулять и встретили Ирину.  Разговор зашёл о Германии, где нам предстояло служить. Ирина вспомнила о дружбе Шиллера и Гёте, потом перескочила на философов: Гегель, Фейербах, Ницше, говорила, как всегда,  громко, напористо — взахлёб. По взглядам и улыбкам мужа я понимала, что беседа его забавляет.  Он подбросил Ирине мысль о Пастернаке, и она с радостью за неё ухватилась: да, Пастернак учился и жил в Германии!..

Кате было обещано мороженое, и,  когда они с Иваном пошли в гастроном,   Ирину мгновенно потускнела. Она поругалась с мужем, но это бы ещё полбеды, а беда в том, что  причиной ссоры стала  Наташа, занявшая сторону отца.

Свекровь и свёкор всегда давали Наташе деньги — по три-пять рублей, к праздникам по десятке. На этот раз из Гаврильска девочка приехала с двадцатипятирублёвой купюрой. Тратила на всякие пустяки. Вчера накупила в аптеке гематогена, накормила всех подружек и сама наелась так, что не захотела ни обедать, ни ужинать.  У Николая  отпуск закончился, но в выходные он собирался ехать к родителям и снова отвезти туда дочку. Ирину беспокоило, что Наташа летом совсем ничего не читает и не хочет ехать к другой бабушке — к её маме в — потому что там «скучно». Николай, не слушая никаких аргументов, заявил, что тёща от скупости не даёт Наташе денег, а его родители любят внучку, поэтому постоянно дают. Закончил тем, что сам не ездит к тёще, потому что та его не уважает: не выставит бутылку и не выпьет с ним за встречу.

Семейные проблемы Ирины, действительно, были серьёзные — не знаешь, что и посоветовать. Мне было искренне жаль подругу, а об истории с клопами    я и не вспомнила.

Счастливое лето быстро катилось к концу: пролетели две недели у ласкового моря, под стук падающих яблок прошли «медовые» ночи в Бутурлиновке…  Иван уехал в Германию, куда в конце августа предстояло отправиться и нам с Катей.

18.

Двадцать седьмого августа мы были  в  Шперенберге.   В военном городке нас  встретили родные советские пятиэтажки, детские площадки с горками и  качелями, типовая трёхэтажная школа с клумбами, со стадионом — всё, как дома, да только уже не дома — в гостях. Муж получил небольшую двухкомнатную квартиру, разгрузил с помощью сослуживцев контейнер, расставил мебель; ящики с остальными вещами  ещё предстояло разбирать.

Иван был  рад увидеть здесь Толика Кузьмина,   которого знал по   Афганистану. И за нашим первым ужином рассказал поучительную историю,  услышанную от Кузьминых.

В июне прошлого года Толик прибыл к новому месту службы, через месяц с небольшим  приехали его жена Светлана и дочь Настя. На следующее утро, проводив мужа, Света отправилась за продуктами. Переступив порог магазина, замерла в изумлении: витрина кондитерского отдела ломилась от наших  родных советских конфет. От одного взгляда на «Красные шапочки» у Светы слёзы навернулись на глаза. А ещё «Раковые шейки», «Мишки», «Кара-кум»… В молочном отделе — сгущёнка. В мясном — тушёнка и несколько видов колбас. И венец всему — гречка, в Союзе давно уже ставшая  великим дефицитом.

Решив, что такая роскошь временно, в честь приезда какой-нибудь комиссии из Москвы,  Света принялась упорно и методично скупать продукты,  заполняя холодильник и шкафы. Настя, узнав про конфеты, присоединилась к маме и в своей детской сумочке несла из магазина то кулёк конфет, то банку сгущёнки. 

Сделав пять или шесть ходок и потратив все деньги, которые нашлись в  доме, счастливая Света варила гречку и ожидала мужа, заранее предвкушая его   восторг.  Толик беглым взглядом окинул приобретённое, вздохнул и сказал: «На хлеб, я полагаю, денег не осталось? Что ж бывают в жизни огорченья: вместо хлеба будем есть печенье». Потом объяснил, что никакой столичной комиссии не было в помине, а то, что накуплено, есть в продаже всегда.

Вскоре я познакомилась с Кузьмиными, и Света со множеством подробностей пересказала  историю, дополнив тем, что  магазин обходила стороной до самой весны, продукты покупала  в другом, хоть он и гораздо дальше.

Двадцать восьмого, с самого утра я  отправилась определять Катю в школу. Разговорились с директрисой, спокойной, серьёзной дамой бальзаковского возраста, и она предложила мне работу в школе — полставки библиотекаря. Предложение, конечно, незавидное: что за эти полставки получишь? Но, с другой стороны, жёнам военных не приходится особо выбирать. Либо сиди дома, либо соглашайся на любую подвернувшуюся работу. Сидеть дома в мои планы не входило: не умела я этого.    Посоветовалась с дочкой. То, что мы будем вместе ходить в школу и вместе возвращаться, ей очень понравилось. Иван тоже был «за». Так что на следующий день с трудовой книжкой, дипломом и профсоюзным билетом я была  в школе.

Директор Ольга Александровна попросила сразу приступить к работе:  у библиотеки собрались толпы детей, которым надо получить учебники. Проводила, познакомила с библиотекарем Ираидой Михайловной — очень маленького роста блондинкой лет пятидесяти, и я стала делать то, что говорила библиотекарь: находить формуляры, подносить книги. Катя тоже оказалась не лишней: ей поручили вытирать пыль на стеллажах, поливать цветы.  Все три дня до первого сентября мы с дочкой приходили в школу к половине девятого,  в час бежали домой пообедать, а потом снова в школу часов до шести. Тридцать первого ближе к вечеру закончили выдачу учебников и облегчённо вздохнули. А первого сентября, нарядные, с цветами и новеньким ранцем,  спешили на праздничную линейку.

Через пару дней Ираида Михайловна сказала, что я не должна выписывать формуляры новым читателям: формуляры заполняются особым «библиотечным» почерком, практически печатными буквами.

— Покажите мне, как писать такие буквы, — попросила я.

— Этому учиться надо! — неожиданно сварливым тоном даже не сказала, а выкрикнула она.

Такой тон я объяснила  усталостью от первых дней работы и на следующий день не поднимала вопроса. Потом напомнила  о библиотечном почерке. Ираида сделала вид, что не слышит, встала и ушла за стеллажи.

Вот оно как!

Выбирая время, когда в библиотеке не было посетителей, я срисовала с формуляров все буквы алфавита, дома в выходные потренировалась и со следующей недели спокойно выписывала формуляры детям, которые   приходили записываться в библиотеку. Ираида, конечно, всё это видела , но  вопроса о библиотечном почерке, которому надо учиться, больше не поднимала.

Мой рабочий день с половины девятого до половины первого.  У Кати уроки до 12.20.  Иногда она дежурила в классе: мыла доску, поливала цветы;   учительница могла немного задержать; бывало, дочка, заговорившись с одноклассниками, забывала о времени. Заглядывала в библиотеку Катя никак не раньше половины первого: в час, в час пятнадцать. Я заканчивала работу, которой занималась в это время, собиралась и уходила. Почти каждый раз, наблюдая мои сборы, Ираида смотрела на часы, качала головой, сокрушённо вздыхала. Не нравилось ей и то, что я обслуживаю читателей до половины девятого. Мы с дочкой приходили в школу в восемь с минутами, и, увидев меня, дети и учителя заглядывали в библиотеку. Выпроваживать их и говорить, что мой рабочий день начинается в восемь тридцать, у меня бы совести не хватило.

Я слышала о старом  русском слове — «невзлюбить». И вот пришло время узнать его подлинное значение: было совершенно очевидно, что Ираида Михайловна меня невзлюбила.

Настал октябрь, и секретарша Вера, с которой мы быстро сблизились   (наши дети учились в одном классе), стала понемногу рассказывать про Ираиду Михайловну.  Та, впрочем, уже перестала меня интересовать: я успела побывать в санчасти и услышать столь желанный для меня диагноз: беременность восемь-девять недель. Я выполняла свою работу, ни с кем не ссорилась, с улыбкой встречала и провожала детей и учителей, приходивших в библиотеку, а что там бурчит Ираидка, которую я про себя стала называть «полтора метра», мне было неинтересно.

От Веры узнала, что Ираида работает в Шперенберге второй год  и очень хочет остаться ещё на год. Она давно разведена, у неё женатый сын и дочка на выданье — и каким-то чудом ей удалось приехать на работу в Германию. Когда  выделили ещё полставки библиотекаря, Ираида хотела, чтобы эти полставки достались ей. Хотя, как она собиралась справляться с работой, неизвестно: после слияния двух школ  учеников стало почти полторы тысячи, плюс восемьдесят шесть учителей.  Директриса работает с июля этого года, но Ираиду успела раскусить.

Как-то Вера позвала меня в секретарскую и, пока там никого не было, давясь от смеха, шёпотом рассказала, что Ираидка приходила жаловаться на меня директрисе. Жалоба состояла в том, что у меня нет соответствующего образования, поэтому я не смогу справляться с работой.

— Но пока-то справляется? — наивным голосом спросила Ольга Александровна.

Ираидка застыла с открытым ртом.

Директриса взяла её под руку и вывела из своего кабинета со словами: «Всех денег не заработать, Ираида Михайловна. Идите, не отвлекайте меня от дел...»

Ивану я ничего не рассказывала о своей новой работе — всё нормально, работаю. Видели дома мы его совсем мало: такая служба.

Первый год в Германии стал для меня годом важных открытий и выводов. Знакомство с Ираидкой разрушило убеждение в том, что все люди равны. Я не хотела быть равной мелочной, брюзгливой Ираидке.  Проработав с ней бок о бок до февраля — до декрета — я поняла, что она не особенно начитана, туповата. Внешне я никак не показывала своего отношения к ней: вежливо приветствовала, общалась по работе, вежливо прощалась, уходя с работы, но презирать Ираидку в душе мне никто не мог запретить.

Не сложились отношения и с одной из соседок — Люсей.  Её привычка   завистливо оглядывать чужую одежду,  особенно украшения, сразу бросилась  в глаза. Люся задавала какой-нибудь незначительный, неважный вопрос, сосед (чаще соседка) останавливался, а она жадно обшаривала его глазами. После одного случая я стала  сторониться Люси.

В последних числах сентября  встретились с ней у почтовых ящиков: я доставала письмо, а она спускалась по лестнице. День был не просто ясный, а сияющий, солнце  било в окна, и в его лучах сверкнуло моё обручальное колечко.  С криком «У тебя бриллиант!»  Люся схватила мою руку и повернула кисть так, что я вскрикнула от боли.  «Он не стоит того, чтобы ломать руку», — резко ответила я.  Камушек на узком колечке был размером с булавочный укол, но в лучах солнца вспыхивал золотыми, голубыми и лиловыми искорками, и это было, действительно, красиво. Впрочем, для меня ценность колечка заключалась прежде всего в том, что оно было подарено мужем.

Люся часто пыталась заговорить со мной, задавала какие-то вопросы. Я отвечала предельно кратко и спешила отойти: её несытый, шарящий взгляд был мне крайне неприятен. А зимой другая соседка, с которой мы подружились, со смехом рассказывала, во сколько Люся оценила наши с Иваном дублёнки. Ещё больше нас рассмешило то, что цены Люся угадала с точностью до десяти рублей.  Катину цигейковую шубку она, кстати, тоже отметила: возмущалась, зачем ребёнку покупать такую дорогую вещь — всё равно быстро вырастет.

Я стала понимать, что деньгами  следует называть только то, что можно обменять на что-то нужное, качественное, красивое. Обходя воронежские магазины и имея достаточное количество честно заработанных рублей, я не могла эти рубли потратить: не на что было. То есть в кошельке моём лежала  резаная цветная бумага. Всё это я сказала мужу и предложила покупать впрок  одежду, обувь, вещи для дома, выбирать не остро модное, но добротное, чтобы можно было носить в будущем. Иван ответил, что из-за тряпок люди, собственно, и рвутся работать за границей. Как их за это осуждать? Раздетым-разутым ведь не пойдёшь. Нужно и постельное бельё, и полотенца, которые в Союзе достают по блату. Человеку вообще много всего нужно. Сам он  не очень разбирается в одежде и прочих вещах, поэтому в этом вопросе  полностью доверяет мне.

Прошло несколько лет, и моим знакомым, уже в Союзе — в Мурманске, а потом и в Воронеже — приходилось выбирать, что купить: новые колготки или килограмм ножек Буша, чтобы неделю пытаться накормить этим килограммом семью. В эти тяжёлые во всех смыслах годы мы обращались к германским запасам, так что я, мой муж и мои дети всегда выглядели достойно.

Работая до обеда, я много времени посвящала дому. Из Воронежа привезла свои студенческие тетради и учебники немецкого, вспоминала язык  и занималась с Катей. В Германии можно было купить хорошую пряжу, и я с удовольствием вязала. По выходным мы ходили в гости к Кузьминым или они приходили к нам. В феврале пошла в декрет. Пятнадцатого у нас были гости — сослуживцы Ивана: очень душевно посидели, отметили вывод  войск из Афганистана. А пятого апреля в жизни нашей семьи произошло огромной важности событие — родился сыночек Вадик. Имя выбрала Катюша и, как только мы с малышом приехали домой, деятельно и серьёзно стала помогать мне ухаживать за братиком. Сынок был спокойным, хорошо кушал, по ночам спал, дочка с радостью гуляла с ним на улице, и у меня хватало времени, чтобы печь пироги, ухаживать за собой и даже читать немецкие журналы.

Пятого июля устроили маленький праздник: Вадику исполнилось три месяца. Потом начали собираться в отпуск. Больше всего в таких сборах мне нравилось пересматривать и укладывать гостинцы. В Германии всё, что получала за свои полставки, тратила на подарки родным, хотелось привезти что-то по-настоящему хорошее и нужное, ведь, когда родится ребёнок, мы уже не потянем дорогих подарков.

Свекрови купила плащ с подстёжкой, выбрала приятный оттенок бежевого: свекровь худенькая и в плаще цвета кофе с молоком не будет выглядеть полной. Гале, её мужу и сыну — по джинсам. Папина сестра тётя Валя — большая мастерица, она пошла на пенсию и из пряжи, которую мы привезём, навяжет красивых вещей и себе, и Костику с Володей. Маме то, о чём она давно мечтает, —  костюм «на выход», серо-голубой, по цвет глаз. Папе красивый тёплый свитер. Ну, и  подругам приятные мелочи.

— Мам, а ты любишь дарить подарки, — спросила Катя, года я безуспешно пыталась застегнуть молнию на большой сумке.

— Конечно, люблю, — не задумываясь ответила я.

— Потому что ты добрая, — подытожила дочка.

Добрая? В тридцать лет слово «добрый» казалось мне каким-то детским, может, и не очень серьёзным. Оценивая людей, я оперировала понятиями «ум», «честность», «порядочность», «ответственность» — так меня научили.  Однако услышать такие слова от своего ребёнка было необыкновенно приятно.

19

Из воронежских соседей первым  встретила мужа Ирины Николая. Это был абсолютно счастливый человек, с лица которого не сходила улыбка: он купил машину. «Жигули» ласково называл «Ладой», с упоением рассказывал, как машина выглядит снаружи, как салон, какие усовершенствования он планирует. Сразу же поинтересовался, когда мы уезжаем, и расстроился, что двадцатого августа: он до того времени не успеет получить права и, значит, не сможет  прокатить.

Поздно вечером  заглянула Ирина, принесла погремушку Вадику и фломастеры Кате. Жаловалась на головную боль и смертельную усталость: она председатель приёмной комиссии, заявлений несут невероятное количество, домой попадает только к восьми. Ещё сказала, что научилась определять, кто из  абитуриентов поступит, а кто нет: у блатных, уверенных в своём поступлении, вальяжные манеры, самоуверенные лица, в отличие от неблатных: эти суетятся, роняют документы, делают ошибки в заявлениях.

На мои поздравления с машиной, Ирина скривилась, как от зубной боли. Она очень боится, что Николай будет садиться за руль пьяным. Как только он  получит права, сразу же станет ездить в деревню на машине, а с ним Наташа. Я возразила, что, может быть, именно машина заставить бросить пить. Мама Ирины тоже на это надеется, а сама она не верит. Потом объяснила, откуда вдруг взялись деньги — без малого шесть тысяч, не шутка. Николай, оказывается, скопил две с половиной, он второй год работает мастером, Ирина подозревает, что каким-то образом мухлюет с металлоломом, отсюда и деньги. Две тысячи дали свёкор со свекровью. А полторы   сняла с книжки её мама, с Николаем они договорились, что пятьсот он отдаст до нового года, а тысяча — это её подарок.

— Сколько лет на тёщу всех собак вешал, а теперь тёща — золотой человек, лучше её никого нет, — скептически закончила подруга.

Она не пробыла и десяти минут, даже в комнату не прошла: завтра в 8.00 должна как штык быть на работе. Договорились встретиться, когда мужья разъедутся к своим родственникам: общения с Иваном, как я поняла, Ирина старалась избегать.

 Пока кормила и укладывала  Вадика, размышляла о сказанном Ириной и ни к каким выводам  прийти  не могла: жизнь другой семьи — это чужая жизнь, да и моё мнение — это всего-навсего моё личное мнение. Подруге я от души сочувствовала. Но рассказанного мамой — как Ирина за пару дней до нашего приезда на глазах у соседей чуть не подралась с Маринкой — тоже не получалось  сбросить со счетов.

Встретились только через две недели: Николай на выходные уехал к родителям, а мы вернулись из Бутурлиновки без Ивана, оставшегося помочь матери с огородом.

Скандал в подъезде подруга осветила не совсем  так, как моя мама. Со слов Ирины выходило, что ссору начала наглая Маринка, стала высмеивать её при соседках: «Если развела тараканов, корми их, а то они от тебя по всему подъезду разбегаются», а Ирина просто напомнила, что не так давно писала Маринке сочинения по литературе и доклады по истории, только, к сожалению,  не помогло: та как была пэтэушницей, так пэтэушницей и осталась.

— У меня сейчас вообще нет тараканов! — горячилась Ира.

Помня, что, если тараканы не шастают по столу среди бела дня, для неё  их нет,  я тихонько  так посоветовала:

— А ты ночью пойди в кухню и включи там свет.

— Я по ночам сплю как убитая, набегавшись на работе! — взвилась Ира. Потом покривила губы, подумала и сказала: Ладно, как мои в следующий раз в Гаврильск уедут, побрызгаю дихлофлсом, а сама у Маши (институтской подруги) переночую.

От неприятной темы тараканов Ира перешла к разговорам о соседях, быстро воодушевилась и затараторила так, что вставить в её рассказ пару слов стало невозможно. Главная новость — Нинка на неё обиделась. Не то, чтобы разругались, здороваются, перебрасываются парой слов при встрече, но в гости Нинка не зовёт. А всё из-за того, что Ира полушутливо спросила, как та не боится уезжать в деревню, оставляя мужа одного — не ровен час уведут.

— Витя любит только меня, а другие женщины для него просто не существуют! — высокомерно  заявила Нинка.

— Но я-то и этой весной видела у него в машине женщину, а потом целую компанию: на переднем сидении мужчина, на заднем две женщины. Витька теперь оставляет машину на остановке, сам бежит домой,  потом возвращается.

— Да почему ты думаешь, что это именно их машина, мало ли таких голубых «Москвичей»? — вставила я, наконец, в бурный монолог свои «три копейки».

— Как это почему?! — возмутилась Ира. — Что я на номер машины не смотрю, что ли?  46-20 — это их номер!

 — Тебе бы в Штази работать, а не в пединституте, — вздохнула я.

 — А это что такое?

 — Министерство госбезопасности ГДР.

В тот вечер Иру не интересовали больше никакие темы, она снова и снова возвращалась к Нинке и её мужу. Сама того не желая, я узнала, что родители Нинки зятя просто купили: познакомили с дочерью через каких-то родственников, вытащили из глухой деревни в областной город, устроили на автобазу, да сразу механиком смены — работает сутки через трое, остальные дни в деревне, купили машину (а за машину большинство мужиков душу чёрту заложит).

Узнала я и то, что Нинкины родители, кроме поросят, стали выращивать индоуток, в этом году у них целых сто двадцать штук. Осенью нанимают в помощь себе людей, режут, ощипывают и продают на рынке в Воронеже. Денег у них — немеряно. Нинка покупает у спекулянтов французскую косметику, Витьку тоже приучила пользоваться хорошим парфюмом. Но больше всего подругу интересовало, гуляет ли от Нинки муж. Вернее, Ирина старательно убеждала себя, что да, гуляет. И её возмущала самоуверенность Нинки.

— Ведь Нинка же, положа руку на сердце, страшная, —  твердила Ира, — ну там дом — полная чаша, готовит хорошо, дети — это понятно. Но ведь ни попы, ни талии, про ноги я вообще молчу — мужики-то видят именно это. Как она может говорить, что другие женщины для Витьки не существуют?

Для меня было совершенно очевидно, что Ира наступила на Нинкину больную мозоль, поэтому Нинка и высказалась так резко (она защищалась), и обиделась.  Не менее очевидным было для меня и то, что Ира сама очень сомневается в верности своего мужа, поэтому без меры муссирует тему. Разумеется, сказать ей такое невозможно: взовьётся, как торнадо, раскричится и обидится надолго, если не навсегда. Поэтому я слушала, слушала… Пусть подруга выговорится: ей  станет легче.  Однако это были выводы  Шевчук Ю.А. — психолога по образованию. А Юля из семидесятой обиделась на свою давнишнюю подругу Иру из шестьдесят восьмой, просидевшую у неё в гостях до ночи, вывалившую кучу всяких новостей, а может, и сплетен о соседях и знакомых и только мельком поинтересовавшуюся Юлиной жизнью и семьёй.  

Это лето было наполнено таким  ощущением гармонии и полноты жизни,  которого никогда больше не пришлось испытать. Какое счастье дарил сыночек! Удивительно, сколько радости может дать своим близким крохотный человечек, умеющий только улыбаться беззубым ротиком и  быстро-быстро молотить воздух ручками и ножками, увидев склонившееся к нему   родное лицо.

Ни в Воронеже, ни в Бутурлиновке мне не позволяли прикоснуться ни к стирке, ни к каким другим домашним делам. И, откровенно говоря, такой отдых  был необходим: после рождения Вадика вся моя жизнь подчинилась его режиму: кормление, купание, поликлиника, прогулки, плюс домашние дела, плюс Катины уроки — расслабляться было некогда.

Иван только в отпуске получил возможность общаться с Вадиком: первые три месяца жизни сыночка он видел его спящим, стоя вечерами у кроватки и  осторожно дотрагиваясь пальцем до крошечных розовых кулачков или поглаживая головку.

Вадик стал нашим маленьким божеством: бабушки, дедушка, Галя готовы были не спускать его с рук. Очень удивило отношение Кирилла к малышу: пятнадцатилетний подросток каждый день гулял с ним, с гордостью катил коляску, объясняя встречавшимся  друзьям и подругам, что это его брат.

Однако всё когда-нибудь проходит. Прошло и это доброе, щедрое лето. В ноябре мы узнали о падении Берлинской стены. Слухам, догадкам,  предположениям не было конца. Некоторые знакомые, будто одержимые, ринулись скупать всё, до чего могли дотянуться. Не раз и не два становилась свидетельницей  ситуаций, в которых мне было стыдно за моих соотечественников. Как мы и договорились с мужем, я покупала вещи впрок — себе, ему, детям на вырост. Но не хапала всё подряд, в магазинах старалась быть незаметной. Во второй год нашей службы в Германии, наконец, решилась и заговорила по-немецки с немцами. Радовало то, что они меня понимают, хотя   сама я напрягалась, слушая их: для русских немцы говорят непривычно  быстро.

Когда в сентябре девяностого узнали о готовящемся выводе наших войск из Германии, не удивились. Жизнь уже сошла с привычной колеи, изменения нарастали как снежный ком, и не в наших силах было  вернуть прежние времена, да и возвращать, честно говоря, не хотелось. Мне исполнился тридцать один год, мужу тридцать шесть — это была зрелость, так что со всеми предстоящими трудностями мы должны были справляться сами, не рассчитывая ни на чью помощь.

Комментариев:

Вверх