20.

Последним местом службы мужа стал Мурманск. Иван приехал туда в июне девяносто первого, я с детьми в августе. Квартиру дали в старом, наверное, ещё довоенном трёхэтажном доме. Комнаты маленькие, потолки   высокие — странно, непривычно. Осмотрев в первый раз кухню — два на два с половиной метра и потолок три с половиной, — дочка удивлённо констатировала: «Стакан!» Так и прилипло это слово к нашей кухне.  Квартира оказалась запущенной. До нашего приезда Иван успел покрасить окна, двери и полы, обои клеили мы с Катей.

Разобравшись с вещами,  стала искать работу, но устроится воспитателем в  детский сад получилось только в ноябре.  И вот мы с Вадиком уже спешим к семи утра: темно,  снега по колено, ветер сбивает с ног.

Скоро поняла, что в детском саду воспитатели делятся на две группировки: меньшая во всём поддерживает заведующую, большая — оппозиция. Не собираясь примыкать ни к одной из группировок, сразу погрузилась в знакомую работу. Через пару недель началась подготовка к новогоднему утреннику, где основную часть работы возложили на меня. Просто потому, что у меня в трудовой было записано, что я работала методистом (методистов, как мне объяснила заведующая,  в прошлом году  сократили).

К сентябрю перезнакомились со всеми соседками, но близко общалась с двумя: Олей — молодой женой старшего лейтенанта Костикова, и тридцатипятилетней  Татьяной — терапевтом нашей санчати и женой майора Тонких.  С Татьяной, её мужем и дочкой поддерживали самые добрые отношения  пять лет — вплоть до отставки Олега и их отъезда. Что касается Оли, то в начале осени она буквально рвалась к нам в гости, а зимой перестала заходить. Если бы я сказала, что обратила внимание на такие особенности поведения соседки или сделала какие-то выводы, то сильно бы преувеличила  свою наблюдательность и проницательность. Задумалась об этом только  весной, когда простодушная  Валя из шестой квартиры, заглянув за луковкой, разговорилась и передала слова Оли:  ничего дорогого в квартире у Шевчуков нет, всё  простенько и скромненько —  даже не верится, что они три года прослужили в Германии.

Ивана  в подобное обычно не посвящаю, а тут вдруг не сдержалась: поздно вечером, когда дети уснули, пересказала слова соседки.

— А ты сама себе как-то объяснила, почему Оля перестала у нас бывать? — спросил он.

— Ну, примерно так: я вышла на работу, времени на посиделки у меня не стало, она понимает это и  не беспокоит.

— Вот за это тебя и люблю: за то, что немелкая, — подытожил муж и неожиданно добавил: Батя мой тебя бы дочерью считал.

Потом рассказал, как в детстве отец учил его выбирать жену: главное, чтобы не было в ней  двух самых поганых бабьих качеств — любопытства и зависти.

К следующему лету отпуска  ещё не заработала, поэтому в июле Иван с детьми полетел в Воронеж, а я осталась в Мурманске. В это время от Ирины пришло письмо на шести тетрадных листах: Николай ушёл от неё, уехал в Павловск к молодой женщине, вдове с маленьким сыном, попросил, чтобы она сама подала на развод и сразу же на алименты, потому что  «Танюха (его новая жена) копейки из рук не выпустит». Ирина хотела подать и на раздел имущества, но оказалось, что машина Николаю не принадлежит, она куплена на имя его друга инвалида-афганца, потому что самому Николаю купить машину было почти невозможно. На гараж он оформил дарственную на дочь. Из тёщиной квартиры выписался.

Я боялась, что развод будет большим ударом для подруги, но, читая письмо, постепенно успокаивалась: трагедии не случилось. Ирина радовалась, что теперь будет жить «не битая не клятая», Наташа тоже не особенно переживала: подрастая, она всё больше  стыдилась  пьянства отца.

В ноябре, во время осенних каникул, слетали с детьми в Воронеж, на пару дней съездили в Бутурлиновку. Мама была в отпуске без содержания, и неизвестно, когда этот отпуск закончится. Одноклассница Рита, закройщица, в своём ателье почти ничего не получала: заказов совсем мало. Её муж, потеряв работу, через знакомых нанялся сторожить дачу очень влиятельного человека, которого вся область называла не по фамилии, а по имени-отчеству. С понедельника по пятницу жил в посёлке, а на выходные, когда на дачу приезжали хозяева, его отпускали домой. «Сторожить» — это только так называлось. Надо было подметать двор и дорожки, поливать клумбы и газоны, готовить дрова для камина и бани, выполнять множество других поручений хозяев, но  Лёша был рад и такой работе: платили не то, чтобы щедро, но на скромную жизнь хватало.

Сыну Риты я привезла кое-какие вещи, из которых выросла Катя, те, которые могли подойти и мальчику: кроссовки, спортивный костюм, коричневую зимнюю куртку. Когда стала доставать их из сумки, Рита заплакала. Её сынишка быстро рос, и с одеждой у него было совсем плохо: в Воронеже, если что и  выбрасывали, то продавали по паспортам, а цены такие, что посмотришь и отойдёшь.

С Ириной проговорили целый вечер, она была очень возбуждена, много смеялась. У неё уже завёлся поклонник Юра, познакомились в автобусе, когда ехала к маме в Семилуки. Юра рассказал, что живёт в Белгороде, работает в КГБ, звание у него — капитан, по работе два-три раза в месяц бывает в Воронеже, ездит и по области. Узнав про поклонника, Нинка начала её ругать за беспорядок. В прошлые выходные Ирина и Наташа под руководством и с помощью Нинки отремонтировали кухню: размыли и побелили потолок, покрасили стены, окно, полы. Юра приходит с гостинцами, небольшими, однако в магазине таких не купишь: шпроты, шоколадки, напиток «Фанта». Говорит комплименты, но рук не распускает, просто пьют чай и болтают часами.  В общем, Ирина очень довольна: без Николая не пропала.

За день до своего отъезда увидела этого поклонника: он встретил с работы Ирину, и теперь они шли к ней домой. Удивило, как посмотрел на меня Юра: открыто неприязненно, но в то же время как будто бы и с опаской. Мне сразу показалось, что ни к милиции, ни к госбезопасности он не имеет никакого отношения: походка расхлябанная, выправки нет, сутулится, да ещё огромная золотая печатка на пальце.

Жизнь становилась всё труднее. Мы узнали, что такое задержка зарплаты, когда регулярно платилась только Катина пенсия, которую иногда приходилось растягивать на месяц. Продукты и стиральный порошок по талонам надо было ещё застать. За зубной пастой отстоять немалую очередь.

К Ивану приходили сослуживцы, их разговоры были серьёзны и тяжелы.  Помню, как поразили слова Наполеона, процитированные соседом   Олегом Тонких: «Народ, не желающий кормить свою армию, вскоре будет вынужден кормить чужую». Народ наш, конечно, меньше всего виноват. Но о чём думает власть?  Уже тогда, двадцать с лишним лет назад, я понимала, что всё происходившее в армии творилось не по незнанию или по непониманию, а по чьему-то бесчеловечному замыслу, по чьему-то хладнокровному расчёту.

В те дни на работе со мной произошёл случай, который не люблю вспоминать, хотя он до мельчайших деталей отложился в моей памяти.

Оксана — няня в моей группе, —  брала домой полдники детей, которые ушли раньше, не дождавшись полдника. Обычно это были булочки или пряники и молоко или какао. Я не раз  видела литровую банку, которую она доставала из сумки и ставила на подоконник, но тут вдруг вошла в группу  в тот момент, когда всех детей уже забрали и Оксана переливала в эту банку молоко из нетронутых стаканов. Взглянув на меня, она  зашлась криком:

— Можете  как угодно смотреть на меня, Юлия Алексеевна, а я всё равно буду забирать! У меня нет мужа полковника, который мне всё купит! У меня никакого мужа нет, а ребёнка кормить надо!

Она продолжала кричать, а я не могла сдвинуться с места, поражённая её взглядом: это был взгляд горящий ненавистью, волчий взгляд. И это была не истерика: у Оксаны не тряслись руки, не дрожал голос. Она как будто высказывала что-то давно обдуманное, она нападала на меня.  Нет, это определённо была не спонтанная истерика.

Я потом много раз мысленно «прокручивала» ситуацию и думала, правильно ли я ответила. Может, надо было успокоить Оксану другим тоном — мягким, понимающим. Но тогда я ответила резко и презрительно:

— Успокойся: я сплетен не распускаю.

Оксана опустила голову:

— Знаю…

Произошедшее и поразило, и взволновало меня. Но, самое главное, в этом случае просвечивал не бытовой, а какой-то социальный смысл.

Кто мы с мужем для Оксаны? Кулаки-мироеды? Или дикие помещики, жирующие за счёт народного труда? Да она, с трудом окончившая девять классов, и слов таких не знает.  Низкорослая толстуха, битая пьющими отцом и матерью, вышедшая замуж за отсидевшего парня, лишь бы за кого  выйти, битая мужем, искалечившим человека и получившим восемь лет строгого режима…

Поймёт ли она, что мой муж — подполковник — полковником не станет? И вовсе не потому, что он недостаточно профессиональный лётчик, или у него не достаёт опыта, или он чем-то запятнал честь офицера. А именно потому, что он высокопрофессиональный лётчик, что у него большой опыт и что он ничем не запятнал чести офицера.

Поверит ли она, что подполковник Шевчук, уже три месяца не видевший в глаза никаких денег, если потребуется, отдаст жизнь за страну, за меня, за детей и за неё, Оксану, тоже? И так  поступит большинство его сослуживцев.

Бессонной ночью пришла в голову мысль, что, может,  напрасно я относила Оксаниному мальчику одежду, из которой вырос Вадик. Может, этим я обижала, унижала Оксану? Выстирывала, выглаживала и  передавала пакеты, тихонько, так, чтобы никто не увидел. Сколько таких пакетов переносила за год? Трёхлетний Вова сейчас с ног до головы одет во всё Вадиково, так что встречая его в коридоре, я иногда вздрагиваю: ой, а почему это мой сынок стал таким маленьким? Во что бы Оксана обувала-одевала этого ни в чём не успевшего провиниться человечка?..

Может, я и  плохо поступила, но очередной, уже собранный пакет с детской  одеждой  Оксане не понесла. А через месяц с небольшим наш садик был закрыт, все воспитатели, няни и другие сотрудники оказались безработными.  Так что пришлось и мне побывать безработной. Пособие оказалось намного больше, чем я рассчитывала, да и платили его регулярно, в отличие от зарплаты. Но унижали частые походы в службу занятости, поездки в какие-то организации, где, увидев маленького Вадика, мне отказывали в приёме на работу: «так вы же будете часто  больничные брать...» 

Иван почти не рассказывал о проблемах на службе, но даже из нечаянно  обронённого слова можно было понять, что в моральном плане ему очень тяжело.

 В настоящем тревожно и неуютно. Надежды на будущее, которое отделит чёрное от белого, расставит всё по местам, почти не осталось.  Чем мы спасались от безверия и отчаяния? Нашей семьёй.  Детьми, радовавшими  школьными успехами. Чистотой и уютом в доме. Пирогами, которые муж называл «пищей духовной» за то, что запах моих пирогов грел ему душу. А ещё нам помогал русский рок:

          Осень, в небе жгут корабли.

          Осень, мне бы прочь от земли.

Свободного времени было много и я старалась тратить его с пользой. За четыре безработных месяца связала всем по свитеру, а Вадику ещё и штанишки — получился замечательный тёплый костюм, по немецким журналам училась вывязывать красивые узоры, пробовала вышивать. Однако к концу четвёртого месяца вера в то, что работа вот-вот найдётся, куда-то пропала. В один из таких печальных дней соседка из третьей квартиры позвала   к телефону. Звонили из службы занятости: моей анкетой заинтересовалась заведующая новым садиком и просила завтра-послезавтра прийти побеседовать.

На следующий день с утра отправились с Вадиком разыскивать новый детский сад. Оказалось, что не так и далеко. Заведующая Алла Юрьевна понравилась простым, открытым лицом, сдержанностью, тем, что стала говорить сразу по делу. Детский сад особенный — для детей с задержкой в развитии, есть и обычные группы, так что Вадика будет куда определить. Она искала психолога, но с опытом работы именно в детском саду, и обязательно, чтобы были свои дети: не имея своих детей, вряд ли получится найти общий язык с детьми особенными: со сниженным интеллектом, плохо или почти не говорящими, необщительными или не умеющими общаться. Рабочий день психолога — всего четыре часа, но это будут нелёгкие часы.  Через две недели начнутся курсы, на них мне придётся ходить два раза в неделю, и там я подробно познакомлюсь со спецификой новой работы.

Слушая заведующую, сомневалась: справлюсь ли?  Но всё же согласилась: и деваться было некуда, и Алла Юрьевна понравилась, и откуда-то вдруг появился азарт — неужели не смогу преодолеть новый рубеж?  Тогда я не могла  знать, что работа с больными детьми станет главной работой в моей жизни.

В марте, семнадцатого числа, у мужа день рожденья. В девяносто седьмом году решили не приглашать гостей: и в финансовом плане было не густо, но я бы, конечно выкрутилась, главное, что Иван так захотел — провести этот вечер только с семьёй. Пироги в праздник — наша традиция, так что напекли с разными начинками, ну и, конечно, царь-пирог: с мясом, большой, румяный. Подарки простые, но от души.

Мужу исполнялось сорок три. Двадцать пять лет он уже отслужил и мог уйти в отставку. Как я и предполагала, он заговорил именно об этом. Квартиры ждать бессмысленно, пенсию он заработал и дальше собирается работать, но служить  — выше его сил.    «Родину надо защищать всякую, — сказал тогда Иван, — и, если вдруг что случится, пойду защищать, не летать, так хоть комбатом, хоть комроты.  Но на сегодняшний день я своё отслужил».

Дети, очень серьёзные, сидели на диване и не сводили с него глаз. Вадик прижался к Кате, а она тихонько гладила его по голове.

Было решено, что, как только Катя сдаст экзамены и получит аттестат, мы все уезжаем в Воронеж: в такое время надо прибиваться к своим,  поддерживать друг друга, помогать.  Катя будет поступать в университет на психологию —   это её мечта. Вадик пойдёт во второй класс.  Иван попробует устроиться на гражданке, он уже решил, что на какую-нибудь работу, связанную с техникой. «Если подполковник  Марков (наш приморский друг, вышедший в отставку в позапрошлом году) уже второй год чинит трамваи  в родном Новосибирске, то почему подполковник Шевчук не сможет чинить трамваи в Воронеже?» — попытался пошутить муж, но  вышло невесело.  Однако после  большого и серьёзного разговора мы почувствовали облегчение: решение было принято, и в его правильности  мы были уверены.

На следующий день, переделав домашние дела, села за письмо родителям: надо было  рассказать им о наших планах, попросить заняться поисками съёмной квартиры для нас и, по возможности, работы для меня и для Ивана.

21.

В начале апреля получили большое письмо от моих родителей, писал папа. Он поделился радостью с коллегами: зять выходит в отставку,  дочь с семьёй навсегда приезжает в Воронеж. Директор очень заинтересовался зятем-подполковником, просит уговорить работать в техникуме военруком. Сейчас у них пожилой военрук, со здоровьем проблемы, согласился отработать этот учебный  год, но летом точно уйдёт на пенсию. Молодые преподаватели-мужчины бегут из техникумов и школ из-за низкой зарплаты, те, кто приходит после института, к работе относятся безответственно, считают, что за такие копейки как угодно сойдёт. Папа советовал Ивану не отказываться: пенсия плюс зарплата — неплохо будет выходить, а куда он сможет устроиться на предприятие, ещё неизвестно.

Муж растерялся: он уже настроился на рабочую профессию, где  отвечаешь  только за себя, а работать с молодёжью как-то опасается. Но до переезда ещё  три месяца,  есть время подумать.

Мама нашла для нас однокомнатную квартиру. Мы такую  просили, потому что не знали, сможем ли оплачивать двухкомнатную. А Катя будет жить у моих родителей. Кооперативная однокомнатная квартира осталась маминой знакомой после умершей бабушки и уже три года  пустовала: в ней пока не было необходимости.  Хозяйка согласна на то, чтобы жильцы  оплачивали только коммунальные услуги, другой платы ей не надо. Но квартира в ужасающем состоянии,  ремонта  не было с самого заселения, почти двадцать  лет, и привести её в порядок надо самим.

Каждую неделю от мамы приходили письма-отчёты, что сделано в нашей будущей квартире. На выходные из Бутурлиновки приехали Валера с Кириллом — уже женатым двадцатитрёхлетним молодым человеком, разобрали и выбросили старую мебель. Мама борется с насекомыми: кроме тараканов обнаружились муравьи. На майские праздники с помощью папиной сестры и её сыновей размыли потолки и белёные стены. Мама покрасила окна и двери. Снова приезжали Валера с Кириллом, белили потолки. Мама с папой по вечерам клеят обои, по три-четыре листа, на большее сил не хватает.

И у меня, и у мужа, и у детей было приподнятое настроение: нас ждут родные, нас ждёт новая жизнь, мы надеялись, что она окажется лучше нынешней. Катя готовилась к экзаменам днями и  ночами: очень хотелось поступить в университет, а в этом поможет золотая медаль. Вадик мечтал о встрече с дедушкой и бабушками и не мог поверить, что от них больше не надо будет уезжать. А мы с мужем стали частенько задумываться: какой окажется   новая работа? как там сложатся отношения? не будет ли задержек зарплаты? Иван постепенно привыкал к мысли, что с осени станет преподавателем техникума.

Первого июня (в этот день Катя сдавала экзамен — сочинение) получили ещё одно письмо из дома. Мама сообщала, что ремонт нашего будущего жилья заканчивается, коротко рассказала о жизни родственников и целый лист посвятила Ирине.

У Ирины была привычка обращаться к соседям за всем, чего не оказалось дома: за морковкой, за томатом для борща, за клеем или нитками. Я замечала это, но вскользь, «боковым зрением»,  не придавая значения. Ирина могла и   Наташу послать за чем-нибудь. Один из таких визитов к Анне Михайловне    из шестьдесят девятой закончился грандиозным скандалом. Наташа пришла   с кулёчком из газеты и попросила насыпать стирального порошка: мама стирает, а порошок кончился. Анна Михайловна не только проводила Иринину дочь ни с чем, но и пошла к Ирине ругаться: магазин через дорогу, порошок там есть, пойди и купи, а не побирайся по квартирам. Ирина, если ей делали замечания или говорили что-то неприятное, становилась  наглой.  «Жалко, так и скажите, — ответила она. — Мне другие дадут, кто не такой жлоб».

— Ах, так это мне, оказывается, жалко! — взвилась Анна Михайловна. — Это тебе жалко на пачку порошка потратиться. На той неделе было жалко на бутылку постного масла, ты со стаканом к Тамаре пришла, а я у неё в комнате сидела, всё слышала.

Отругав Ирину,  Анна Михайловна не успокоилась и на следующий день на лавочке  рассказала о конфликте. Соседки соглашались: просит  и картошину в суп, и муки рыбу пожарить, и соды — что за хозяйка, у которой в доме ничего нет.

Мама, не ведая того, затронула тему, беспокоившую меня с того самого вечера, когда мы решили переезжать в Воронеж. Как дальше выстраивать отношения с Ириной?  Мы с ней вместе выросли, общались чаще, чем с родственниками, но в последние три-четыре года я перестала её понимать: после развода она очень изменилась и  принять эти изменения у меня не получалось.

Вспомнился разговор с Ириной пятилетней, наверное, давности. Ну да, это была осень девяносто второго, когда я с детьми на неделю приезжала к родителям. Ирина пожаловалась на Нинку: выпросила весной только что купленное эмалированное ведро, увезла в деревню и вернула только в октябре, после неоднократных напоминаний. Ведро снаружи грязное, но это ерунда, главное, что на нём оказалась в двух местах сколота эмаль. Тема показалась    мелкой,  я поморщилась, что не скрылось от глаз Ирины.

— Вот ты морщишься, думаешь: ерунду какую-то рассказывает.  Я Нинке ничего не сказала, посмотрела на ведро скептически и продолжала разговор холодно, так что она через две минуты засобиралась и ушла.  А как бы ты на моём месте поступила?

Я ответила не задумываясь:

— Не взяла бы ведро: сказала бы, что оно мне было нужно новое,  а в таком виде уже не нужно.

— То есть как не взяла бы? — не поняла Ирина. — Оно мне вообще-то нужно, я его собиралась маме отвезти, у неё ведро для питьевой воды  старое.

— Если Нинка порядочная, она оставила бы себе испорченное, а тебе  купила  новое.

— Нинка у меня ведро выпросила, чтобы попользоваться, а самой не покупать. Не стала бы она мне покупать новое, забрала бы это, и всё.

— Значит, как человеку  ей грош цена в базарный день. Ведро это как лакмусовая бумажка, им можно пожертвовать, чтобы выяснить уровень порядочности Нинки.

Ирина с недоумением смотрела на меня, помолчав, сказала:

— Никак не пойму: почему ты постоянно настраиваешь меня против Нинки?

Я засмеялась:

— Как же я могу тебя постоянно настраивать, если я вчера прилетела из Мурманска, а через пять дней улетаю? Ты спросила, я ответила: я бы использовала ситуацию, чтобы проверить человека «на вшивость». Хотя что тут проверять: у неё денег на сотню вёдер найдётся, а она выпрашивает у тебя.

Ирина долго убеждала меня, что ведро и порядочность — вещи несопоставимые.  Мне было понятно, что убеждает она себя: Нинка её обидела, а ей хочется сохранить отношения с Нинкой.

Следующим  летом про обиду Ира  не вспоминала, дружила с Нинкой больше прежнего. Они обменялись ключами от квартир: у Нинки теперь  ключ от Ириной квартиры, а у Иры от Нинкиной. У Нинки есть телефон, так что Ира, когда её надо позвонить, идёт к Нинке, даже когда той нет дома. Через свою однокурсницу Ира помогла перевести Лёшу и Пашу в гимназию, потому что школа, где они раньше учились, по словам Нинки, никуда не годилась. Учителя равнодушные, корыстные, ждут только подарков. Когда ребёнок приходит  после болезни, не хотят задержаться после уроков и позаниматься с ним  дополнительно, объяснить пропущенные темы.  Нинка так и сказала Пашиной классной: «Денег от меня не дождётесь!»

— Мальчишки вообще-то слабые, — вздохнула Ирина —  читать не хотят, да и детских книг им не покупают, на полке стоят только те, что я отдала — старые Наташины. С домашними заданиями ко мне идут: я и русский проверь, я и математику помоги решить.

Потом перескочила на другую тему:  родители Нинки не разводят больше  индоуток, теперь у них кролики — это выгоднее. Продают через знакомых: Ирина приходит к Нинке с блокнотом, где записаны телефоны, обзванивает людей, они в свою очередь обзванивают своих знакомых, так и пристраивают кроликов. На рынке они дорогие, можно полдня простоять и ни одного не продать, а за место плати и ветеринару за проверку.

В следующий отпуск выслушала от плачущей Ирины продолжение истории про кроликов.

За неделю до нашего приезда Нинка привезла из деревни пять или шесть кроликов, как всегда, позвала Ирину обзванивать знакомых. Двух кроликов  решила купить Софья Львовна — преподавательница истории Средневековья, в прошлом году вышедшая на пенсию: она ждала в гости сына с семьёй. Ирина сказала, что кролики весят по два килограмма, назвала цену (такую, как на рынке) и продиктовала адрес Нинки. Вечером за кроликами приехал муж Софьи Львовны. Это было в воскресенье.

В понедельник утром, подходя к  деканату, Ирина услышала громкий голос Софьи Львовны. Оказалось, та ждала Ирину, чтобы выразить  своё возмущение — кролики,  купленные по цене двухкилограммовых, весили гораздо меньше: один кило восемьсот, а другой и вовсе кило пятьсот пятьдесят — и потребовать телефон Нинки: пусть приезжает, привозит деньги и забирает назад эти костлявые тушки. Ира продиктовала телефон, спряталась в своём закутке за печатной машинкой и даже обедать не ходила, чтобы ни с кем не встречаться. А вечером к ней ворвалась Нинка, крича, что ей названивает сумасшедшая старуха, требует назад деньги и хочет вернуть кроликов, а может, они у неё  уже    протухли. Кое-как выпроводив Нинку, Ира легла на диван  и весь вечер проревела. Вспомнила, как в прошлом году так же по телефону «сосватала» своей однокласснице ведро крыжовника, а потом оказалось, что Нинка взяла с той чуть не вдвое больше,  чем крыжовник стоил на рынке.   

Теперь Ире на работе стыдно смотреть людям в глаза: кроликов у Нинки покупала половина преподавателей кафедры.

Конечно, я сочувствовала подруге, но всё же спросила:

— А тебе Нинка ни разу не презентовала кролика, так сказать, за помощь, за труды?

— Ты это серьёзно? — удивилась Ира.

— Вполне.

— Ну,  угощала  пару раз тушёным кроликом. Но чтобы целого дать? Он же такой дорогой!

Я вспомнила, что Ирина раньше хвасталась деревенскими яйцами с ярко-жёлтыми, почти оранжевыми желтками,  и продолжала свой допрос:

— А яйца деревенские — это были гостинцы?

— Что ты, что ты! — она даже руками на меня замахала. — Я покупаю их у Нинки по магазинной цене.

О чём можно было дальше говорить с Ирой, я не понимала. Проходило какое-то время, и она снова дружила с Нинкой, гордилась тем, что знает все новости их семьи, которые пересказывала с воодушевлением мне и, наверное, не только мне. Если случай с ведром был мелкий, то манипуляции  с кроликами — подлость, которую Нинка многократно проворачивала через Ирину, делая её соучастницей.  И эту подлость Ирина тоже через какое-то время забыла, продолжала общаться с Нинкой как ни в чём не бывало. Выходит, подлость она готова простить? Да нет, скорее поступки Нинки для неё не очень уж подлые, значит, и сама она может поступать так же?

Я совсем запуталась, пытаясь разобраться, как же я сама отношусь к Ирине. И эти поклонники, которые стали появляться у неё после развода. Конечно, я понимала, что уход Николая — сильный удар по её самолюбию, а тут ещё возраст его новой жены — на девять лет моложе Иры. Понимала и то, что у подруги низкая самооценка, и эта самооценка повышается, когда  на Иру обращает внимание мужчина. Но после Юры, показавшегося мне аферистом и пропавшего с Ириного горизонта через три месяца, стали появляться другие. Соседи по гаражу, знавшие Николая и теперь воспылавшие интересом к его бывшей жене (а в пустовавший гараж Ира бегала часто, чуть ни каждую неделю — зачем?).  Студенты-заочники, с которыми она знакомилась на работе. Бывшие однокурсники-однокашники. После двух-трёх визитов к Ирине, они, как правило, растворялись. Ирина объясняла это тем, что надеялись на лёгкую победу, но не тут-то было. Один из поклонников задержался на полгода, и с ним мне довелось познакомиться.

Это произошло, как я помню, летом девяносто пятого. Иван с детьми поехал в Бутурлиновку, а я на пару дней задержалась в Воронеже, чтобы помочь  маме с заготовками. Ира пригласила к себе, сообщив с таинственным видом: «Будет мой поклонник». Из немецких запасов выделила ей и Наташе по яркому полотенцу, купила в кулинарии полкило печенья, в киоске шоколадку «Альпенгольд», прибавила пол-литровую банку клубничного варенья — для того несытого времени гостинцы  почти роскошные.

Увиденное вечером  у Ирины  поразило. Большой стол практически пустой — кроме чашек, сахарница, заварочный чайник и  тарелка из-под чего-то.  За столом хозяйки, однокурсница Иры Маша с сыном Сашей  и очень худой мужчина — Анатолий, который сначала показался мне молодым. Когда включили свет, на  лице Анатолия обозначились глубокие морщины и я поняла, что ему за сорок. Ира выложила печенье на тарелку, я, не разворачивая, разломила шоколадку на дольки.  С Машей мы были знакомы много лет и обрадовались встрече. Успели переброситься несколькими словами, и я  взглянула на стол: тарелка снова была пустой, рядом лежал скомканный фантик от шоколадки — я не поверила своим глазам. Через несколько минут Наташа встала и пошла в кухню, за ней бросилась Ира. Я сидела близко к кухонной двери и услышала обрывки разговора:

— Поставь на место! Это на зиму!

—  Я хочу сейчас!

— Поставь, я тебе сказала!

— Отстань, я хочу!

Наташа вышла с банкой варенья, той самой, которую я принесла, положила понемногу на блюдечки (мы с Машей отказались). Потом они с  Сашей стали есть варенье из банки, которой хватило минут на пять.

Я старалась улыбаться, но мне было очень не по себе: и от того, что стол снова опустел, и от того, что Ирина, болтавшая как заведённая и почти всё время громко смеявшаяся, через каждые два слова повторяла: «Толя, ну скажи!», «Толя, ну правда?», «Толя, ну помнишь?»  Анатолий что-то отвечал, но было очевидно, что он не ожидал такого напора и растерян. Я просидела не более получаса и, сочинив какую-то причину, поспешила домой.

Родителям рассказала о пустом столе в доме  подруги. Мама повздыхала. А папа отреагировал резко. Оказывается, он не раз  предлагал Ирине вести подготовительные курсы у них в техникуме: времена нелёгкие, надо где-то подрабатывать. Но Ира подрабатывать не хотела, отвечала, что могла бы вести курсы и в своём пединституте, но и без этого устаёт на работе, а по вечерам надо отдыхать.

Про Анатолия она рассказала мне позже. Он баянист, работает в музыкальной школе. В сорок лет поступил в пединститут на заочное: с высшим образование выше оклад. Дважды разведён и платит алименты сыну и дочке. Через полгода знакомства спросил, когда же их отношения перейдут на другой уровень.

— Ну разве это плохо, что мы с тобой друзья? — начала кокетничать Ирина. — Нам ведь так интересно общаться друг с другом.

— Я вообще-то женщину искал, а друзей и знакомых у меня много, — ответил её поклонник и исчез.

Вспоминая всё это, понимала, что от Ирины надо отдаляться. Не ссориться, не обижать её, а именно отдаляться. Мне было бы неловко, если бы в её запущенную квартиру  приходил Иван, сидел за пустым столом, слушал бесконечную  болтовню. Но он взрослый, мудрый, сдержанный человек, много всего перевидавший, понимающий людей. А вот перед Катей,  приведи я её в дом Ирины, мне стало бы по-настоящему стыдно.

22.

Утром двадцать шестого июня я с детьми была в Воронеже. Иван остался в Мурманске ещё примерно на месяц: оформлять документы на пенсию, грузить и отправлять контейнер с вещами.  После обеда Вадик с мамой поехали в парк, а мы с дочкой в университет — записываться на подготовительные курсы. Вечером, дождавшись с работы папу, отправились знакомиться с нашей будущей квартирой. Однокомнатная «хрущёвка» на первом этаже, светленькая и чистенькая, смотрела окнами на мою родную школу, где теперь предстояло учиться Вадику. В пяти минутах ходьбы —  родительский дом.

На следующий день пошли с сыном определяться в школу. Директором  там  теперь моя бывшая классная руководительница Ольга Ивановна, солидная, полная  пятидесятилетняя дама в дымчатых очках.  Двадцать один год назад, когда я заканчивала школу, она выглядела ровесницей своих выпускников. Прошлись с Ольгой Ивановной по этажам, вспомнили учителей и моих бывших одноклассников, зашли в кабинет химии, где я когда-то работала лаборанткой. Химию по-прежнему вела Зоя Трофимовна, тоже солидная, полная дама под шестьдесят. Обнялись и расцеловались с ней. Зашёл разговор о моей работе.

Сейчас я в отпуске, но в Мурманске осталось заявление на расчёт, и в июле Иван привезёт мою трудовую книжку.  Тогда начну искать работу.  Ольга Ивановна и Зоя Трофимовна советовали не торопиться и не соглашаться на должность няни в детском саду или на что-то подобное: я специалист с университетским образованием, с опытом, а психологи сейчас востребованы.  Не стоит идти и в первую попавшуюся школу: можешь попасть в такую обстановку, что рада будешь сбежать куда угодно, лишь бы сбежать.

В кабинет химии заглянул Николай Степанович — мой бывший учитель физкультуры, уже совсем седой, чуть пополневший, похожий на мудрого белого медведя. Присоединился к нашей беседе и  вспомнил, что у трудовика Виктора Ивановича сват — главный врач в детском реабилитационном центре, где, кроме медицинского персонала, есть психологи и логопеды. Обещал сегодня же связаться с Виктором Ивановичем, всё разузнать и сообщить Зое Трофимовне, с которой я буду держать связь по телефону.

— Время такое настало, что надо за своих держаться, — заключил Николай Степанович. — Мы вот вчетвером остались из стариков в школе: Виктор Иванович, Ольга Ивановна, Зоя Трофимовна и я, —  знаем, что честно работаем, знаем, что не продадим друг друга за чечевичную похлёбку, держимся друг за друга. И ты нам не чужая.

Ольга Ивановна и Зоя Трофимовна согласились с ним. 

От мамы узнала новости о соседях. Маринка из шестьдесят седьмой вышла замуж во второй раз, живут с мужем у Тамары, похоже, что Маринка ждёт ребёнка.  Володя из шестьдесят девятой уехал из Новочеркасска, квартиру оставил второй жене и дочери; первая жена с сыном давно уже в Израиле, а он вот теперь к отцу с матерью. Володя Белых был старше меня лет на десять, и я его практически не знала: он ушёл в армию, когда я первоклассницей, потом учился в Новочеркасске, где и  остался.  Столкнулись с ним на лестнице, поздоровались. «Ну что: возвращаемся на круги своя?» — спросил он. «Да, как-то  так получается», — улыбнулась я и вошла в свою  квартиру: о чём говорить со старым-новым соседом я не знала.

Ира не спускала Володю с языка. Конечно, её интересовало, почему он расстался с женой. Её мнение: гулял. «Ты видела, как он смотрит: он же буквально раздевает взглядом»,  — шептала она мне на ухо, так, чтобы дети не слышали. Я, честно говоря, ничего такого не заметила: все мои мысли были о дочери, о её поступлении в университет. Конечно, Володя интересный мужчина: высокий, плечистый, с роскошной, хоть и поседевшей шевелюрой. Но   мне-то какое дело до его личной жизни? Примерно это я и сказала Ире. Она обиделась:

— Тебя послушать, так выходит, что я страшная сплетница, а ты вся из себя культурная. Но ведь интересно не то, что люди сами о себе говорят, интересно как раз то, что они скрывают — скелеты в шкафу.

Вскоре, развешивая на балконе бельё, я стала свидетельницей того, как   Ира буквально бросилась навстречу Володе. Смеялась без умолку, расспрашивала о его машине, выложила всё, что знала о новой машине Нинки и Витьки — почти новом БМВ. Она старалась говорить о том, что  интересно мужчине, и надо сказать, у неё это получалось: я ещё два  раза выходила на балкон с тазиком белья, а они всё говорили и говорили: Володя шутил, Ира заливалась колокольчиком.

Разумеется, её интерес к старому-новому соседу уже успели заметить. Полина Ивановна, зайдя вечером почаёвничать с мамой, напророчила: Вовка-то,   как переступит порог её  хлева, так в обморок упадёт: Анна Михайловна такая хозяйка, такая аккуратистка — он к чистоте, к порядку привык.

Володя два раза побывал в гостях у Ирины с Наташей (первый раз с тортом, второй раз с вином и конфетами, как, сияя от счастья, рассказывали они), и дружба оборвалась. Ближе к зиме он переехал от родителей к женщине: подженился, по словам Тамары.

Проще всего, конечно, было злословить в Иринин адрес. Что и делало большинство наших соседок. Но я начинала понимать, что её странное поведение: стремление постоянно заводить новые знакомства, просиживать вечера у кого-то в гостях или самой звать гостей и при этом быть в центре внимания:  говорить, говорить, говорить — попытка уйти от реальности. Прежде всего от осмысливания ситуации с дочерью.

Закончив четыре года назад школу (неплохо, с единственной «тройкой» по физике), Наташа категорически отказалась поступать в институт (Ирина едва пережила это) и подала документы в училище на фотографа. Через год закончила, поработала немного в фотоателье, но оно закрылось. Устроилась в другое фотоателье — через полгода сократили. Тогда она по совету и приглашению своего дяди — двоюродного брата Николая — продала гараж (дёшево продала, чуть ли не в полцены, как потом узнала Ира) и отправилась искать счастья в Москву: считала себя талантливым фото художником и думала, что её  смогут оценить в столице. Незаработанные деньги разлетелись быстро, и через четыре месяца Наташа вернулась домой. Постоянной работы уже второй год  нет, только небольшие разовые подработки, все деньги от которых тратит на фото принадлежности, дорогие альбомы знаменитых фотографов. Думает, что мать должна содержать её. А на что содержать? Оставшись без алиментов, они живут чуть не впроголодь. Наташа ездила и в Гаврильск к деду с бабкой, и в Павловск к отцу, гостила, но денег, на которые втайне рассчитывала, не привозила: дед с бабкой стали старые, хозяйства не держат, живут на пенсию, а у Николая маленькая дочка и жена не работает.

Ирина побаивается Наташу, как когда-то побаивалась Николая. В дочери, как и в бывшем муже, есть что-то жёсткое, подавляющее, перед чем она пасует. Вот и забалтывает себя от проблем, которых не может решить: от безденежья, от бесперспективности Наташиных притязаний, от неустроенности собственного жилья. Хотя стоп. Бардак в квартире — это уже от лени. Пусть нет денег на ремонт, на новую мебель, но порядок-то навести можно. Я вспомнила заморенные цветы, пытающиеся выжить в консервных банках, куда их натыкала Ира, коридор, вечно заставленный грязной обувью, слои пыли на мебели, полную мойку немытой посуды — и в душе согласилась со словами Полины Ивановны: две молодые здоровые бабы, а в квартире хлев хлевом — стыд и срам. 

У Кати начались занятия на курсах. Мы с Вадиком побывали в Бутурлиновке и вернулись в Воронеж: на днях ждали Ивана.

На следующий день после приезда муж отправился  в техникум, познакомиться с директором и будущими коллегами, посмотреть на новое место работы.  Директор Анатолий Васильевич, шестидесятилетний, опытный и очень уважаемый коллегами, очевидно, нашёл нужные слова, потому что Иван вернулся под впечатлением от разговора с ним.

Анатолий Васильевич сказал, что в техникуме очень нужны мужчины, серьёзные, правильные, строгие. Потому что техникум — это всё же не институт и контингент здесь попроще: многие дети из неполных семей, у некоторых такие отцы, что без них было бы и лучше. Три четверти учеников — мальчишки, и им очень нужны мужчины, на которых можно равняться, за которыми надо тянуться.

— То есть получается, что моя новая работа снова будет службой: не расслабишься, — такое мнение высказал Иван за ужином.

— Служением, — мягко уточнил папа. А потом процитировал Достоевского: «Из подростков созидаются поколения». Надо не ждать, пока поколения повзрослеют сами, надо их воспитывать.

Через несколько дней позвонила моя бывшая учительница химии: для меня находится работа в детском реабилитационном центре, но надо   подождать. Зоя Трофимовна пересказала целую историю, услышанную от Виктора Ивановича. Его сват — главный врач детского реабилитационного центра — весной по звонку очень большого человека принял психолога — двадцатитрёхлетнюю невестку совсем уж большого человека. Девушка   училась заочно на психологическом, удачно вышла замуж, нигде никогда не работала и о работе понятия не имела — приходила в центр, всем улыбалась, вежливо разговаривала, но из своего кабинета не выходила и к занятиям с больными детьми не приступала: очевидно считая, что платить ей должны  уже  появление на рабочем месте. В мае ушла на сессию, сейчас у неё госэкзамены, но за зарплатой в положенные дни приходит, и своим намётанным медицинским глазом сват Виктора Ивановича определил, что девушка в положении и к октябрю уйдёт в декрет. Пока он вынужден краснеть перед коллегами за такого вот «психолога», но, когда та уйдёт в декрет, с радостью примет на её место настоящего специалиста.

Сидеть дома  до октября в мои планы не входило, и я, поблагодарив Зою Тимофеевну и передав благодарность Виктору Ивановичу, обратилась в  службу  занятости. Ничего подходящего для меня там не могли предложить ни в августе, ни в сентябре, так что с середины октября я вышла на работу в реабилитационный центр.

Муж стал преподавателем техникума. С тех пор прошло   девятнадцать лет, техникум стал называться колледжем, начальную военную подготовку сменил другой предмет — ОБЖ — основы безопасности жизнедеятельности.  Ивану шестьдесят два года, со здоровьем серьёзных проблем нет, и он  по-прежнему спешит по утрам к своим ученикам.

23.

Наслушавшись историй про взятки в вузах, напереживавшись, мы восприняли Катино поступление в университет почти как чудо.

Ира рассказала, что  старшего Нинкиного сына пристроили в пединститут на идустриально-педагогический факультет — считалось, самый лёгкий. Познакомила она Нинку с преподавателем этого факультета — типом  весьма скользким, — а как они между собой договаривались, знать не хочет. «Пусть платят! —  мстительно сказала Ира. —  Он у них десять лет учился на одни «тройки», а теперь резко захотелось в институт. Нинка вообще думала, что его зачислят по мановению моей руки. Я ей серьёзно объясняю, что я там никто, даже не рядовой преподаватель, а она не верит: «Ну ты же в институте работаешь.  Как это ты не можешь помочь?»

Младший Нинкин сын, по мнению Иры, и поумнее, и пошустрее старшего, но учиться не хочет вообще. В школе так и сказали: «после девятого класса определяйте куда хотите». Устроили в какой-то техникум. Нинка постоянно бегает туда с сумками харчей: то чтобы до экзамена  допустили, то чтобы зачёт поставили. А вот в деревне ни старший, ни младший от работы не отлынивают. Нинкины родители теперь засаживают чесноком два огорода: свой и  соседский. Хотят купить у спившегося мужика его участок, дом-развалюшку разобрать, а землю — двадцать соток — приплюсовать к своему огороду. За чесноком приезжают из Ростовской области с консервного завода и скупают в  больших количествах. Кроликов уже не выращивают: много ухода  и болеют часто. Перешли на телят.

Пока жили у родителей, ожидая контейнер с мебелью и вещами,  часто встречала Иру. Мы подолгу разговаривали, но в гости её не звала. Мама, заметив это, одобрила: про Иру с Наташей стали плохо говорить, особенно после того, как на входные двери поставили замки, чтобы уберечься от желающих распить бутылку в чужом подъезде и здесь же сходить в туалет. Замки снаружи открывались только ключами, и  гости  Иры и Наташи просили сидящих на лавочках  впустить их в подъезд, а если у подъезда никого не было, стояли и ждали,  некоторые пытались докричаться.

Я знала, что после ухода Николая в их доме не бывает спиртного: ни Ира, ни Наташа даже лёгкого вина не пьют, да и не на что им покупать вина. Знала, что никаких оргий, никакого разврата в единственной комнате не устраивается: болтают, смотрят телевизор и альбомы с фотографиями, пьют чай с тем, что гости принесут (вообще я стала подозревать, что гостей и зовут в расчёте на приношения). Но ведь соседи, наблюдавшие неиссякающий поток друзей-подруг, делали свои выводы и не делали тайны из этих своих выводов. Для меня самым странным было то, что её имя «полоскали» кому не лень, а Ирину это не огорчало. Не получалось поверить, но она, кажется, действительно не отличала славы хорошей от славы дурной.

Наступила осень, и мы окончательно поверили, что нам больше никуда не надо уезжать из Воронежа. Катя осталась жить у дедушки с бабушкой, а мы втроём переселились в съёмную  квартиру. Ходили друг к другу не по одному разу в день, а, когда я стала работать, все заботы о Вадике взяла на себя мама.

С соседями по новой квартире особенно не сближались, выше своего первого этажа не поднимались, здоровались с теми, кого запомнили в лицо, в разговоры почти не вступали: и некогда было, и говорить не о чем. Тогда уже понимала, что  соседи —  люди случайные, а близкими, после родственников и старых друзей, становятся те, с кем работаем, с кем вместе делаем  дело, потому что в работе человек раскрывается по-настоящему. Старалась брать пример с папы, который никогда не сидел у подъезда, не обсуждал никого и не слушал, как обсуждают другие: возвращаясь с работы, здоровался с сидящими на лавочках, с мужчинами за руку, останавливался на пару минут и спешил домой.

Новая работа  заняла в моей жизни место следующее сразу за семьёй. В реабилитационном центре по  разу или по два в год  проходили лечение дети с церебральным параличом из нашей области: уколы, физиопроцедуры, массаж, лечебная физкультура, занятия с психологами и логопедами (психологи, как правило, работали с умственно отсталыми детьми). Никто из пациентов не покидал стен центра полностью выздоровевшим: от дцп не выздоравливают. Такая концентрация человеческих проблем, болезней, горя оказывалась по плечу не всем, поэтому многие рассчитывались.  Но те, кто не искал места поспокойнее, составляли костяк, и я была рада, что со временем вошла в круг этих людей,  а с некоторыми  из них завязались добрые личные отношения. Как и я, они считали помощь больным детям и их несчастным матерям (большинство отцов уходит из семей с тяжело больными детьми — это факт) не просто работой — долгом. Глядя на своих здоровых, красивых, умных детей,  я понимала, что должна в меру своих сил развивать тех, кому природа отказала в здоровье, в интеллекте.

Соседями для меня оставались соседи по родительскому дому. Те, для кого я была по-прежнему «Юля из семидесятой». Подолгу в одном месте мы не жили. За восемь лет сменили три съёмные квартиры, потом мужу дали двухкомнатную — маленькую, в новом микрорайоне, очень далеко от родителей, от Вадиковой школы. К тому времени Галя с Иваном продали дом: у Валеры начались серьёзные проблемы с позвоночником и содержать в порядке частные постройки, заниматься огородом он больше не мог.  Галя купила двухкомнатную квартиру в Бутурлиновке, а Иван свою часть денег положил  в банк. Мы долго искали трёхкомнатную, чтобы и к родителям поближе, и дом новый, и денег хватило. Когда нашли, обменяли с доплатой.

У родителей  бывала почти каждый день и знала все местные новости. С Ириной и Наташей виделись, разговаривали, вернее они жаловались — Ира на Наташу, Наташа на Иру — а я слушала. Рассудить их и понять их жизнь не получалось. Наташа пыталась приводить в порядок квартиру, где скопилось множество старых, ставших ненужными вещей. За каждую  тряпку Ира билась насмерть, и ругань случалась почти каждый день. Но вместе с тем Ира всю жизнь  работала, а Наташа только иногда, когда через знакомых получала заказы. По мнению Наташи, кормить её, платить за квартиру  и покупать всякие нужные для дома мелочи должна была мать, а свои деньги она могла тратить как хотела. Например, на магнитофон, когда Ира не знала, на что покупать продукты. За желание тратить не зарабатывая Наташа  как-то  получила серьёзную взбучку от Нинки.

Через год с небольшим после нашего переезда в Воронеж в нашем (в родительском, конечно) подъезде на четвёртом этаже поселились новые жильцы: муж, жена и дочка лет десяти. Мужчина работал водителем троллейбуса,  девочка училась в школе, а женщина занималась продажей косметики, витаминов, пищевых добавок.  Ира сразу же познакомилась с ними и напросилась в гости: надо было узнать всё про чужую жизнь, увидеть своими глазами, какой у  них достаток, расположить новых людей к себе.  Как только новая соседка Оксана начала предлагать  купить косметику и прочее, Ира общение свернула: и покупать не на что, и во все чудо-кремы и чудо-добавки она не верит.  Однако Наташу Оксана сумела как-то уговорить, и та отправилась по соседям занимать деньги на чудо-кофе для похудания, обещая, что мама получит зарплату и отдаст. Денег никто не дал, а Нинка, отругав Наташу утром, вечером пришла к ним и отругала уже в присутствии Иры, которая была рада до смерти, что никто не дал дочери взаймы: отдавать-то нечем. А когда узнала, сколько стоит чудодейственный напиток, лишилась речи. Наташа устроила, по словам Иры, «показательную истерику»: бросалась на кровать, рыдала, доказывала, что  личная жизнь у неё не складывается потому, что она не такая худенькая, как сейчас модно и как нравится мужчинам. После того как Ира ледяным тоном заявила, что не даст ни гроша, а личная жизнь у Наташи не складывается из-за лени и нежелания искать постоянную работу, рыдания прекратились и слёзы мгновенно высохли. «На жалость  вздумала давить!» — закончила    возмущённая Ира.

Оксана пробовала найти подход к соседям: подсаживалась на лавочку, заводила разговоры о здоровье, о  БАДах,  которые волшебным образом лечат все болезни. Пока однажды Полина Ивановна спокойно и по-доброму не  посоветовала ей «втюхивать» свои товары подальше от дома, где  живёт: на всякий случай, мало ли как оно дальше сложится.

Я видела  в поликлинике и несколько раз в гастрономе, как Оксана вступала в беседу с незнакомыми людьми, быстро переводила разговор в нужное ей русло, диктовала свой телефон. Девушка явно посещала тренинги и старательно применяла то, чему её научили, вплоть до жестов, которые я про себя назвала «пассами».  Как-то я спросила у Кати, не пыталась ли новая соседка заговорить с ней на предмет косметики и БАДов. «Ну что ты, мам, — засмеялась дочка — у нас с тобой на лбу написано, что мы психологи:  нас ей не уболтать».

Время от времени стали приходить мысли о том, что в Воронеже у нас с Иваном нет друзей. Появились новые знакомые, коллеги, но друзей, таких, как в молодости, с кем бы тесно общались, отмечали вместе праздники, нет. Наверное, время, когда быстро заводишь друзей, уже миновало. Работа, дети и их проблемы, родители и их здоровье. Ивану хотя  раз в месяц надо съездить в Бутурлиновку, проведать мать, сестру. В Воронеже у меня тётя, двоюродный брат Костик, Володя — другой двоюродный брат — живёт в Москве. Мои друзья теперь —  муж, взрослая дочь, невестка Галя, Костик и его жена Света.

С одноклассницей Ритой видимся совсем редко: они с мужем работают у   совсем богатых людей, обихаживают трёхэтажный загородный дом. «Мы теперь прислуга, — с невесёлой усмешкой говорит Рита, — и живём в домике для прислуги, во дворце только прибираем».

Иру я постепенно перестала воспринимать как близкую подругу — соседка, старая знакомая. Хотя новостей от неё узнавала по-прежнему много. Она сблизилась с Мариной и Тамарой, часто бывает у них и всё про них знает: муж Маринки Сашок пьёт, Маринка об него только что ноги не вытирает, Тамара нашла себе дедка, да привести к себе не может: квартира мала, а он и вовсе в общежитии живёт. Ну и любимая Иринина тема — Нинка. Майя Петровна купила за гроши землю соседа-алкоголика, теперь у них без малого пятьдесят соток огорода, пашут как проклятые с апреля по октябрь. Четыре бычка на продажу, для себя два поросёнка, утки, куры. Пашу перевели в другой техникум, курсом ниже. Лёша в институте практически не тянет, Ира с трудом убедила Нинку перевести его на заочное. Нинка обиделась, что Ира не помогает её сыну в учёбе. А как помогать? Два зачёта она ему выпросила у знакомых преподавателей. Но ведь надо и самому что-то учить и что-то сдавать.

Я отдавала себе отчёт в том, что и меня, и мою семью обсуждают знакомые и соседи — как без этого? Как-то Ира предала слова Тамары: «За таким мужем, как её Иван, и моя Маринка барыней была бы».

— Мог бы твой муж в молодости заинтересоваться Маринкой? — размышляла Ира. — Она, конечно, баба яркая. Но ведь как себя запустила:  под сто килограмм весит.  На такую он вряд ли бы запал.

Ира продолжала рассуждать о вкусах мужчин, предпочитающих женщин со  стройными, точёными фигурами. Я слушала в пол-уха, думая о своём. Неужели два  пуда веса — это  всё, чем я отличаюсь от Маринки? И неужели Ира серьёзно считает, что в этих двух пудах и состоит наше с Маринкой главное различие?

Прошло два-три дня после этого нашего разговора, и я встретила Марину. Она гуляла с ребёнком, когда мы с Вадиком вышли от родителей. Подошли соседи из шестьдесят девятой. Анна Михайловна с Николаем Семёновичем  прогулялись по магазинам и расположились посидеть на лавочке: вечер, и правда, был не по-осеннему тёплый. Вадик увидел одноклассников и отпросился побегать с ними в догонялки, а я присела рядом с Анной Михайловной. Минут через десять из-за угла показался муж Марины Сашок. Он был сильно пьян, шёл покачиваясь и, судя по тому, как выглядела его светлая куртка, падал по дороге. Марина, оставив сынишку в песочнице,  быстро подошла  к мужу и с силой ударила его по щеке, потом ещё раз, и ещё.

— Да хватит, Марина, он же еле на ногах держится! — испуганно закричала Анна Михайловна.

Николай Семёнович встал и поспешил отвести Сашка на лавочку. Громко заплакал Маринин ребёнок, она, метнувшись к песочнице и подхватив его на руки, побежала к подъезду, крикнув мужу:

— Когда ж ты, сволочь, захлебнёшься своей водкой?

У Сашка были разбит нос и  губы, тёмная кровь часто капала на белую куртку, расплываясь красными пятнами. Анна Михайловна выхватила из сумки платок, Николай Семёнович уже успел открыть бутылку минеральной, лил на платок.  Анна Михайловна  вытерла Сашку лицо, потом пыталась оттереть куртку, но кровь продолжала течь.

Я  смотрела, не веря своим глазам: как бьют человека, я видела впервые.

— Что, Юля, дико тебе? — спросила Анна Михайловна, прополаскивая алый платок под струёй минеральной воды.

Я не смогла ничего ответить, тоже достала платок. Николай Семёнович уложил Сашка на лавочку, намочил мой платок и положил ему на переносицу.  Я стояла рядом и молила Бога, чтобы Вадик побегал с ребятами подольше и не увидел  этого кошмара.  Сашок засыпал, и Николай Семёнович, растолкав его, повёл домой. Анна Михайловна что-то говорила, но я не слушала, механически кивала, пытаясь осмыслить только что увиденное — осмыслить не получалось.

Вскоре вернулся Николай Семёнович, рассказал, что сдал пострадавшего  с рук на руки Тамаре, велел уложить спать и выяснять отношения только тогда, когда тот проспится. Я спросила, не пошла ли у Сашка снова кровь, и узнав, что с носом и губами всё в порядке, позвала Вадика и распрощалась с соседями. Несколько дней потом перед моими глазами стояла картина: мощная Марина левой рукой держит за грудки своего тощего мужа, а правой снова и снова бьёт его по лицу.

24.

С Мариной мы изредка обменивались парой незначительных фраз, а чаще только  здоровались.  После  случая, невольной свидетельницей которого мне довелось  стать,  она пулей проскакивала мимо,  буркнув что-то в ответ на моё приветствие. Некомфортно я чувствовала себя и молча проходя мимо Нинки и членов её семьи. Но не будешь же заводить разговор, когда люди всем своим видом показывают, что ты им неприятен. Грехов перед соседями я за собой не знала. А  то, что интеллигентность и порядочность уже сами по себе могут кого-то раздражать, к сорока годам  усвоила.

Прошло немного времени, и я дала себе слово свести до минимума общение с Ирой. Это было в тот самый  день, когда  на работе случилось  неприятное происшествие. Меня никто не обвинял и не упрекал — не за что, но осадок остался на несколько дней.

Мама  больной девочки, узнав, что заниматься с её ребёнком буду не я, а другой психолог, устроила скандал. Кричала, что единственный в реабилитационном центре психолог —  Юлия Алексеевна,  остальные только называются психологами и даром едят свой хлеб. Утверждала, что после занятий со мной у её Златы улучшаются внимание и логика, что ребёнок полюбил меня и ждёт занятий именно со мной.

Слова  несчастной женщины не имели никого отношения к действительности, и сотрудники центра это прекрасно понимали. У Златы тяжёлая степень умственной отсталости, о внимании и логике  у таких детей   речи вообще не идёт: они необучаемы,  произносят несколько слов,  даже  в плане гигиены не могут себя обслуживать. Главный врач успокоил женщину, сказал, что, если она настаивает, психолога её дочери заменят.  Конечно, я согласилась заниматься с девочкой, хотя она одна из самых тяжёлых наших пациенток.  Очень трудно бывает и с её  издёрганной, конфликтной матерью — школьной учительницей географии. 

С работы возвращалась пешком, чтобы  успокоиться. Поругивала себя, что до сих пор не научилась оставлять рабочие проблемы на работе, как советовали многие коллеги. Но ведь то, что для меня — работа, для  моих пациентов — жизнь.  Вспомнились жалобы массажиста Игоря. Он хотел научить мать Златы некоторым приёмам массажа, а женщина стала возмущаться: с больными детьми должны заниматься те, кому за это платят, —   медики, а не родители.  Вспомнилось,  что весной мать Златы увидела меня с Катей. Как она смотрел на мою красавицу дочку:  пыталась улыбаться, а в глазах такая боль.

В «растрёпанном» душевном состоянии пришла к родителям. Катя сообщила, что видела сегодня Ирину Витальевну, которая ждёт меня по срочному делу. Какое у неё может быть ко мне срочное дело?  Попив чаю, пошла к Ирине.

В квартире у неё не была года три и сразу отметила, что в единственной жилой комнате стало просторнее: очевидно, результат борьбы Наташи со старыми вещами. Ира поспешно выложила новость: умер Юрий Александрович Шикин — отец Нинки из семьдесят восьмой. Похоронили в родной деревне —  в Богданове, там, где они с Майей Петровной жили последнее время.

Неужели эту новость Ира посчитала срочным делом? Юрия Александровича я не видела лет двадцать, никаких отношений с Шикиными моя семья не поддерживает. Тем временем Ира, таинственно понизив голос, рассказывала, что Юрий Александрович был, оказывается, на три года моложе Майи Петровны:

— Представляешь, она его сразу после армии «тёпленьким» окрутила: ему двадцать один, ей двадцать четыре. Через год Нинка родилась. У них вообще Майя Петровна всем заправляет, что она решила, то  закон.

Я попыталась уточнить насчёт «срочного дела». «Сейчас, сейчас», — скороговоркой ответила Ира и продолжала рассказ.

Юрий Александрович умер в сарае: делал там что-то, стало плохо с сердцем, упал  на тяпки и грабли — всё лицо было разбито. Майя Петровна хватилась   только к обеду. На её крик прибежали соседи, сходили за сёстрами Юрия Александровича (у него в Богданове две младшие сестры). Тут-то и произошёл скандал. Сёстры стали кричать, что Майя Петровна  «заездила Юрку», заставляла работать после инфаркта, что ей всегда всего мало, что он не дожил и до семидесяти, а она сто лет проживёт. После похорон устроили двое поминок: одни поминки Майя Петровна, другие — сёстры Юрия Александровича, и вся их родня пошла к ним. Теперь Нинка знать не хочет никого из родственников по отцовской линии, говорит, что они умеют только завидовать и обсуждать чужой достаток.

К концу рассказа лицо Иры заметно порозовело, в глазах появились какие-то бесноватые  огоньки, она  говорила очень громко, в лицах передавая  скандал в Нинкином семействе. Мне стало противно, и я собиралась с силами, чтобы высказать Ирине то, что думаю: обсуждать чужие семейные проблемы — гадко. Но тут щёлкнул замок: пришла Наташа. Я спросила у неё про новую работу (летом она устроилась приёмщицей в частное ателье). Наташа стала взахлёб рассказывать о занятиях с художником, который готовит её к поступлению в институт: рисунок, живопись, композиция. Правда, на оплату его уроков уходит всё, что получает в ателье. Но Наташа считает, что дизайн — её призвание, а чем ей больше хочется заниматься: дизайном одежды или дизайном интерьеров — она ещё не решила.

Ира со скептическим  выражением  заметила, что в двадцать три года, вообще-то, институты заканчивают, а не собираются поступать. «Отстань!» — грубо перебила её Наташа. Я поспешила распрощаться, чтобы не слушать  чужую  ругань.

Несколько дней после этого разговора вспоминалась Ира, смакующая  скандал в чужом семействе: с расширенными, горящими глазами кричит, стараясь в лицах изобразить то, чего не видела и о чём только слышала от Нинки.  И я радовалась, что ни словечком никогда не обмолвилась о проблемах с Андреем,  о первой жене Ивана — вот бы где Ира расправила крылья, понесла скандальные новости знакомым. 

В Прощённое Воскресенье, 12 марта, умер мой дорогой папочка. Пожаловался на сердце, мама вызвала скорую и отправила Катю встречать врача. Скорая приехала быстро, минут через десять, но не успела: обширный инфаркт.

Я ещё никогда не видела, чтобы на похороны собиралось столько людей: преподаватели колледжа, бывшие папины ученики, друзья, мамины подруги; из Бутурлиновки приехали родственники Ивана; пришли Катины однокурсники и, конечно, соседи. Анна Михайловна позвонила и бывшим соседям, приехал её сын Володя, дядя Гриша с женой и дочерью, тётя Аня с мужем. Полина Ивановна уже не могла спускаться по лестнице, и проститься с папой её на руках принёс зять.  Ирина вместе с Галей и Светой, женой моего двоюродного брата, занималась поминками. Я почти не отходила от мамы: у неё поднялось   давление, болело сердце.

Я была очень благодарна свекрови, после похорон почти на месяц  оставшейся с мамой:  три дня, положенные на погребение близкого родственника, прошли, и я должна была идти на работу.

У одной из сотрудниц нашего центра — логопеда Ольги Павловны —  тоже случилось горе: в деревне умерла  тётя, воспитавшая её. Ольга Павловна рассказывала о похоронах, о деревенских родственниках и соседях. В её рассказе прозвучала мысль, с которой я не была готова согласиться. Ольга Павловна сказала, что сейчас большинство людей живёт плохо — выживает, и поминки — единственное место, куда можно прийти без ничего, выпить, хорошо поесть, пообщаться, поэтому и собирается на похороны и поминки много людей. Я вспомнила своих соседей, их искренние слёзы, искреннее желание разделить наше горе, мамин балкон, весь уставленный банками с домашними заготовками, принесёнными соседями для поминок (был Великий пост), — и хотела возразить Ольге Павловне. Потом вспомнила тётю Тамару из шестьдесят седьмой: она пришла на поминки с маленьким внуком, восхищалась «богатым», по её словам,  столом, усиленно кормила ребёнка, а уходя, попросила  для него конфет. Я решила, что лучше  промолчать.

На девять дней поминки были небольшие, но продуктов, как обычно, осталось много. Родственники и соседи разошлись, мы с Ирой домывали посуду, и я, извинившись, спросила, не возьмёт ли она оставшихся кур и винегрет. Ира ответила каким-то странным, блеющим голосом:

— Ой, Юля, ты нас просто кормишь! Спасибо тебе огромное!

Голос мне не понравился, и я обернулась:  Ира затравленно и жалко смотрела  на меня, очевидно, из последних сил сдерживая слёзы.

— Так, — сказала я, усаживая её на табуретку и садясь сама, — а вот с этого места давай-ка поподробнее.

Ира, плача и взяв с меня слово никому не говорить, рассказала о последних событиях из их с Наташей жизни.

Художник, с которым занимается Наташа, сначала её хвалил, а в феврале стал поругивать и сказал, что с марта надо заниматься не по два, а по три раза в неделю. Деньги он берёт за месяц вперёд,  Наташиной зарплаты не хватило,   Ире пришлось добавить. Теперь они живут почти на одной  деревенской картошке. Наталья Ивановна из своей пенсии выделила на квартплату, потому что если задолжаешь, расплачиваться будет нечем. Хозяйка ателье обещала, что после нового года пойдут заказы — к выпускному вечеру, к свадьбам, — и тогда она будет платить гораздо больше. Заказы пошли, но получает Наташа прежние копейки, а её напоминаний о повышении зарплаты не слышат.

Мы договорились, что Ира принесёт большую сумку, с которой ездит в деревню. В сумку я поставила бутылку растительного масла, банку маринованных огурцов, банку помидоров,  грибы, лечо, какой-то салат, аджику — все эти заготовки, принесённые соседями, так и стояли у мамы на балконе: мы сами летом много всего закручивали, так что не успевали съедать за зиму. Уходя от мамы поздно вечером, тихонько постучалась к Ире и передала ей сумку: не сухую же картошку им с Наташей жевать.

25.

Как бы ни было тяжело после смерти папы, надо  выполнять  ежедневные  обязанности. По утрам мы с Иваном спешили  на работу, Катя в институт, Вадик в школу.

Мне стало часто  казаться — на одно самое короткое мгновение,—  что  где-то в  толпе мелькнул папа. Очевидно, подсознательным, боковым зрением я выделяла пожилых худощавых мужчин в пальто или плащах, но они подходили ближе, и сходство попадало.  Папа снился каждую ночь, чаще весёлый, куда-то спешащий.  Потом приснился тревожный сон и стал повторяться.

Я знаю, что папа должен куда-то ехать на автобусе, и спешу проводить. Подхожу, когда автобус уже отправляется. Двигатель работает, из-за шума не слышу, что папа говорит мне в открытую дверь. Хочу войти в автобус, но   ступеньки оказываются так высоко, что до них никаким образом нельзя дотянуться. Автобус трогается, дверь его открыта, папа улыбается, машет мне рукой, продолжая что-то говорить. Я не могу разобрать ни слова, но его жесты понимаю так: всё хорошо, иди домой.

Я стала плохо засыпать, по утрам подташнивало, болела голова. На работе  только работа, только  маленькие пациенты, а после работы, уже по дороге домой: на остановке, в троллейбусе — обступали воспоминания и не отпускали  до самой поздней ночи. Хорошо, что свекровь оставалась с мамой. Они вместе ходили в церковь, по магазинам, занимались  с Вадиком, готовили, и с работы я приходила к горячему ужину, к накрытому столу.

Ире отнесла две банки варенья.  Это не было жертвой с моей стороны:   варенья мы варили  помногу, покупной только сахар,  малина, смородина из Бутурлиновки, и здесь, в Воронеже, в нашем маленьком саду уже начали плодоносить молодые вишни и сливы. Ира благодарила со слезами, но её дрожащий голос  в этот раз  не тронул. Может,  потому, что свекровь и Света, жена Костика, познакомившиеся с Ирой на похоронах, вдруг в один день, совершенно независимо друг от друга, высказали свои мнения о ней.

Оказывается,  Ира, взявшаяся варить на поминки компот из сухофруктов,   приводила к себе домой мою свекровь, попробовать, достаточно ли  положено сахару в компот. Бедную Лидию Ивановну, привыкшую к чистоте и уюту,   жильём Ирины и Наташи поразило: «Это уже не беспорядок, а хаос какой-то». Сама Ирина показалась свекрови льстивой и фальшивой. Света, которой Ира так старалась понравиться, тоже отозвалась о ней плохо: «Всё неискренне, всё наигранно».

Я была крайне удивлена такими отзывами, потому что считала Иру, напротив,  излишне искренней, импульсивной, говорившей и делавшей то,   что только что пришло в голову. Но не принять к сведению мнений двух мудрых женщин не могла. Задумалась, почему моя Катя ни Ирину, ни Наташу за долгие годы знакомства близко к себе не подпустила: вежливое «здравствуйте», дежурная улыбка, краткие ответы на их вопросы —  это всё. Иван Иру всерьёз не воспринимает. Костик, с детства знакомый с ней, относится скорее насмешливо.  Но ведь они не знают той Иры, которую знаю я: худенькой девочки с толстыми каштановыми косами,  приходившей за мной в  садик,  возившей на санках воскресными зимними днями, встречавшей из школы тёмными вечерами.

Как бы то ни было, но продукты, оставшихся после поминок на сорок дней, я незаметно переправила Ирине: они с Наташей, заплатив художнику за занятия, снова голодали. Ира сказала, что на майские праздники Наташа поедет в Павловск к Николаю: просить денег на  Москву, потому что хочет поступать в Строгановское училище. Ира уже выяснила, что художник, с которым занимается Наташа, берёт за свои уроки почти в два раза больше, чем преподаватели пединститута. Он не местный, в Воронеж приехал недавно, но то, что он не член союза художников, точно.

После смерти папы Катя снова стала жить у мамы, Вадик по выходным тоже оставался у неё. Вечерами нам с Иваном бывало скучновато, но мы понимали, что мама не должна оставаться одна, что заботы о внуках — это её жизнь. Настал май,  мама занялась садом. В июне у Вадика начались летние каникулы, и он стал повсюду сопровождать бабушку. В середине месяца, угощая нас первой клубникой, мама чуть-чуть улыбнулась — первый раз после смерти папы.

Я бывала у мамы каждый день, иногда встречалась с Ириной, от которой узнавала множество новостей.  Главной новостью лета оказалась ссора Нинки с дочерью Полины Ивановны Валей. Полине Ивановне исполнилось восемьдесят, она уже не вставала, и Валя, выйдя на пенсию, переселилась к ней. Нинка с Витькой почти всё время проводили в деревне, а сыновья, оставаясь в  Воронеже одни, стали приглашать гостей. Шумные  компании засиживались допоздна, гремела музыка. Вале и её мужу, пытавшимся воззвать к совести молодых людей, дверь не открывали. И  однажды, когда Полине Ивановне было совсем плохо, а музыка за стеной не смолкла и после полуночи, отчаявшаяся Валя позвонила в милицию. Наряд приехал через несколько минут, написали протокол, на следующий день участковый опросил соседей: и на пятом, и на четвёртом этаже никто не мог заснуть, когда в семьдесят восьмой гуляла молодёжь.

Нинка, узнав, что у её сыновей появились проблемы с милицией, устроила Вале громкий скандал. На Валину сторону стали все   соседи с четвёртого и пятого этажей, даже те, которые поселились недавно и почти никого не знали. Нинка была очень зла и говорила Ире, что к ней и её детям соседи относятся предвзято, а всё потому, что завидуют.

Я спросила у Иры, есть ли у Нинки то, чему действительно можно позавидовать. Ира пожала плечами и ответила, что сама об этом не раз задумывалась, ведь, по словам Нинки, выходило, что ей завидуют все: родственники Юрия Александровича, соседи по воронежской квартире, деревенские соседи, сестра Виктора. Конечно, определённый достаток у них есть. Они хорошо питаются — сад, огород, куры, утки, поросята, яйца свои,  молоко  в деревне покупают за гроши, —  а пенсия Майи Петровны и зарплата Виктора тратятся на одежду. При Юрии Александровиче выкармливали и сдавали бычков — это был неплохой доход,  теперь остался только чеснок, соток двадцать им засаживают. Но ведь на выросших Лёшу с Пашей денег не напасёшься: за один «белый билет», который купили  Лёше заодно с диагнозом «язва», сколько переплатили — и в военкомат, и в поликлинику, и в больницу. Лёша сейчас работает в какой-то мебельной мастерской, заказы принимает, но всё, что получает, тратит на себя. А за Пашину учёбу платят и официально, в кассу, и неофициально: за контрольные, зачёты, экзамены.

— Я в последнее время стала думать, что свой достаток они порядком преувеличивают, — с усмешкой подытожила Ира,  — а  пашут на этот достаток как проклятые. Мы с мамой на огороде всё лето торчим, а уберём-то всего мешков восемь картошки,  да луку ведра два, чесноку немного, ну и летом овощи на еду. А они чеснок мешками продают, да какой чеснок — с кулак, не меньше.

Немного замявшись, Ира добавила: «Да и считать деньги они умеют. А  по-честному — скуповаты. Когда мальчишки в школе учились, Нинка, если и давала им изредка деньги, чтобы сходить с классом в кино или в театр, то с руганью: только то и делают в школе, что деньги с детей собирают, вместо того, чтобы учить. А газет или журналов у них в доме вообще нет, не покупают: дорого».

Бывая у мамы, я видела Нинку, обычно из окна, когда их семейство садилось в машину или когда они выгружали из багажника  сумки с деревенскими продуктами.  Кроме Иры, с соседями по подъезду Нинка не общалась, да и незачем было: все её интересы сосредоточились на деревенском хозяйстве.

26.

В середине июля Ира рассказала о поездке своей дочери в Москву. Вернулась Наташа подозрительно быстро, объяснив, что поступать в этом году и не собиралась, а хотела всё разузнать и посмотреть на месте.  Была не только в Строгановке, но и в Суриковском, и в Академии живописи,  увидела работы абитуриентов. Говорит, что если  писать, как они, то и учиться дальше не надо. Ира, вздыхая, подытожила, что деньги художнику плачены, скорее всего, зря. Да и не знают  его в Воронеже — она уже со всеми преподавателями худграфа переговорила, никто его работ не видел и ничего о нём как о художнике сказать не может.

Вскоре  встретилась Наташа,  горевшая желанием поделиться столичными впечатлениями. Оказывается, её дядя Миша — двоюродный брат Николая — женился в третий раз, причём на своей  студентке, которая всего на год старше Наташи, у них уже есть ребёнок — годовалый Кирюша.  С женой дяди   Викой Наташа  подружилась. Дядя Миша — кандидат экономических наук — кроме пединститута преподаёт ещё в трёх коммерческих вузах, дома только ночует, зато денег зарабатывает немеряно.  Наташа была в Москве во время сессии  и пришла в восторг от того, сколько пакетов с деликатесами приносит дядя после каждого экзамена:

— Представляете, почти в каждом пакете — икра! Про сырокопчёную колбасу я уже не говорю. А ещё кофе, чай, дорогие конфеты!.. Коньяк, шампанское тоже в каждом пакете!  Но дядя сейчас совсем не пьёт,  каждое утро у него начинается с зарядки и холодного душа, ест понемногу, похудел.  Жена молодая, как иначе?

Слушая гастрономические восторги наголодавшейся Наташи,  понимала, что ждать какой-то нравственной оценки этих пакетов от неё не стоит. И нет смысла говорить о том, что сама я никогда не беру шоколадок и   конфет у пациентов, а приносят часто. Взять что-то у несчастного, обездоленного ребёнка или его матери в моём понимании низко: они сами редко видят шоколад и конфеты, да и не должны они мне ничего — я должна им. Только такие  взгляды лучше держать при себе: их сейчас  мало кто разделяет.

Наташа говорила, что  Николая недавно на полгода лишили прав: был у друга в гостях в деревне; как обычно, сел пьяный за руль;  въехал в чей-то забор, кур передавил, в сарай врезался.

— Ну почему, почему папа такой пассивный, нецелеустремлённый?! Они же с дядей Мишей в одной деревенской школе десять лет за одной партой просидели! Дядя Миша — доцент в столичном вузе! А папа кто?! Они с Танюхой не ругаются матом, они разговаривают матом! Они, наверное,  и думают матом!

Что я могла ответить возмущавшейся Наташе? Что трудом и целеустремлённостью не всегда  можно проломить стену, которую поставила перед человеком судьба? Что способности — память, внимание, логика — даются (или не даются) человеку от рождения? Что сама я бьюсь как рыба об лёд и ничем не могу помочь детям с диагнозом (а точнее — с приговором) «умственная отсталость»? И что никто и никогда не научится превращать не очень умных людей в очень умных?

Я помнила, как учился Николай в вечернем техникуме. Ира приносила из библиотеки пачки книг, нумеровала и подчёркивала карандашом абзацы, которые надо вставить в контрольную; он, вроде бы,  пыхтел, писал, а выходил бессмысленный бред. Математику, физику, электротехнику — всё  решал папа. Ира делала контрольные по общественным наукам и по немецкому. Диплом Николю написал преподаватель пединститута, за хорошие деньги, разумеется.

Но  Николай сейчас мало интересовал меня: его жизнь давно  определена, и никто уже не заставит его жить как-то иначе. А Наташа? Она собирается ещё год рисовать, рисовать и рисовать - «набивать руку». Но чтобы поступить в Строгановку, нужен талант — то, что  дается человеку очень редко.  И если таланта не дано, то взять его негде.

В один из последних дней августа встретились с Ирой в гастрономе и долго разговаривали. Оказывается, накануне Наташа буквально «сцепилась» с Нинкой.

— Знаешь, я всегда была благодарна Нинке за то, что она время от времени устраивает Наташе проработки: если мою дочь не одёргивать, не возвращать с неба не землю, она может так занестись… А вчера Нинка как с цепи сорвалась: стала кричать, что поступать в институт Наташе не надо, что вообще высшее образование не для неё.  Наташе сначала вяло отбрёхивалась,  а потом высказалась по полной: «Вам, тёть Нин, вершины высшего образования не покорились, вот вы и завидуете тем, кто к чему-то стремится», «Следуя вашей логике, моя мама должна помогать вашему Лёше получить высшее образование, а мне один путь — в прислуги».

Ира давно уже замечает, что Нинка далеко не всегда ведёт себя  культурно. С Майей Петровной уважительна, Виктор у не всегда прав, а вот на сыновей может орать так, что стены трясутся. О людях: знакомых, соседях —   высказывается резко, грубо.

— А обо мне что говорит? — вставила я свои «три копейки».

Ира не задумалась ни на мгновение:

— Ты удивишься — я и сама удивляюсь, — но ни о тебе, ни о твоей семье она вообще  не упоминает, как будто вас и нет.

— И это радует — засмеялась я.

С недавнего времени Ира считает, что к Нинке  применимо понятие «десоциализация»: она отвыкла от полноценного общения с людьми, подруг, кроме Иры, у неё нет,  семья да  кое-кто из родственников Виктора, с которыми видится с ними  редко, да и не так чтобы хорошо ладит. Только хозяйство — вырастить, убрать, продать или в банки закатать — быт, быт и ещё раз быт.

Я призадумалась. О десоциализации как таковой тут, наверное, речь вести нельзя, но частичная дезориентация в социальной жизни, скорее всего, наметилась.   Вспомнился голос Нинки — гортанный, резкий. Ира согласилась со мной: по интонациям можно много сказать о человеке; у Нинки, например, бедные интонации, а если ей что-то не нравится, сразу срывается на крик и долго не может успокоиться. 

— Знаешь, — продолжала Ира, — я смотрю на Нинку: богато одета, ярко накрашена, голова всегда высоко поднята — идет, никого вокруг не замечает, — а ведь она жутко невежественна. Пример? Пожалуйста. Вчера она сказала, что нет такой профессии — стилист. Когда Наташа объяснила, чем занимаются стилисты, Нинка заявила, что они никому не нужны: каждая женщина сама знает, во что ей одеваться, какую делать причёску и как краситься. Дочь моя видно совсем «оперилась», говорит Нинке, что хочет: «Вам бы, тёть Нин, советы стилиста уж точно не помешали. Носите постоянно узкую юбку, а ноги — это ваше слабое звено, их надо скрывать, а не выставлять на всеобщее обозрение». Нинка, действительно, последние годы носит только джинсовые юбки, узкие, до колена, с разрезом. Это понятно: постоянно ездит в машине, а джинсовая юбка немаркая и не мнётся. Но ведь можно фасон другой выбрать: подлиннее, пошире внизу. Тут Наташа права, конечно: к чему ноги кривые на всеобщее обозрение выставлять?

— Ну, теперь вы с Нинкой разругались надолго? — поинтересовалась я.

— Да хватит тебе, — отмахнулась Иринка, — как поругались, так и помирились. Да я, собственно, и не участвовала в их споре. Мне Наташа потом высказала: «Как ты можешь молчать, когда чужая тётка меня так «поливает»? Я же всё-таки твоя дочь».  А как  сама со старшими разговаривает —  не замечает.

В сентябре Ира наконец уговорила свою дочь показать работы преподавателям худграфа.  К тому времени удалось кое-что узнать об Игоре Львовиче — художнике, с которым Наташа занималась.  Конечно, Игорь Львович — профессиональный художник, кое-чему может научить и кое-чему научил. Но с этим кое-чем не стоит даже мечтать о Строгановке или Академии живописи: художественно-графический факультет пединститута — это предел. С условием, что Наташа будет заниматься на подготовительных курсах.

— Знаешь, — сказала Ира, —  я так наголодалась за прошлую зиму и весну, что просто счастлива, что Наташа согласилась на подготовительные курсы: по сравнению с тем, сколько мы платили этому Игорю Львовичу (будь он неладен!), курсы стоят копейки.

27.

В ноябре похоронили старенькую соседку из семьдесят седьмой  — Полину Ивановну.  На поминки готовили у нас и в шестьдесят девятой.  Ирина принимала во всём самое деятельное участие: до позднего вечера закупала продукты с зятьями Полины Ивановны, утешала и обнимала её младшую дочь Лену, приехавшую с семьёй из Ростова. Мне  успела шепнуть, что Наташа ходит на подготовительные курсы, а работает всё в том же ателье за те же самые гроши, но Наталья Ивановна так рада, что внучка наконец-то поступит в институт, что из своей пенсии выделяет деньги на оплату курсов.

Накануне похорон  жарили рыбу. Ближе к полуночи пришла старшая дочь Полины Ивановны, тихо переговорила с мамой, и они ушли. Минут через пять мама вернулась сердитая. Рассказала, что Ира принесла посуду для поминок, а тарелки  снаружи  будто отродясь не мытые, Валя и Лена пытаются их оттереть, но не получается: надо надолго замачивать, а времени нет. Мама осталась следить за жарившейся рыбой, а я в несколько приёмов перенесла на пятый этаж наш большой столовый сервиз.

В маленькой кухне  стопки Ирининых тарелок  мешали. Мы с Валей решили, что вернуть их сейчас — обидеть Иру: она ведь хотела как лучше.  Нашли место на подоконнике в спальне, там, за занавеской, тарелки никому не бросятся в глаза, а после поминок можно будет отнести. Чистыми они,  действительно, были только изнутри, снаружи все в серых разводах, в жёлтых   каплях окаменевшего жира, отвратительно липкие.  Очень хотелось много всего высказать Ирине о её хозяйственности и чистоплотности. Только ведь бесполезно. И мама, и Анна Михайловна, и покойная Полина Ивановна пробовали воспитывать  — Ира либо злилась и ругалась, либо сводила на шутку и смеялась, но чище в её доме не становилось.

Я принесла в семьдесят седьмую последнюю стопку тарелок и присела  у гроба, попрощалась с Полиной Ивановной: на похороны соседки не станешь отпрашиваться с работы,  у нас этого не поймут.

Так и встречались с Ирой на поминках: девять и сорок дней Полине Ивановне, год папе — готовили, накрывали на столы, мыли посуду. Ира рассказала, что Нинка, заходя изредка к ним и видя разложенные и развешенные Наташины рисунки, натянутые на подрамники холсты, кисти, краски, выходит из себя, начинает ругаться, чуть ли не требовать, чтобы Наташа не поступала в институт.  «Нинка с моей дочерью стали цапаться  как кошка с собакой»,  — горько заметила Ира. Я спросила, как дела с учёбой у старшего  сына Нины. Ира вздохнула: не было семестра, чтобы ей не приходилось выпрашивать Лёше зачёт или хоть какое-нибудь «удовлетворительно» за экзамен. 

В мае Наташа поступила на заочное отделение художественно-графического факультета пединститута. На бюджет баллов не хватило, так что  шесть лет теперь платить за учёбу. Ира говорила, что на бюджет принимают только «своих», только по блату, а она — всего лишь секретарь деканата исторического факультета и на худграфе никому не «своя».  Заплатить за   первый курс деньги дал Николай, но предупредил, чтобы больше на него не рассчитывали: на работе начались задержки  зарплаты. Ира в панике: на что же им жить и чем платить потом, а ведь  краски, холст тоже весьма недёшевы.

В сентябре получили печальную весть: у свекрови тяжёлый инсульт.    Помчались с Иваном к Костику и Свете: они врачи, они разъяснят и посоветуют. Костик — окулист, поэтому обзвонил знакомых терапевтов, записал их рекомендации. Шёл 2001 год, в больницах родственникам выдавали списки лекарств, которые нужны, плюс капельницы, шприцы. В ночной аптеке Иван купил всё, что смог, и в начале пятого утра они с Костиком выехали в Бутурлиновку. Костик решил, что ему самому надо переговорить с лечащим врачом, представившись племянником Лидии Ивановны: родственник медработника в больнице «свой», к нему относятся лучше, чем к другим.

Никаких утешительных известий из Бутурлиновки не привезли: инсульт тяжёлый, а дальше будет то, что будет. Костик познакомился с лечащим врачом свекрови, тёща которого больна глаукомой. Так что помощь   Костика  —  кандидата медицинских наук и заведующего офтальмологическим отделением  — этому врачу понадобится. Они обменялись телефонами, и в скором времени тёщу привезут в Воронеж. А к Лидии Ивановне отношение будет особое.

Через пару дней, выходя с Вадиком от мамы, встретила Ирину. У неё была новость: у Нинки опухоль головного мозга.

— Представляешь, — тараторила Ира, — Нинка  ничем серьёзней насморка не болела.  Она и в больнице-то никогда не лежала, только в роддоме, и мальчишек своих рожала легко. А тут вдруг такое!  Это у Виктора постоянно проблемы с позвоночником: ворочает в деревне, как вол, надрывается.

Я попыталась сказать о своём горе — болезни свекрови, но Ира,   бросив: «А, ну да», продолжала говорить. Это её обычное «а, ну да» означающее, что она не хочет ничего слышать, а хочет, чтобы слушали её, в этот раз сильно обидело, я позвала Вадика и свернула разговор.  Нинку, конечно, по-человечески жаль, но Ира сказала, что опухоль доброкачественная, так что вылечить можно. Тем более, что Нинка с Виктором на днях едут на консультацию в Москву.

Иван каждый выходной бывал в Бутурлиновке,  я два раза проведывала свекровь, ездила к ней и моя мама. Никаких улучшений в состоянии Лидии Ивановны не случилось, несмотря на дорогие лекарства, купленные сыном Гали Кириллом и двоюродные сёстры свекрови. Даже посадить её  не получалось: позвоночник совсем не держал. Узнавала она не всех родственников. Очень обрадовалась своим сёстрам, а у Кирилла каждый раз спрашивала, кто он и откуда её знает. Галю часто принимала за санитарку, а её мужа Валеру называла «сынок». Благодаря помощи Костика — он положил в своё отделение тёщу лечащего врача Лидии Ивановны, познакомился с другими бутурлиновскими врачами — свекровь провела в больнице полтора месяца. Наступило время выписки,  я взяла две недели в счёт отпуска, чтобы первое время помогать Гале. К двум неделям прибавились выходные и ноябрьские праздники, так что  в Бутурлиновке  задержалась на восемнадцать дней.

Галя рассчиталась из библиотеки, где проработала без малого тридцать лет. Вдвоём у нас с ней всё получалось неплохо: помыть свекровь, переменить бельё, растереть затёкшие мышцы. Но как справиться со всем этим одной? Тем более, что у Лидии Ивановны начались проблемы со сном. Она могла не сомкнуть глаз ночью: жаловаться на боли, плакать, стонать — а потом проспать почти сутки кряду. Проснувшись и не увидев никого рядом, пугалась, звала на помощь. Мы с Галей по очереди спали на раскладушке возле неё, днём сменяли друг друга у постели, так что могли и погулять, и вздремнуть. После меня  приедет Ольга — двоюродная сестра Лидии Ивановны, недавно вышедшая на пенсию. Но сколько она сможет пробыть в Бутурлиновке? Месяц —  максимум, ведь в Ростове у неё муж, сыновья, внуки.

Кирилл нанял хорошего массажиста — немолодого, солидного дядечку. Массаж  начали делать  в больнице, но знающие люди говорили, что без денег это не массаж: погладят и всё. Массажист приходил поздно вечером, занимался со свекровью по полчаса, показывал нам с Галей упражнения, которые надо делать. Подоспел день рожденья Лидии Ивановны, и Валера  подарил тёще  маленький телевизор, установил на табуретке возле постели, учил пользоваться пультом, но запомнить кнопки у неё не получалось, нажимала наугад.   Валеру она  называла сынком, Галю считала медработником, очень хвалила  и собиралась, как только встанет, написать благодарность за хороший уход. На меня, проснувшись, смотрела с недоумением и тревогой, и каждый раз  приходилось объяснять, что я жена Вани. Услышав имя сына, свекровь успокаивалась, похлопывала здоровой рукой по кровати: звала  сесть поближе. Я рассказывала о нашей с Иваном жизни, о его и моей работе, о детях, передавала приветы от моей мамы (свекровь  кивала: «сваха»), и эти рассказы она готова была слушать часами. Потом мы  надумали показывать ей фотографии. Галя листала альбомы, говорила про родственников. Лидия Ивановна слушала напряжённо, иногда переспрашивая: а это кто? а это? Но вспоминала ли она что-нибудь, запоминала что-то из рассказанного — Бог ведает.

После ноябрьских праздников  я вернулась в Воронеж. От мамы узнала  страшные новости: умерла Нина из семьдесят восьмой, а на девятый день после её смерти погиб Паша. Соседей на поминки не звали, но все пожилые спускались к выносу, прощались, никто Шикиным ничего не припоминает, все сочувствуют, говорят, что мать забрала с собой младшего сына, а старшего оставила отцу.

На следующий день от Иры  узнала подробности произошедшего.

Опухоль, от которой умерла Нина, хоть и доброкачественная, но малоизученная и растёт необыкновенно быстро, покрывает поверхность мозга, превращая человека в овощ. В Москве поставили окончательный диагноз, а операцию делали в Воронеже. На второй день после операции Нина умерла, не приходя в сознание: отёк мозга. Виктор знал, что надежды никакой, а Нине ничего не говорили, и она надеялась на операцию.

— Я у них последнее время стала как член семьи, — рассказывала Ира, — все поминки на мне и на сестре Виктора, помогала ещё Алина — Лёшина девушка. Были люди с работы Виктора, его родственники, друзья и подруги Лёши и Паши. Соседей Майя Петровна не хотела звать категорически. Я сначала не могла понять почему.  Потом поняла.

Оказывается, Лёшу, Пашу и их приятеля — Пашиного одноклассника  -  подозревали в торговле поддельными проездными для студентов. Через день после похорон  вечером пришли с обыском, понятыми были Ира и Гена —  новый сосед из восьмидесятой. Ире показалось, что обыск не стал неожиданностью ни для Витьки, ни для Лёши. Нашли в морозилке в пластиковом заиндевевшем контейнере поддельные студенческие проездные, солидную пачку, на вид не отличить от настоящих.

— Как  так? — удивилась я. — Знали, что их подозревают, и хранили дома? Мало похоже на правду.  Можно же было отдать кому-то из знакомых, да хоть тебе. Но лучше, конечно, всё сжечь, и концы в воду.

— Чистая правда, — покачала головой Ира. — Ты ведь, если честно, мало знаешь их семью. У них принято считать, что они самые умные. А если кто возражает против этого, то просто завидует. Я наблюдала за Лёшей: он почти весь обыск улыбался. Роются в шкафах — улыбается, простукивают плитки в ванной — улыбается. Перестал улыбаться, только когда в холодильник полезли.        

— А  то, что у Лёши в институте дела никакие, без твоей помощи уж десять раз бы отчислили, тоже признак его большого ума?       

— В институте, по их мнению, все дураки.

— И профессора тоже?

— Ну... — замялась Ира, — если честно, то преподавателей они считают поголовно взяточниками. Если Лёшу проводили с экзамена, значит, хотят денег. То, что он ничего не учит, нормально: все студенты ничего не учат, только блатным и за деньги ставят хорошие оценки.

На девятый день после смерти Нины ночью Паша с приятелем ехали по трассе Дон, точнее — мчались. Навстречу мчались такие же нетрезвые молодые люди, которые и врезались в машину Пашиного приятеля. Паша и водитель врезавшейся машины — насмерть, Пашин приятель, вцепившийся в руль, пострадал несильно, как и пассажиры второй машины: переломы рёбер, ушибы, ссадины.

А между тем дело с фальшивыми проездными уже раскручивалось полным ходом. Приятель Паши Миша, тот с которым попали в аварию, — третий подозреваемый. Его родители — весьма влиятельные в Воронеже люди —   предложили Виктору и Лёше всю вину переложить на погибшего Пашу. Виктор подавлен пережитым, плачет, не может смириться со смертью сына и согласен на всё. Ира через знакомых своих знакомых вышла на какого-то милицейского чина, Володя Белых тоже помогает: свёл Виктора с полковником из УВД. Вместе с родителями Миши, у которых большие связи в органах, надеются, что уголовное дело будет закрыто. Лёша уже изменил показания: он живёт у своей девушки Алины (она и её родители подтвердили) и о делах брата ничего не знал. Ирина считает, что верховодил как раз Лёша и фальшивые билеты распечатывал на цветном ксероксе у себя на работе, поэтому с работы он недавно рассчитался.

Только в конце долгого разговора Ира спросила, как дела у моей свекрови. Я не обиделась: выглядела Ира совсем замотанной, серые тени под глазами, явно обозначившиеся морщины. «Я дома ничего не успеваю делать, все вечера и выходные провожу с Витькой и Майей Петровной,  — пожаловалась она. — Наташа сварит картошки или каши, я наскоро поем и валюсь на кровать».

28.

В начале февраля Ира шепнула, что уголовное дело о фальшивых студенческих  проездных закрыто «за смертью подозреваемого». Подробностей она не знала. Вспоминала, как прошлой зимой  заметила, что у Лёши и   Паши появились немаленькие деньги: стали разъезжать на такси, ходить по ресторанам. Нина с Виктором ругались, когда сыновья возвращались поздно, но, откуда они берут деньги, особо не интересовались: и Лёша, и Паша работали, значит, зарабатывали. Иру удивляло, что Майя Петровна и Виктор думали  только о том, как спасти Лёшу от тюрьмы, факт его виновности для них не существовал. То, что всю вину они переложили на погибшего Пашу, её поразило.

Майя Петровна вернулась в деревню. Виктор живёт в молодожёнке, которую получил лет десять назад, — они с Ниной разводились, чтобы ему дали эту квартиру, а потом опять регистрировали брак. В семьдесят восьмой остался Лёша со своей подругой. Ира не раз замечала, что Лёша груб с Алиной, а та всё терпит, наверное, потому, что дурнушка. Я мельком видела эту девушку: низенькая,  худющая — коленки-локти-ключицы — на сухоньком личике  крупный, мясистый нос, будто случайно попавший туда с другого лица. Как следствие — низкая самооценка и куча комплексов, а ради того, чтобы рядом  был мужчина, она готова терпеть всё.

Ира рассказала, что стала часто думать про Алину: как ей тяжело жить с такой  внешностью и как сложится её судьба, ведь Лёша на ней не женится, а, скорее всего, бросит. Ира внимательно наблюдала за Лёшей и его подругой и не заметила с его стороны ни малейшей влюблённости, никакой нежности — одно раздражение. Спросила, как с точки зрения психологии объяснить, что Лёша — не очень красивый, но по крайней мере высокий молодой человек — выбрал настолько непривлекательную девушку. Я ответила, что, скорее всего, он не уверен в себе: и по молодости, и по каким-то другим причинам: возможно, получал грубые или насмешливые отказы от красивых девушек. «Ну да, а физиология требует», — покивала Ира  и заговорила о своей дочери.

Наташе скоро двадцать пять, а надежды на замужество никакой. Выглядит неплохо: рост выше среднего, стройная, роскошные волосы, не красавица, но милая. Ноги коротковаты («В маму пошла», — усмехнулась Ира), но на каблуках этого не заметно. Тонкую талию всегда подчёркивает поясом, а маленькую грудь не обтягивает: защипы, рюши, оборки — Наташа хорошо шьёт. Конечно, внешность не самое главное, но ведь мужчины стараются познакомиться с теми, кто понравился внешне. Ум, душа, характер — всё это понимается и постигается позже.

«Моя дочь очень корыстная», — вздохнула Ира и рассказала, что, искренне переживая и жалея  Нину и Пашу,  Наташа тем не менее ожидала с поминок     продуктов и была крайне разочарована, когда, перемыв посуду и полы в семьдесят восьмой, Ира поздно вечером возвращалась домой с пустыми руками. 

Через некоторое время — по-моему, весной —  Ира рассказала, что Лёша хочет машину, и Майя Петровна пытается продать участок земли, купленный  когда-то за гроши у спившегося соседа: всё равно обрабатывать теперь некому. Вроде, и деревня близко к Воронежу, и смотреть участок люди приезжают, но той цены, которую просит Майя Петровна, не дают.  После этого разговоры  о семье покойной Нины прекратились. Ира уже вовсю дружила с Верой из семьдесят седьмой, которая, похоронив Полину Ивановну, стала жить в её квартире. Муж Веры работал ночным сторожем, и, когда по вечерам уходил, она звала Ирину на чай. С соседками из шестьдесят седьмой  в очередной раз разругались, и Тамара с наслаждением рассказывала, как Наташа с Ирой безуспешно пытаются окрутить Гену из восьмидесятой. Он поселился в нашем доме недавно: разменяли трёхкомнатную квартиру с доплатой, дочери и бывшей жене хорошая двухкомнатная, ему — однокомнатная  на пятом этаже, да ещё и угловая.

— Генка для Ирки молодой, а для Наташки староват, — рассуждала, сидя на лавочке, тётя Тамара. — Да и не дурак: послушает-послушает их трёп и нырь к себе в квартиру, к ним ни ногой.

Было очень похоже, что она, стоя у двери, подслушивает беседы Гены с соседками. Однако простодушную тётю Тамару не волновало, что о ней могут    такое подумать. Она разругалась с Ириной и с наслаждением сплетничала в её адрес.  Скоро материал для сплетен иссяк: Гена переселился к женщине, только изредка забегал проведать свою квартиру.

На выходные я уезжала в Бутурлиновку, к маме стала приходить реже и соседей почти не видела. Мама рассказывала, что к Ирине и Наташе по-прежнему ходит много гостей, но особенно выделяется один — молодой человек бандитской наружности: с наголо обритой головой, в спортивном костюме и с татуировками на пальцах в виде перстней.

Встретившись с Ириной, я шутливо спросила, что это за грозный кавалер у неё появился, его все местные пенсионерки боятся. «Да это Славик — мой гаврильский ученик, — засмеялась Ира. — Мы совершенно случайно встретились прошлым летом, и он стал заходить ко мне: он, оказывается, давно   живёт в Воронеже».

Через некоторое время Ира похвасталась, что Славик никогда не приходит с пустыми руками, всегда со значительными гостинцами: несколько банок тушёнки или окорочков большой пакет, недавно  привёз яблок целый ящик.  «С меня только чай!» — радовалась она.  Володя Белов, часто бывающий у родителей, видел Славика в подъезде и спросил, знает ли Ира, чем занимается её бывший ученик. На неудобный вопросы она всегда отвечала громким смехом. «Подожди смеяться, — одёрнул Володя, — этот Курдюк (ведь его фамилия Курдюков?) крышует продуктовые  киоски на левом берегу, каждый вечер обходит — дань собирает».

— Ты не боишься, что такое знакомство может  выйти боком? — спросила я, когда Ира в подробностях передала разговор с Володей Беловым.

— Красть у меня нечего, — отмахнулась она. — Пусть ходит, пока ходит: надо же мне Наташу чем-то кормить. Славик, между прочим, на прошлой неделе привёз нам десятикилограммовый мешок риса. Где он берёт все эти продукты? Уж, разумеется, не покупает.

Материальные проблемы тогда снова остро встали перед Ириной. Наташа ушла из ателье, где платили жалкие гроши, стала торговать обувью на рынке. Заработок выходил неплохой, но надо платить за учёбу, а ещё Наташа затеяла ремонт в кухне. На плитку, обои, клей, краски, растворители и прочее уходило всё, что она зарабатывала. Чтобы заплатить плиточнику, пришлось брать в долг. Так что, если бы не Славик с его щедрыми подношениями, сидеть Ирине с Наташей  на одной картошке.

Со времени инсульта свекрови прошёл год. Никаких улучшений не наступило. Чтобы помочь Гале, в пятницу вечером я спешила в Бутурлиновку. В  конце ноября на работе почувствовала себя неважно, измерила температуру — без малого тридцать восемь. Понятно: подхватили вирус от кого-то из своих пациентов. Билет куплен заранее, но ехать к свекрови и заражать её нельзя. Заменить меня хотела мама, но Катя не разрешила («Не с твоим, бабуля, радикулитом») и поехала сама.

Мама сказала Ире, что я затемпературила, и та пришла проведать. Узнав, что к свекрови поехала Катя, удивлённо распахнула глаза:

— Носить горшки за чужой бабкой?!

— Она в памперсах, — тихо уточнила я.      

— Да всё равно. Убирать за лежачим больным…   моча и всё прочее…

— Мы с Катей все домашние дела делаем в перчатках. А в резиновых перчатках можно убрать за кем угодно, если, конечно, дозреть, дорасти до этого…

— До чего дорасти? — хмыкнула Ира. — До того чтобы  дерьмо из-под кого-то  носить?

— Именно так, —  подтвердила я.

Глупая ухмылка на лице Иры сменилась задумчивым, а потом печальным выражением.

— Юль, только тебе говорю: знаю, что дальше никуда не пойдёт. Мама просится в Воронеж: каждая косточка болит, сил совсем нет, воды по полведра из колонки носит. А Наташа категорически против: или бабушка, или она. Наташа моя может к любому дураку уйти, если я маму привезу. Она готова была пред Славиком танец живота исполнять, лишь бы собою заинтересовать. Я ей и сама про него рассказывала, специально сгущая краски, и Володю Белых просила с ней поговорить, попугать как следует Славиком. Она за кормёжку и тряпки и рэкетиру, и к киллеру уйдёт. Моя дочь очень корыстная!

— А как там этот Славик? Давно был у вас? — прокашлявшись, поинтересовалась я.

— Месяца три не было или даже больше. Посадили, наверное. Сколько верёвочке не виться…

29.

Соседями я по-прежнему считала маминых соседей. С теми, с кем доводилось бок о бок жить в съёмных квартирах, сближаться не получалось: ни времени не было, ни общих тем для разговоров. Семейными проблемами   делиться не привыкла, и уж тем более обсуждать свою работу:  чужую боль, чужие несчастья. Свободные полчаса, выкроенные вечером, посвящались  чтению Катиных учебников и конспектов. За двадцать лет, прошедших с окончания университета, наука психология ушла далеко вперёд, и мне не хотелось отставать. А кому можно рассказать о том, что штудируешь вузовские учебники не по необходимости, а  просто так, для себя?

Мама много времени проводила у подъезда, чего папа, конечно, не одобрил бы. Но что поделать: я с утра до вечера на работе, у Кати учёба, друзья-подруги, Вадик уже подросток, с бабушкой гулять не заставишь.  Весной и летом у мамы сад: и занятие, и общение, а с октября по март оставались  только соседи с их новостями.

Сашок закодировался и вечерами сидит с тёщей на лавочке. Маринка тащит погулять с ребёнком, а он отмахивается:  за день так наработается, что месту рад. Володя Белых то у родителей живёт, то  к женщине уходит: ругается, мирится, расписываться с ней не хочет.  В семьдесят восьмой Лёша со своей Алиной тоже не ладит: Вале через стенку слышно, как они постоянно кричат, то есть кричит Лёша, Алина лишь изредка что-то пищит в ответ. Майя Петровна в деревне,  Виктор приезжает к сыну часто.

К пожилым присоединились и молодые пенсионерки: Валя — дочь покойной Полины Ивановны и Рая  с первого этажа. Рая когда-то заведовала отделом кадров большого строительного треста, квартиру получила, но с соседями не зналась: всё работа, с работы часто на машине подвозили, одета   шикарно, каждое лето на море. Трест приказал долго жить. Рая долго была безработной, а когда предложили оформить пенсию раньше, в пятьдесят три года, обрадовалась: найти хоть относительно приличную работу в таком возрасте оказалось невозможно. Похоронила мать и осталась одна как перст.

Самыми обсуждаемые по-прежнему  Ира с Наташей. Гостей к ним ходит много, встреча каждого гостя  громкая: восклицания, хохот, будто специально, чтобы обратить внимание соседей. 

Нашей семьёй тоже стали интересоваться: дочка заканчивает университет,   не пора ли  замуж. 

Катина первая любовь случилась на первом курсе: Никита,  ровесник и однокашник,  учился на физико-математическом факультете. К пятому курсу   роман как-то спокойно и безболезненно сошёл на нет. Скорее всего, ребята выросли и поняли, что не подходят друг другу. Катя на четвёртом курсе   решила поступать в аспирантуру, а Никита к тому времени в учёбе разочаровался,  еле-еле тянул, лишь бы получить диплом: он уже хорошо зарабатывал, продавая сотовые телефоны.

Нехорошо было то, что мама рассказала соседкам о планах Кати. Не стремиться выйти замуж, когда встречаешься с таким хорошим парнем — симпатичный, в университете учится, не пьёт, — для  многих это было не только непонятно, но и глупо.

Я тогда порядком разозлилась на маму. Зачем говорить о том, чего пока нет и может вообще не быть? Катя ведь собиралась поступать в аспирантуру МГУ,   поступит ли — большой вопрос: туда со всей России съедутся  умники. Мы с Иваном всецело поддерживали  дочку, гордились её успехами, но об аспирантуре говорили только  близким.

Получив диплом с отличием, Катя устроилась психологом в школу. Она считала, что надо работать по специальности, а  в аспирантуре учиться  заочно, тогда станешь действительно хорошим специалистом.  Мы с мужем и Костик со Светой (они оба к тому времени защитили кандидатские диссертации) были с этим полностью согласны.

Поступление дочери в аспирантуру стало  для нас праздником. Мама  бросилась звонить подругам.  Я очень просила её не поднимать эту тему  в разговорах у подъезда: оперирующих всего двумя жизненными принципами: «надо зарабатывать» и «пора замуж (жениться)»  — слово «аспирантура» насторожит, если не разозлит. Сама, кроме коллег,  рассказала о нашей радости Ирине, и её доброжелательная реакция была очень приятна.

Отношения с Ириной установились как соседские, приятельские. В гости друг к другу не ходили, но, встретившись, подолгу беседовали, делились житейскими новостями, чаще невесёлыми. У меня умерла свекровь, тяжело болела тётя Валя — папина сестра. У Иры начались проблемы на работе: старые преподаватели, те, кто знал её студенткой, почти все ушли, а с молодыми, особенно с деканом, наладить отношения не получалось.

— Только что дурочкой меня вслух не называет, — со слезами  жаловалась Ира.

К работе она относилась очень ответственно, даже скрупулёзно,  в жизни ни разу не опоздала, болела редко, так что  больничные почти не  брала. Кроме того секретарём деканата  была много лет, хорошо знала  работу.  Поэтому такое отношение декана меня  удивило.

— Да дело, наверное, в том, что слишком хорошо знаю работу, — сделав ударение на слове «слишком», вздохнула Ира.         

Иван, участвовавший в том  разговоре, советовал ей принять предложение однокурсницы и перейти работать в школу. А в школе не примыкать ни к каким группировкам и компаниям, поменьше сидеть в учительской и слушать, о чём там говорят. Учитель должен всё рабочее  находиться  с детьми: только на уроке, за закрытой дверью кабинета он по-настоящему свободен, независим от администрации, которая далеко не всегда бывает адекватной.   Ира слушала, кивала, но я сильно сомневалась, что с такой  гипертрофированной общительностью и разговорчивостью она сможет долго продержаться в стороне от школьных разборок и передряг.

На новой работе она быстро подружилась с   учительницей географии, познакомившей её со своим разведённым братом и  начавшей старательно их сводить: то в гости на одно время позовёт, то на даче  вроде бы случайную встречу устроит. Мужчина был ровесником Иры, звали его Николай, как и бывшего её мужа, и Наташа быстро придумала новому знакомому прозвище — Николай Второй. «Николай» через какое-то время утратился, остался просто «Второй».

Однажды я столкнулась с Наташей, выходящей из новеньких серебристых  «Жигулей»  Николая Второго: он отвозил её картины на выставку молодых художников. Наташа, очаровательно улыбаясь (и откуда в ней эта светскось  взялась?),  попросила разрешения представить мне нового друга их семьи. Я сказала «очень приятно» невысокому, крепкому мужчине, который смущённо и невнятно что-то пробормотал в ответ. Глаза его и морщинки у глаз показались добрыми.

Ира рассказывала, что Второй стеснительный и неразговорчивый, гостинцы привозит простецкие: яблоки, груши, помидоры из своего сада, щук и карасей (он заядлый рыболов).  Жена ушла три года назад, и он остался с дочерью в четырёхкомнатной квартире (дочь сходила замуж и через десять месяцев вернулась домой, уже не одна, а с ребёнком). Сейчас у Второго три киоска с красками, лаками, кистями. Закончил когда-то строительный институт,  работал мастером участка.

Прошёл год со времени их знакомства. И когда Наташа переехала к своему тогдашнему кавалеру, Второй стал иногда оставаться у Ирины на ночь. Соседки наблюдали за его приездами с большим интересом. «Ирка-то просто млеет  рядом со своим мужиком», — комментировала тётя Тамара. Трудно было с ней не согласиться.  Едва кивнув сидящим на лавочке пенсионерам, Ира с блаженной улыбкой  проплывала под руку с Николаем Вторым, на полголовы возвышаясь над ним. У машины медлила, заводила разговор, смеялась — всё это на глазах многочисленных и любопытных наблюдателей.

— Второй замуж не зовёт?— спросила как-то я.

— Ну, через полгодика-то, наверняка, позовёт. Куда ж он денется? — засмеялась довольная Ирина.

Через полгода Наташа, вдрызг разругавшись со своим кавалером  — небедным торговцем испанской обувью ручной работы, — вернулась домой. Николай Второй к тому времени уже реже бывал у Ирины. Потом поздравил её с новым годом, принёс какие-то простенькие духи, крайне разочаровав таким подарком.  Пред восьмым марта приехал с коробкой конфет и веточкой мимозы. После чего исчез. От его сестры Ира узнала, что Второй женился. Оставил квартиру дочери и внуку и поселился у молодой, на одиннадцать лет моложе, жены.

Ира, подавленная бесславным окончанием  романа, долго не упоминала  о своём бывшем возлюбленном. Прошло несколько месяцев, и при каждой нашей встрече она стала ругательски ругать его, искавшего, по её словам, горничную и кухарку с квартирой, пока, наконец, не нашёл. Вспоминала   жлобские гостинцы, и что он учил её правильно чистить и готовить рыбу, а ещё часто спрашивал: когда  же она начнёт ремонт в квартире.  «Ну и дочь моя — ещё тот подарок», — всякий раз добавляла Ира. В том, что не сложились отношения с Николаем Вторым, она усматривала и Наташину вину. 

Наташа к тому времени перешла на пятый курс, познакомилась с молодыми воронежскими художниками, участвовала в выставках, о ней даже в газете как-то написали.  В моду вошёл батик, и она увлеклась росписью по ткани. Получалось хорошо, и знакомые стали находить заказчиков.  Расписывала один платок в два-три месяца, да раз в год фотографировала чью-нибудь свадьбу — вот и весь заработок. Искать постоянную работу  не хотела: рано вставать, по любой погоде выходить из дому, спешить, толкаться в транспорте — всё это было не по ней.

Наташе шёл тридцатый год, когда на горизонте замаячил, как ей показалось, хороший  жених — Стасик.  На вид лет на пять если не больше моложе её, худенький, невысокий очкарик. По образованию экономист, а по призванию художник, говорили, подающий большие надежды.  Родители Стаса работали в Германии, поэтому, не заботясь о хлебе насущном и продавая в год  пару картин, он занимался живописью. 

Как-то очень быстро Наташа пристроилась в дом детского творчества вести кружок батика. Стасик стал её ежевечерним гостем. А через пару месяцев она перебралась к возлюбленному, благо в трёхкомнатной родительской квартире  он жил один.

Идиллия продолжалась с осени до лета. Летом приехали родители Стасика. Они рассчитывали увидеть в своей квартире новые двери и окна, на которые передавали через знакомых заработанные евро, но не увидели.  Назвав Наташу аферисткой, охмурившей «нашего балбеса», выставили её за дверь.

Я встретила Ирину на следующий день после скандала, злую как чёрт, распираемую желанием говорить и говорить о своей дочери.  Решили посидеть у неё: Наташа утром уехала в Павловск, жаловаться на жизнь отцу, а больше, конечно,  двоюродной сестре — племяннице Николая, успевшей  за   двадцать пять лет дважды побывать замужем и разочароваться в мужчинах. «А то ведь ты и ремонта нашего не видела, — вздохнула Ира. — Работа-работа-работа, просто посидеть и поговорить и то некогда».

Ремонт и Наташин вкус я от души похвалила. Элегантные, ненавязчивые   обои оливкового цвета, очень гладкий потолок без люстры,  на трёх стенах попарно светильники — матовые шары размером с крупный апельсин. Шторы — произведение дизайнерского искусства: драпировки, оборки, тон подобран к  обоям.  Всё остальное в их жилище осталось по-старому: ободранный диван с  горой одеял и подушек, бесформенные кипы журналов и книг, неухоженные цветы в разнокалиберных горшках, а то и в консервных банках, замусоренные полы. Ира, очевидно, в ответ на мой скептический взгляд, как бы извиняясь, заметила: «Я же каждый выходной к маме мчусь как угорелая, уж и не помню, когда убирала».  Потом, кивнув на две большие сумки с Наташиными вещами, заявила, что её дочь — «дура набитая, каких и свет не видывал», и спросила, помню ли я историю с Сашей. Я пожала плечами: знала только, что Саша — торговец обувью, у которого Наташа сначала  работала,  потом они некоторое время жили вместе.

То и дело повторяя, что её дочь — «дура набитая», Ира рассказала поразительные вещи. Наташа  отношения со своими мужчинами строила по одному сценарию. Получив предложение жить вместе, несколько месяцев работала, занималась домашним хозяйством, во всём поддакивала. Потом начинала продавливать свои условия: бросала работу,  но просила всё больше и больше денег на косметику, одежду,  получив отказ, устраивала истерики. Небедный Саша выставил её через восемь месяцев. Но Наташа, как оказалось, все эти месяцы  утаивала, привозила домой и прятала деньги, на которые и был сделан ремонт. От Стасика  тоже приехала с деньгами. Ира, пока дочь мыла голову, порылась в её сумке и нашла завёрнутую в газету пачечку, сколько там денег не считала, но порядком.

Ира много раз ругала дочь, говорила, что надо меньше требовать от мужчины в материальном плане, иначе никогда не выйдешь замуж. У Наташи был один неизменный ответ: мужчина обязан содержать свою женщину, и содержать хорошо.

30.

После восьми лет скитаний по съёмным квартирам, наконец,  получили свою: маленькую двухкомнатную на окраине, вид из окон — чисто поле.  До мамы добираться полтора часа, до работы почти час, и у мамы я стала бывать только по выходным и праздникам. Вадим, чтобы не опоздать в школу, вставал в шесть, а после уроков обязательно заходил к бабушке, если надо, покупал  продукты, лекарства. Катя тогда уже жила в Москве, работала психологом в детском доме, писала диссертацию. Два раза в месяц хоть на денёк приезжала в Воронеж, останавливалась у бабушки, с нетерпением её ждавшей.

Соседей по родительскому дому я видела редко, от мамы иногда узнавала   новости из их жизни. Самой громкой историей оказалась расстроившаяся свадьба Лёши из семьдесят восьмой. После Алины он стал встречаться с яркой блондинкой  Дашей, вскоре поселившейся у него. Любопытная Тамара расспросила Виктора, часто навещавшего сына,  и узнала, что на лето назначена свадьба. Но весной случился скандал.  Приехавшая в Воронеж Майя Петровна  потребовала, чтобы Лёша с невестой в выходные были в деревне и помогали   сажать огород. Что за разговор у них произошёл, неизвестно, но Даша выскочила из квартиры с двумя огромными сумками. К ней тут же прилипла с разговором Тамара, выгуливавшая внука. Злая, красная Даша  выложила всё, что думала о Майе Петровне, огороде и родне жениха — жлобах, копающихся в земле, как навозные жуки. «Пусть поищут себе другую рабыню Изауру! — кричала несостоявшаяся невеста, заталкивая сумки в подъехавшее такси. — Я на их фазенде угробляться не собираюсь!»

Тётя Тамара, рассказывавшая об этом происшествии каждому соседу, и ко мне подскочила с пикантной новостью. Я быстро свернула разговор, сославшись на занятость, но неприятный осадок остался. Моей дочери, как и  Лёше, двадцать пять, и  соседи уже уморились спрашивать, когда же Катя выйдет замуж. Мне казалось, что неумная, несдержанная на язык Тамара вовсю сплетничает в адрес нашей семьи.

К тому времени Катя уже второй год встречалась с москвичом Андреем —  тоже психологом, на три года старше, кандидатом наук. Отношения   складывались хорошо, но дочь хотела сначала защитить диссертацию, а потом уж выходить замуж.  Кроме родственников, мы никому не рассказывали об Андрее. То, что личная жизнь нашей красавицы Кати интересует многих, знали, но не придавали этому значения: «каждый выбирает для себя» —  цитировал Иван  любимого поэта Левитанского.

Радость от новой квартиры скоро сменилась растерянностью: под подоконниками не щели даже — дыры, батарея в кухне не греет, смесители начали барахлить через пару месяцев. Два своих отпуска Иван полностью посвятил ремонту. Вадик помогал, я была на подхвате: подать, принести, подержать. Мы старались привести квартиру в приличный вид, чтобы потом обменять с доплатой на трёхкомнатную, поближе к маме, у которой начались серьёзные проблемы со здоровьем.

Про то, что  в отпуске отдыхают, давно забыли. Красить, белить, клеить обои, с утра до ночи заниматься заготовками на зиму — такой у нас с мужем  был отпуск. Мама уже не могла работать в саду, только если ягоду собрать или огурцы с помидорами, так что огородные работы легли на плечи Ивана и Вадима.

К началу двадцать первого века меня и моего  мужа стал интересовать  наш нынешний социальный статус. По уровню образования и должностям   должны  быть, вроде, средним классом. А каковы же критерии, по которым причисляют к этому самому среднему классу? Решили, что обязательны машина и ежегодные путешествия, пусть не заграничные, но куда-нибудь к морю или в другие красивые места — страна большая. Машины у нас  не было. Покупать старую не стоило, считал Иван, потом только  на ремонты ржавой железяки будешь работать. О новой и речи быть не могло. На море последний раз загорали ещё в советские времена.

Разговоры на подобные темы обычно случались, когда к нам заходил Борис — коллега Ивана,  преподаватель физики и электротехники. Борис на три года моложе  мужа и на два года старше меня — наше поколение. Кроме работы в колледже ведёт индивидуальные занятия — репетитор. Работает практически без выходных. Помогает дочери от первого брака, она студентка. Жена — медсестра, сын — школьник.  Из собственности у него не очень новые «Жигули», «тесть с тёщей справили», чтобы ездить к ученикам: в однокомнатной квартире с детьми не очень-то позанимаешься.

Однажды Борис задал вопрос, на который мы так и не смогли сформулировать ответа: в правильном ли направлении развивается государство, если из его граждан именно тот «блажен, кто ворует»?

Самые голодные годы уже, вроде бы, прошли, с продуктами было неплохо, да и не только с продуктами. Материально тоже стало легче. В медицине и образовании появилась неслыханная ранее вещь — премия. За премии началась борьба. Хотя что было бороться? Премии распределяли руководители. Для приличия создали комиссии из сотрудников, которые должны были справедливо делить надбавки — «надтариф» — такое появилось новое  слово. Но комиссии почти ничего не решали. 

Ивану повезло: новый директор колледжа был не просто членом КПРФ, но и порядочным человеком, «коммунистом в душе», как про него говорили. Муж стал получать небольшие премии, в основном за то, что его студенты побеждали в конкурсах.  В реабилитационном центре, где я работала, главными людьми считались врачи, вот они-то и бились  за доплаты. Психологи и логопеды  как бы не в счёт, но к праздникам и нам иногда кое-что  выписывали — суммы  чисто символические. По совету мужа я никогда не обсуждала премий, ни своих, ни чужих — так было спокойнее. Работу делала на совесть, с маленькими пациентами и их родителями держалась дружелюбно, и  то, что я лучший психолог в центре, ни у кого не вызывало сомнения. Правда, это признание имело и оборотную сторону: самые тяжёлые пациенты  всегда доставались  мне.

А вот Ирина  в связи с премиями попала в скверную историю. К тому времени она проработала несколько лет в школе, обзавелась подругами, сблизилась с директрисой и гордилась приглашениями на «закрытые попойки» — так у них назывались праздники, отмечаемые в узком кругу: директор, завучи, немногочисленные друзья из учителей, иногда люди  из департамента образования.  Ирину выбрали в комиссию по распределению премий. Вскоре молодой завуч попросил её   расписаться в ведомости, а деньги  отнести директрисе, якобы для передачи важному лицу из департамента, во власти которого ускорить ремонт и переоборудование столовой. Насчёт человека из департамента  могло быть как правдой, так и неправдой. А про то, что директриса выписывает  премии на подставных лиц, Ира уже знала точно. Она отказалась расписываться в ведомости, высказалась резко, и вскоре вынуждена была уйти из школы. Найти новую работу   оказалось нетрудно: однокурсник работал в департаменте и  устроил в  только что открывшуюся школу — шикарную, с бассейном, тиром, двумя спортивными залами и многими чудесами современной техники. Только ехать до этой школы час с лишним, да ещё с пересадкой, так что вставать надо в пять утра.

В очередном разговоре «за жизнь» Борис сказал, что, со всеми  нашими дипломами и заслугами, мы всё равно — городская беднота.  Он тогда был сердит: дочь отчислили с третьего курса пединститута, а восстановиться можно  только на коммерческое отделение, то есть три года предстояло платить и за её учёбу. Борис бился как рыба об лёд: работал на две ставки в колледже, до позднего вечера занимался с детьми индивидуально, делал контрольные и курсовые — всё заработанное тут же тратилось, и  даже на приличный ремонт однокомнатной квартиры не удавалось  отложить.

Наша семья не шиковала, но я всегда помнила, что многим знакомым в материальном плане приходилось гораздо хуже, чем нам. Мы с мужем содержали  одного Вадика, на Катю платили хорошую пенсию. Плюс военная пенсия Ивана. Да и немецких запасов  одежды и обуви хватило на несколько лет. Так что причислить свою семью к городской бедноте у меня не получалось. Но и на средний класс мы, похоже, не тянули.

31.

В январе 2007-го  дали объявление: меняем  с доплатой двухкомнатную  на левом берегу на трёхкомнатную в центре. Хотелось, во-первых, как можно ближе к маме, во-вторых, в новом или почти новом доме, да ещё чтобы денег хватило. Весной такой вариант нашёлся. Из окна кухни  родительский дом как на ладони, мамины окна на третьем этаже. Дом сдан два года назад, хозяева начали ремонт, но финансово не потянули. Денег на доплату было достаточно, и в апреле переехали  в квартиру, где только в одной из комнат  наклеены обои и постелен линолеум,  кухня без  плиты и мойки и нет межкомнатных дверей. Началась очередная ремонтная эпопея, отнимавшая много средств и всё свободное время.

В мае Катюша защитила кандидатскую и через три  месяца вышла замуж. Громкой, пьяной свадьбы, к большой нашей радости, молодые не захотели. Мы с Иваном, мама, Вадим и Костя со Светой приехали в Москву. Другой мой двоюродный брат, Володя, уже двенадцать лет  был столичным жителем. Вот и    вся родня с Катиной стороны. У Андрея в Москве только мать. Отец — специалист по западно-славянским языкам —  давно живёт в Чехии, туда же несколько лет назад перебралась и его сестра с семьёй.

Несколько роскошных августовских дней, проведённых в Москве, для нас, последние десять лет не выезжавших дальше Бутурлиновки, стали событием. Кроме свадебного ужина в ресторане,  побывали в Театре Сатиры, три раза в Третьяковке, Вадим сделал около двухсот фотографий.  «Москва, она, конечно, всем городам мать, — философствовал муж по дороге домой, — но уму  непостижимо, сколько  в ней денег приходится оставлять!»  Вернулись с пустыми кошельками. Хорошо, что через день Иван получил пенсию, на которую нам предстояло жить две недели до конца отпуска и ещё две недели  в ожидании аванса. Окончание ремонта в новой квартире откладывалось на неопределённый срок.

Иван опасался, что родственники Андрея примут невестку из провинции прохладно. Моему двоюродному брату родня жены до сих пор нет-нет да напомнит, что когда-то он приехал в столицу гол как сокол.  Володя и квартиру в Москве купил, и с ипотекой расплатился, но тёща, гордящаяся тем, что коренная москвичка (больше гордиться нечем), любит повторять, что зять два года прожил в её квартире.

Сватья Зоя Павловна, активная и моложавая, — женщина интеллигентная, переводчица с испанского. В общении сдержанная и к Кате относится спокойно. От дедушки с бабушкой Андрею досталась трёхкомнатная квартира на Герцена, у Зои Павловны двухкомнатная, тоже в центре. Сват на свадьбу сына не приезжал: работа. Но в конце августа наши молодые едут в Чехию.

Тему Катиного замужества мы с Иваном решили «спустить на тормозах». Зачем посвящать посторонних людей в нашу жизнь? То, что дочь вышла замуж за москвича, для некоторых стало бы не очень радостным  известием. В памяти  свежи воспоминания о реакции  кое-кого из знакомых на её поступление в аспирантуру: кривые улыбочки и деланное недоумение на лицах: «Да зачем это надо? Да кому нужна эта аспирантура?»  О том, что мы ездили в Москву на свадьбу дочери, знали мамины соседи из шестьдесят девятой: им оставляли  ключи, чтобы присматривали за квартирой и поливали цветы. Так что новость о свадьбе Кати, конечно, распространится. Маму я очень просила не вдаваться в подробности,  не говорить о свате-профессоре, живущем в Чехии, о квартире в центре Москвы, о том, что Катя теперь — кандидат психологических наук. Ире и Наташе  я  сама всё рассказала, коротко, в общих чертах.

Наташа тогда уже вовсю дружила с воронежскими реконструкторами и на фестивале познакомилась с одним из их лидеров — Сашей Седых — майором милиции в отставке, заместителем начальника какого-то чопа.  Ира считала, что её дочь имеет серьёзные виды на  нового знакомого. Во всяком случае с сентября Наташа устроилась работать  в художественную студию, осветлила волосы, тщательно следила за  макияжем и перестала приводить гостей в дом.

— Посмотри: моя дочь на ангела становится похожа, — смеялась Ира, — золотые кудри, ангельская улыбка, ангельский голосок: последняя попытка выйти замуж.

В интонации, словах, усмешках Иры было много яда, и мне не  нравилось вести такие разговоры. Сашу Седых я увидела как-то с Наташей. Внешность у него оказалась  запоминающаяся: маленький, очень накачанный, почти квадратный, голова бритая, а черты лица тонкие, девичьи, хотя у глаз густая сетка морщин. Наташа без всяких каблуков  выше своего кавалера. С развевающимися золотистыми локонами, с постоянной ласковой  улыбкой, она, и правда, стала похожа на ангела с какой-нибудь итальянской фрески времён Возрождения.

После совместной встречи нового года Саша предложил  жить вместе, и безмерно счастливая Наташа,  по словам Ирины, «укатила на такси в новую жизнь».

В феврале умерла моя любимая мамочка. Умерла на ногах. Она  так  боялась стать обузой себе и нам, часто повторяла: только бы не слечь, как сваха, только бы не слечь.  Ясным морозным днём мама оделась потеплее и отправилась на рынок. Дошла до остановки, присела на скамейку — наверное, плохо стало —   и умерла.

Я была на больничном с тяжёлой вирусной ангиной. Температура спала, а потом понизилась до 35,4 —  так что могла только лежать и плакать. Вечером приехали из Бутурлиновки Галя, Валера, их сын с женой. Утром из Москвы Катя с мужем, Володя и Зоя Павловна. Приезда московской сватьи я не ожидала и была ей очень благодарна.

Два дня накануне похорон Костик и Света делали мне  уколы, чтобы   смогла собраться с силами и поехать на кладбище. Однако после кладбища силы снова оставили меня, и почти все поминки я лежала в спальне, лишь на несколько минут присаживаясь за стол сначала с мамиными подругами и нашими с Иваном коллегами, потом с соседями, а когда соседи ушли, с родственниками. 

Поминки запомнились только эпизодами. Ира почти всё время плакала, у неё  своё горе:  прошлой зимой умерла Наталья Ивановна, выжившая из ума, одна в нетопленом доме.  Володя Белых выпил лишнего, говорил  много и громко, и старенькие родители с трудом увели его  домой. А мужа Веры из семьдесят седьмой, не сумевшего встать на ноги,  мои двоюродные братья на плечах тащили на пятый этаж. И ещё момент. Сватья уговаривала тётю Тамару не кормить внука насильно: мальчику десять лет, пусть кушает то, что хочет и сколько хочет, а то ведь плохо может стать. Тамара молчала, но смотрела на сватью злобно.

Через три дня после похорон вышла на работу, принесла большие пакеты конфет: помянуть маму. Вечером, когда, отзанимавшись с маленькими пациентами, заполняла карточки, в кабинет вошёл наш ортопед Евгений Иванович —  однокурсник и друг Костика и Светы, поэтому для меня просто Жека.

— Подзадержались мы, однако. Поехали по домам.

— В магазин заедем? — спросила я, складывая карточки.  Жека кивнул.

Хорошо, что Жека меня подвезёт: куплю кружки на сорок дней,  а то по гололёду февральскому нести их как-то боязно. И в квартиру мамину попрошу  его со мной подняться: очень мне там одной тяжело, а надо цветы полить, лампадку перед иконой зажечь хоть  ненадолго.

Выбор посуды в супермаркете большой, но рисунки какие-то легкомысленные, не для поминок. Понравились кружки с видами Англии, но тоже, вроде, неподходяще. Жека переходил со мной от витрины к витрине, сначала молчал, потом не выдержал:

— Юль, ну неужели тебе, образованной, культурной женщине, действительно нужно это язычество?

Я пожала плечами: традиция такая.

 —  Традиция? Атавизм! Платочки, черепушки, есть-пить до отвала!..

Жеку раздражали поминки, растягивающиеся на несколько часов. Он считал, что на столе должны быть стаканы с пятьюдесятью граммами водки, на каждом  стакане кусочек хлеба и если только одно колечко колбасы —  выпил, закусил стоя — помянул. А поминать вообще-то надо в церкви.

Выбрала тарелки с анютиными глазками —  мамиными любимыми цветами. Оказались недёшевы: сто девятнадцать рублей за штуку. Пока продавщица упаковывала,  Жека недовольно бурчал у меня над ухом. Я и сама понимала, что тарелки   быстро побьются, что память — она в душе, а не в тарелках. Но ведь это —   обычай.

Жекины слова  вспомнились после поминок на сорок дней.

Когда все, кроме родственников, разошлись, Галя шёпотом сказала мне, что тётя Тамара выпросила у неё ещё две тарелки: для дочери и зятя, которых  на поминках не было. 

— Она так умоляла, прямо на колени была готова встать — я не могла не дать, — объясняла Галя. — Может, они очень бедные? А нам остались две тарелочки: одну  себе возьму, одну Кириллу с Машей отнесу.

Я молча кивала. За Тамару было стыдно. Зять — каменщик, зарабатывает хорошо, давно закодировался, денег не пропивает. Марина — повар в ресторане. У Тамары пенсия. Да плюс из деревни, от родителей Сашка, везут каждый выходной и овощи, и яйца, и кур с утками.  Тамара сама постоянно этим хвастает.  Тоже мне — бедные нашлись.

По вечерам  проведывала мамину квартиру: цветы полить,  проветрить.   Каждый раз  больно было уходить: гасить свет, оставлять темные пустые  комнаты.

В один из первых дней апреля встретившаяся Ира  задала неожиданный вопрос: что я собираюсь делать с мамиными вещами? На моё недоумение, пояснила, что мамину одежду можно бы отвезти в деревню,  там старушки обрадуются, пенсия-то у колхозников крошечная. Она стала перечислять деревенских пенсионеров и говорить, по сколько они получают. У меня от удивления брови поползли вверх. «Да, столько,  я ничего не путаю, — сказала Ира. — По сорок лет в колхозе проработали, и такие вот  копейки. Они и старенькой кофте обрадуются, заштопают и будут носить».  Договорились, что завтра  я приду мыть окна, а Ира в это время начнёт разбирать вещи.

Квартира по наследству переходила ко мне, и мы решили её сдавать:   с  финансами негусто. Уже договорились, что в мае поселятся жильцы:  дочь   коллеги Ивана с мужем и маленьким ребёнком. Цену мы назначили в два раза меньше, чем брали у нас в Воронеже. Но люди  порядочные,  можно  быть спокойными  за сохранность квартиры, да и с соседями конфликтовать не станут.

Полила цветы и в первый раз после смерти мамы открыла шкаф: решила самые старые вещи выбросить, пусть  Ира везёт в деревню что поновее и получше, чтобы не обижать старушек.  Зря я это сделала. Платья, блузки, плащ, норковая шапка — всё было такое родное… Быстро вышла в другую комнату, села, растирая рукой грудь. Я точно знала, что у меня здоровые лёгкие и  с сердцем всё в порядке, но, Боже мой, как же нестерпимо болело в груди…

Следующим вечером, поднимаясь в мамину квартиру, постучала к  Ире. Она пришла через несколько минут и два с лишним часа, пока я убирала и мыла окно на кухне, говорила о последних годах и смерти Натальи Ивановны. Я знала, что у Натальи Ивановны была  деменция, что она не только многое забывала, но и перестала топить печь, готовить  еду, убирать, стирать, мыться.  Ира рассказывала всё новые и новые подробности. Как Наталья Ивановна кричала, что её убивают, когда Ира, согрев воды, пыталась её выкупать. Как прятала привезённые продукты, а потом не находила и сидела голодная. Как могла не узнать и не пустить в хату свою троюродную сестру,  приходившую её проведать. Это было тяжело, безысходно. Ира  обвиняла дочь, которая  не хотела, чтобы бабушку привозили из деревни, и грозилась  уйти к первому попавшемуся, лишь бы с квартирой.

Наталья Ивановна умерла зимой в нетопленом доме. Соседи, не видя её день и второй, на третий день выломали дверь и нашли мёртвой, скорчившейся под столом, загороженным табуретками, корзинами и вёдрами: наверное, ей мерещилось что-то страшное, и она пыталась спрятаться. Собрались давать телеграмму Ире, но она приехала сама, как приезжала каждую  субботу.

Смерть матери надолго выбила Иру из колеи: она часто плакала, плохо спала,  похудела. С Наташей ругалась каждый день. По выходным по-прежнему ездила в деревню: справляла  поминки, приглашая всю деревню, разбирала письма и документы Натальи Ивановны, пытаясь узнать хоть что-то о своём отце, но так ничего и не узнала.  Летом поставила на могиле Натальи Ивановны дорогой мраморный памятник, насажала цветов.

Конечно, Ира чувствовала свою вину, боялась осуждения односельчан. А  вот как мне относиться к произошедшему в их семье, я, честно говоря, не до конца понимала. Бросать на пять дней потерявшую рассудок мать —  это было недоступно моему пониманию. Но  жизнь в одной комнате с таким больным человеком — ад, работая с умственно отсталыми детьми, я очень хорошо  себе всё  представляла. Для больных людей есть интернаты, но определить туда старика крайне проблемно, вряд ли бы у Иры получилось. Не раз я спрашивала себя: смогла бы сама оставлять в таком состоянии маму или папу, да хоть свекровь, хоть  тётю Валю? И каждый раз отвечала себе: нет, не смогла бы. Имела я право осуждать Иру? Нет, не имела, потому что сама никогда не была в такой  ситуации. Вспоминались слова Ивана, что судить прошедших пытки и плен могут только те, кто сам это пережил, и желание анализировать чужую жизнь пропадало, оставалось только сочувствие.

Когда через неделю  снова стали разбирать мамину одежду, заметила, как загорелись у Иры глаза, как ей хотелось забрать  всё-всё-всё, даже если я говорила, что вещь  ветхая и такую неудобно отдавать. Так же смотрела она и на старую посуду, которой много собралось в шкафу и на антресолях, готова была везти деревенским соседям и тарелки с трещинами, и разрозненные древние рюмки. Зачем? Ведь люди обидятся. Я пыталась объяснить это Ире, но она не уступала:  жалким, блеющим  голоском умоляла ничего не выбрасывать, потому что в деревне всё пригодится. Только поздно вечером, занимаясь домашними делами, я вдруг поняла, для чего Ире нужно было возить огромные сумки со старыми вещами. Вещи — повод приходить к соседям, вести разговоры, показывать, какая она хорошая и заботливая — поправлять свою репутацию. И убеждаться в том, что с ней общаются, а значит, не презирают, не осуждают за отношение к матери.

В последний день апреля, поздним вечером, застала своего мужа в тёмной кухне. Иван смотрел на окна маминой квартиры, которые были хорошо видны с нашего одиннадцатого этажа.

— У Бориса матери восемьдесят один, а она двух коз держит, — не оборачиваясь сказал он.

Я взяла мужа под руку и положила голову ему на плечо. Что  можно было   сказать? Мама прожила семьдесят два, как и папа. Свекровь — семьдесят три, и последние два года не вставала после инсульта. Родители московской сватьи дожили почти до девяноста. У каждого своя судьба,  каждому отпущен свой срок, и не в наших возможностях что-то подправить.

Завтра вечером тёмные окна маминой квартиры засветятся: переедут жильцы. Они заплатили за три месяца вперёд, и этого хватит, чтобы сделать натяжной потолок в большой комнате нашей квартиры. В отпуске будем клеить обои, затем надо постелить пол — ламинат. Мечтаем доделать ремонт в этом году. Как же мы устали  спотыкаться об мешки с цементом и ящики  плиткой,   не думать о ценах на шпаклёвку и обои, и как хочется просто отдыхать по вечерам и выходным.

32.

Год прожив в четырнадцатиэтажной «свечке»  (так прозвали наш дом), ни с кем из соседей не подружились, просто здоровались у подъезда и в лифте. И  жильцов в доме оказалось меньше, чем ожидали. На одиннадцатом этаже, кроме нас, только молодая пара с двумя детишками, две другие квартиры пустуют. Люди теперь покупали жильё, чтобы вложить деньги. В нашем доме квартиры продавались без отделки, то есть значительно  дешевле,  кто-то    делал ремонт, а потом пытался продать дороже —   «наварить»  денег, как объяснил мне муж.

В мамином доме бывать перестала, из соседей общалась только с Ирой. У нас к тому времени были сотовые телефоны, мы поздравляли друг друга с праздниками, делились новостями. Ира могла говорить по телефону часами,  но сдерживала себя, всегда спрашивала, не занята ли я, а мне, если честно,  было жаль времени на болтовню.

В середине мая Ира позвонила вечером очень взволнованная. Оказалось,  Наташа рассчиталась с работы. Рассчиталась ещё в апреле, Ире ничего не сказала, а сегодня Саша проговорился.

— Зачем рассчиталась? — не поняла я.

— Вот и мой первый вопрос был «зачем?». Дочь утверждает, что к ней стали плохо относиться, и, вообще, за такие копейки работать просто смешно. Представь себе мою работу: куча бумаг, ремонт кабинета, классное руководство, проверка дневников, подготовка к экзаменам — сплошная нервотрёпка. Про твою работу я уже не говорю: там за шесть часов такого наглядишься! А в художественной студии красота: ухоженные детки из хороших семей, ни оценок, ни контрольных, ни экзаменов; развесил в вестибюле рисунки —  и все довольны.

Да, уходить с работы Наташе не стоило: в июне они с Сашей расписываются, ей тридцать два, ему тридцать девять — пора думать о ребёнке.

— Я на неё орала по телефону так, что голос сорвала, —  причитала Ира. — Рожать надо, думать о том, чтобы декретные получить! А кто её с пузом на работу возьмёт?  У неё стажа — три года от силы! На вид, вроде, умная. А копнёшь — дура дурой!

    После этого разговора  невольно стала сравнивать её со своей дочерью. Моя Катюша уже ждала ребёнка. Она по-прежнему работала  в детском доме, а ещё вела приём в частной психологической консультации, которую открыл её научный руководитель. Почти всё заработанное откладывала: малышу понадобится очень многое, да и сидеть с ним надо хотя бы до полутора лет. Зять преподавал в пединституте и  вёл рубрику «Советы психолога» в двух журналах.  По нашим воронежским меркам зарабатывали они очень хорошо, но и жить в столице недёшево.

Наташа вышла замуж в июне. Свадьбы не устраивали, только они с  Сашей, его и её родители. Николай приехал из Павловска на недавно купленной «Волге», не совсем новой, но хорошей, погостил у молодых три дня, почти не пил. Его подарок — двадцать тысяч — привёл Наташу в восторг. Деньги были от продажи земли — колхозного пая, принадлежащего покойным родителям Николая. Ира к тому времени получила компенсацию по одной из сберкнижек Натальи Ивановны — пятнадцать тысяч —  пять подарила молодым. Сват со сватьей, кроме чайного сервиза, дали десять тысяч. У Саши был отпуск, и счастливые молодожёны укатили на юг.

Ира была бы не Ира, если бы не проникла в  дом сватов. Пока молодые загорали у Чёрного моря, она несколько раз побывала в гостях у новых родственников, всё разглядела, порасспросила и сделала свои не всегда оптимистичные выводы, которыми поспешила поделиться.

Сватье, маленькой и очень полной, в следующем году исполнится шестьдесят. Нигде не училась, как устроилась после школы регистратором в стоматологическую поликлинику, так в прошлом году и ушла оттуда на пенсию.  Жалуется на больные колени, но как же бедным суставам выдержать её центнер? Готовит, консервирует, вяжет кружевные салфеточки и воротнички, без телевизора не представляет себе жизни. «Курица классическая»  —  так Ира определила свою сватью.  

Свату шестьдесят два, он бывший спортсмен — борец классического стиля, потом работал тренером, сейчас судья. Гулял, по мнению Иры, всю жизнь от своей «курицы» по-тёмному, но она об этом и задумываться не хотела, так что сейчас у них совет да любовь.

То, что  словоохотливая сватья рассказала про Сашу, порадовало мало. Что он был женат и у него есть десятилетняя дочь, Ира знала. Об инвалидности зятя услышала впервые. Саша четыре раза был в командировках в Чечне. После третьей купил квартиру, однокомнатную, но хорошую, в новом кирпичном доме (до этого жили с родителями жены). Во время последней командировки получил  тяжелые ранения: пробита голова, повреждён позвоночник и в трёх местах сломана нога. Жена к тому времени уже подала на развод и в купленную Сашей квартиру привела нового мужа — директора мебельного магазина, где сама работала продавцом. Почти год Саша лечился по больницам и санаториям, потом получил группу. Собрав все свои деньги, продав машину, которую теперь не мог водить из-за больной ноги, купил  однокомнатную квартиру на левом берегу: там  самые дешёвые. Потом устроился на работу в частную охранную компанию, заместителем начальника — своего бывшего сослуживца. Дочери отдавал половину пенсии и часть зарплаты, квартира, разумеется, осталась  жене. С девочкой общался мало: бывшая настраивала её против отца. А сватья со сватом не видели внучки уже четыре года. Когда бывшая узнала, что Саша собрался жениться, подала на алименты.

Когда загоревшие молодые вернулись с юга, Ира стала бывать у них в гостях и удивляться, как трепетно относится к её дочери муж. Сватья со сватом   приходили  в восторг от новой невестки. Наташа, сияя улыбкой, восхищалась всем, что делает свекровь, хвалила варенья-соленья, которые привозил от родителей Саша. В конце августа, почувствовав первые признаки беременности, поспешила в поликлинику, со слезами рассказывала об угрозе выкидыша, о том, ей надо всё время лежать. чтобы не попасть в больницу. Вопрос об устройстве на работу  вообще не поднимался. Живот  уже наметился, так что кто её,  такую, на работу возьмёт. В ноябре Наташа заявила, что угрозы выкидыша больше нет, и стала ходить в бассейн, несмотря на то, что и мать, и свекровь, боясь инфекций, пытались её от этого отговорить.    

В ноябре моя Катя родила мальчика, назвала Андрюшей в честь мужа и своего родного  отца. С малышом справлялась одна: большой Андрей на работе с утра до позднего вечера. Зоя Павловна приезжала на помощь по выходным. Я старалась почаще вырываться в Москву, вместе с Иваном изредка. Оказалось, что поездки здорово бьют по нашему бюджету. Хорошая пенсия мужа, моя зарплата, казавшаяся нам немаленькой, зарплата мужа (немного поменьше моей)  в сумме были не такими уж большими деньгами, чтобы  учить сына в университете, свободно курсировать между Москвой и Воронежем, помогать дочери и без проблем решать все бытовые вопросы.  Вадим получал повышенную стипендию и летом работал на стройках, но для учёбы на факультете автоматизированных систем управления нужны новые версии операционных систем и программ, кроме компьютера, ещё и дорогой ноутбук, так что всё заработанное сыном и заплаченное квартирантами уходило на их покупку.

Ира, « благополучно сбагрив», как она выражалась, дочь, зажила хорошо. Уже второй год получала пенсию, работала на полторы ставки и с большим удовольствием тратила деньги на себя: косметика, одежда, фитнес.   Посмотрела  Петербург и Волгоград. В поездках и спортивном зале завела множество новых знакомств, каждый день спешила к кому-то в гости, беспрестанно отвечала на телефонные звонки. Десять тысяч со счёта Натальи Ивановны потратила на ремонт деревенского дома. У Натальи Ивановны оказалось три сберкнижки, и вскоре Ира должна была получить ещё тысяч восемь, так что планировала перекрыть крышу и перестроить веранду.    

Проводив мужа на работу, Наташа приезжала в материнскую квартиру, где расписывала шарф на заказ, для будущего фестиваля реконструкторов шила наряды себе и Саше. Делала всё не спеша, больше полёживала на диване и почитывала журналы. Иногда дожидалась Ирину с работы, но чаще уезжала до её прихода, оставив в мойке или на столе грязные тарелки и чашки.

Новый год Ира встретила с молодыми.  Рождество праздновала у сватов. Одарила всех подарками и приехала домой с большой сумкой гостинцев. Звонила мне счастливая и довольная. А в начале февраля поругалась с дочерью. Вернулась с работы рано и застала Наташу у себя. Рассказывая о ремонте в деревенском доме, упомянула о сберкнижке Натальи Ивановны, а когда поняла, что проболталась, было уже поздно. Узнав, что мать получила пятнадцать тысяч, а ей дала всего лишь пять, Наташа пришла в ярость. Кричала, что Ира поступила подло, обманом присвоив  деньги, а должна была поделить их  пополам, а ещё лучше отдать все пятнадцать тысяч ей, ведь у неё же была свадьба!  Ира пыталась доказать, что деньги её матери принадлежали ей по закону, как  единственной наследнице первой очереди, но Наташа ничего не слушала.

— Если б ты видела, какими глазами она смотрела на меня! — причитала Ира. —  Как волчица!  Она готова была порвать меня на куски!

К двадцать третьему февраля Ира приготовила подарок зятю: крем для бритья, лосьон, дезодорант. В другой пакет положила фрукты, конфеты, соки. Написала Наташе смс, чтобы та забрала гостинцы. Наташа приезжала шить костюмы, но подарков не взяла. Ира поздравила зятя по телефону, а дочери  звонить побоялась.  Насмелилась только перед восьмым марта. Наташа ответила, что, «захапав тысячи», не стоит пытаться  отделаться подачками,  и отключилась.

В апреле Наташа благополучно родила девочку. Ире позвонил Саша, рассказал, как дела у молодой мамы и маленькой Ксюши. Ира поспешила к зятю, привезла три тысячи, и он обрадовался: купил дорогую кроватку, а на коляску, которая нравилась Наташе, денег уже не хватало. В июне приезжал Николай познакомиться с внучкой. Привёз ведро яиц, килограммов десять свинины, по трёхлитровой банке мёда и подсолнечного масла, денег, правда, не много — две тысячи. Иру тоже пригласили в гости. Наташа милостиво приняла от неё деньги, а на подарки Ксюше взглянула мельком и сказала, что она лучше знает, что нужно её ребёнку. Как бы то ни было, но мир, вроде бы, восстановился.

Стало понятно, что за хорошее отношение дочери надо платить, причём  только деньгами. В июле Ира пошла в отпуск и предложила Наташе помощь в уходе за малышкой. Наташа в резкой форме отказалась. Свекрови более мягко, но решительно внушала, что своего ребёнка они будут воспитывать сами. Саша после отпуска перешёл в другой чоп, начальником смены, охраняющей торгово-развлекательный центр. Один из этажей центра занимал ночной клуб, поэтому работы  предвиделось немало, но зарплата выше, клуб ближе к дому, и график сутки через трое устраивал: Саша стремился больше времени проводить с дочкой. Наташа располнела после родов, но муж, по словам Иры, не сводил с неё глаз и бегом бросался выполнять все её просьбы и поручения.

Ира старалась не надоедать молодым: бывала у них два-три раза в месяц. Нагружала продуктами две большие сумки: куриные грудки (другого мяса молодые не ели), рыба, сыр, овощи-фрукты, печенье-конфеты. Наташа фыркала, увидев гостинцы: она ждала денег. Но Ира решила, что денег будет давать понемногу и только к праздникам, а помогать продуктами. Причём приезжать в те дни, когда зять дома, чтобы он видел и знал, что тёща им помогает. Отношения Иры со сватьями постепенно охлаждались и на третьем году Наташиного замужества свелись к редким телефонным звонкам — поздравлениям с праздниками.

После  разговоров с Ирой я испытывала двойственные чувства: с одной стороны,  поведение её дочери возмущало, с другой стороны, Ира пожинала плоды своего воспитания. Изредка кое-что из услышанного от неё кратко передавала мужу, он пожимал плечами: от осины не родятся апельсины. Иру Иван в последнее время стал недолюбливать. Наташу невольно сравнивала со своими детьми. Катя, когда Андрюше исполнился годик, три раза в неделю стала вести приём в психологическом центре: Зоя Павловна предложила сидеть с малышом, понимая, что невестке нельзя надолго отрываться от работы и терять квалификацию. В три года моего внука отдали в садик, частный, недешёвый, но дочь и зять, работая каждый на двух работах, вполне могли себе это позволить. Когда Вадим на пятом курсе решил жениться, мы, конечно, не были в восторге: хотелось, чтобы он сначала получил диплом. Но сын уже работал системным администратором в большой фармацевтической компании, а его невеста училась на фармацевтическом  заочно и  работала в аптеке. Конечно, мы помогаем и Кате, и Вадиму, но  помощи они от нас не требуют, наоборот, чтобы вручить им немного денег, надо постараться.

Ксюше исполнилось три года, но Ирина была уверена, что работать её дочь не собирается. К тому времени у Саши начались проблемы со здоровьем,   отдежурить сутки ему стало тяжело. А Наташа давно  вела свой излюбленный образ жизни: полночи рисовала, шила или сидела у компьютера, спала до полудня. Её муж с радостью занимался ребёнком, но всё чаще  высказывал своё недовольство. С четырёх лет отдали дочку в танцевальную студию, что было не дёшево: оплата занятий, костюмы, специальная обувь. Через полгода в студии сказали, что, кроме групповых, ребёнку нужны индивидуальные занятия, стоившие дорого.  К тому времени Наташа уже рассорилась со свёкром и свекровью, назвавшими её «аферисткой, втёршейся в порядочную семью». Ира постоянно давала молодой семье деньги:  боялась, что Саша выгонит Наташу и та вернётся с ребёнком к ней.

Слушать рассказы Иры о дочери становилось всё неприятнее, и я сокращала телефонные беседы, может быть, обижая этим Иру, но ведь в моей жизни тоже были трудности: работа,  на которой я уставала, болезни внуков,   проблемы со своим здоровьем.

Когда Наташа узнала, что Ира приватизировала деревенский дом и землю на своё имя, а не на её, как договаривались, то устроила грандиозный скандал и перестала брать трубку. Со сватами Ира к тому времени не общалась даже по телефону, Саше звонить боялась. Наташа иногда приезжала в её квартиру, расписывала платки на заказ, но гостинцев, которые Ира оставляла, присовокупляя  к ним записки, не брала. Так продолжалось почти год. Потом Ира оставила дочери подарок на день рожденья: три тысячи и пакет с шампунями-дезодорантами.  Поздравительную открытку и пакт с подарками Наташа не взяла. Взяла только деньги  и прислала короткое сообщение с благодарностью.

Я встречалась с Наташей от силы раз в год и, разговаривая с ней, улыбающейся, обходительной, не могла поверить в то, как она ведёт себя с матерью и мужем.  Перечитывая своих любимых Вайнеров, Иван нашёл в одном из романов такие слова: «потребность жить за чужой счёт». Услышав их  от меня, Ира сразу же сказала, что это точно про её дочь. А через некоторое время я, наконец, узнала, зачем Наташа рассчиталась с работы накануне своей свадьбы: ей кто-то сказал, что, если они разведутся с мужем, он  должен будет платить алименты не только Ксюше, но и Наташе, до тех пор пока дочке не исполнится четырнадцать лет (при условии, что Наташе не будет работать, а к этому она уж точно не стремилась). Саша к тому времени уже не работал, но пенсия у него была немаленькая. Его отношение к Наташе Ира находила презрительным, а деревенские соседки рассказывали, что когда молодые бывают в деревне одни, без Ирины, то Саша, не стесняясь ребёнка, ругает Наташу матом.

33.

Присыпанный мукой  стол весь покрыт варениками. Сколько же их слепили мои прилежные руки, пока голова была занята воспоминаниями? И который теперь час? Десять минут восьмого. Пора ставить воду, чтобы вареники были готовы к приходу мужа. В кастрюльку входит тридцать штук. Отсчитываю. Остальные —  в морозильник. Утром сложу в пакеты, и с такими гостинцами пойдём к сыну.  Для Вадима, как и для Ивана, нет еды вкуснее вареников с творогом, малыши тоже будут рады.

Интересно: бабушка из семьдесят восьмой — это точно Майя Петровна? Надо спросить у Иры.

Пока занималась варениками, на память пришёл случай двадцатипятилетней давности.

Мы приехали в отпуск из Германии, собираемся с детьми в парк. Я и Катя   уже  во дворе,  дочка с фотоаппаратом. Дома мама наряжает Вадика, Иван ждёт, чтобы вынести коляску с уже сидящим в ней сынишкой.  Катя направляется к детской площадке, и в это время у меня за спиной раздаётся   резкий   голос:

—  Водит девчонку в каком-то тряпье!..  И вечно она у неё грязная!..

Не оборачиваясь, знаю:  это Майя Петровна.  Очевидно, следует подойти и сказать что-нибудь резкое, чего она, разумеется, заслуживает. Но вид её собеседницы вызывает смех. Незнакомая пожилая женщина, раскрыв рот, в недоумении переводит вытаращенные глаза с Майи Петровны на Катю — туда-сюда, туда-сюда — очевидно, пытается разглядеть лохмотья и грязь на моей куколке дочке.  Из последних сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, иду на детскую площадку следом за Катей. Оглядываюсь и вижу спину Майи Петровны и  незнакомую тётку, с открытым ртом и выпученными глазами застывшую в позе вопросительного знака.

Это как же  надо было ненавидеть меня и мою семью, чтобы примерещились грязные лохмотья на Кате, одетой в белое кружевное платьице, изящные лакированные туфельки и ажурные гольфики.   А главное: за что ненавидеть?

Позвонил Иван. Конкурсные выступления уже закончились, после перерыва награждение победителей и концерт. В колледже хороший буфет,   успел перекусить. Ждать его не раньше девяти. Что ж, поужинаю в одиночестве. После больших мероприятий, на которые собираются десятки, а то и сотни ребятишек шестнадцати-восемнадцати лет, преподаватели не спешат расходиться: может возникнуть спор, конфликт, его надо будет быстро разрешить. Иван, я знаю, сначала убедится, что все его ученики разъехались, и только потом  сам сядет в автобус.

Наверное, приглашу Ирину на вареники. Виделись неделю назад, договорились встретиться, как будет время. Много общаться с ней не планирую:    слишком разные мы люди и не всегда понимаем друг друга. Да и слушать про выходки Наташи неприятно. Ира с дочерью постоянно в состоянии войны: обороняется, планирует какие-то операции, нападает. Я так жить не умею, а главное,  не хочу.

С московской сватьей и чешским сватом у нас хорошие отношения.    Сдержанные, адекватные люди, они не рвутся изливать душу, не пристают с советами и расспросами, мы не ждём от них никаких подвохов, абсолютно уверены в их порядочности.

С воронежскими сватами стали друзьями. Они без «двойного дна», простые, искренние. Помню, знакомые удивлялись, что у родителей нашей невестки нет высшего образования: сват — фельдшер, сватья — медсестра. Если бы университетский диплом делал своего обладателя ещё и порядочным человеком, как бы всё  хорошо и просто было в жизни. Но —  увы!

Моя образованная соседка Ира никак не найдёт общего языка со своей образованной дочерью Наташей. То даёт ей деньги, то не даёт. Наташа в зависимости от полученной суммы то разрешает матери видеться с Ксюшей, то запрещает. В шесть лет внучка стала выговаривать Ире, что та присвоила себе деревенский дом: «Ты, бабушка, дом должна была отдать маме  и мне, а ты его обманом забрала». Понятно, что Наташа научила. С зятем отношения почти никакие. Ира пытается его задобрить: поздравляет со всеми праздниками, но последние год-два Саша разговаривает с ней так же насмешливо, а то и презрительно, как  и с Наташей. Ира мечется из одной крайности в другую. Года три назад, собрав денег, купила книжный шкаф, потом диван — дорогой, за двадцать четыре тысячи. Позвала меня посмотреть, а я на столе обнаружила разложенные каталоги «Икеа» и бумаги на новый диван — всё сильно запылённое. 

— Наташу подразнить? — спросила, кивая на каталоги.

Ира взорвалась:

— Конечно! Пусть видит, как я без неё живу! Пусть на работу устраивается лошадь здоровая, а не у меня деньги клянчит!

— Давно не даёшь?

— Полгода точно. И не собираюсь!

Через пару месяцев нагруженная гостинцами Ира спешила в гости к молодым: Наташа пригласила на день рожденья.

— Деньги подаришь? — спросила я.

— Да две тысячи всего. Ей ведь, кроме денег, ничем не угодишь, — Ира вздохнула. — Знаешь, если честно, я им готова и пять тысяч в месяц давать, и больше, лишь бы Сашка её не выгнал: она, если вернётся ко мне, сживёт со свету. Правда, правда, я не шучу!

В голосе Иры послышались самые настоящие слёзы. С двумя огромными сумками в руках, в съехавшей на самые брови беретке,  выглядела она загнанной и несчастной, так что у меня пропало всякое желание пошутить насчёт её зарока не давать дочери денег.

Взаимопониманию в моей семье Ира не совсем верит, ей кажется, что все скрывают свои «скелеты в шкафах» и я не исключение. Мой абсолютно честный рассказ о том, как мы договорились помогать семье сына после рождения близнецов, вызвал у неё раздражение: «И все прямо так и согласились с тобой? Я бы не стала плясать ни под чью дудочку! Я бы настояла на своём!»  На чём именно в такой ситуации она стала настаивать, Ирина сформулировать   не смогла.

В прошлом году, в октябре, родились наши младшие внуки: Ванечка и Мишенька. Побывав в роддоме и узнав, что у невестки и малышей всё в порядке, мы с мужем за ужином стали планировать будущее. Вернее, я предлагала варианты, а муж соглашался или не соглашался, а ещё вернее — со всем соглашался.

Лизу в детский сад больше водить не следует: там можно подхватить инфекцию и заразить малышей. С тремя крохами Марине не справиться, поэтому сватье придётся рассчитаться с работы, чтобы помогать. Сватье  ещё  далеко до пятидесяти, она медсестра и всегда найдёт работу: медсёстры с  таким  опытом и квалификацией нарасхват. Если рассчитаюсь я, то на хорошее место уже не устроюсь: мне пятьдесят шесть. Пенсию Ивана будем отдавать  Вадиму. Его, конечно, смутит такое предложение, но мы уговорим: он должен уделять время семье, видеть своих детей, а если будет работать с утра до ночи и без выходных (для программиста это возможный вариант при условии, что будет  браться за любую работу), то дети вырастут без него. Моей небольшой пенсии (в три раза меньше, чем у мужа) хватит на поездки в Москву, а на наши зарплаты мы с Иваном вполне проживём.

На следующий день посоветовались со сватами, признавшими мой план   единственно реальным. Потом, осторожно поговорив с Вадимом, убедили его в том, что отцовскую пенсию будем отдавать только год, после чего свою семью он будет содержать сам (конечно, мы  собирались помогать и дальше, но пока говорили именно так).

Год прошёл, сватья в ноябре вышла на работу, в ту же детскую поликлинику, где работала раньше. Мальчики бегают и сами пытаются кушать ложкой. Четырёхлетняя Лиза присматривает за ними,  одевает на прогулку — настоящая мамина помощница. Выходные внучка любит проводить у нас: играть, рисовать, лепить из пластилина вместе с дедушкой. Ира, видя, как мы с Иваном гуляем с внуками, грустно вздыхает: Наташа никогда не оставляет с  ней  Ксюшу.

Сложившуюся в своей семье ситуацию Ира называет «сюрреальной». Выйдя на пенсию, она подрабатывает, присматривая за второклассницей, дочкой богатых родителей: встречает из школы, делает с ребёнком уроки, водит на занятия английским и в секцию художественной гимнастики. А родная дочь не допускает её до внучки, высмеивает, называя «гувернанткой» и утверждает, что гувернантки и гувернёры всегда считались прислугой. Однако денег  от матери требует. В сентябре добилась обещания платить за индивидуальные занятия танцами — четыре тысячи в месяц. Через некоторое время стала просить увеличить сумму до пяти: у них с Ксюшей много уходит на поездки в городском транспорте. Ирина пенсия — четырнадцать тысяч, и подработка с сентября по июнь выходит по пятнадцать-двадцать, но давать Наташе ещё по тысяче она категорически отказалась. Сказала, что если её дочери протянуть палец, та мгновенно откусит руку по локоть.

Никому, кроме меня и своих институтских подруг Маши и Лиды, Ира не рассказывает таких подробностей отношения с дочерью. С другими знакомыми постоянно выводит разговоры на успехи внучки в танцах и музыке, говорит много и эмоционально, и со стороны кажется, что хвастает.

Наш старший внук Андрюша с четырёх лет занимается плаванием и чешским языком по Скайпу со сватом, по-чешски болтает уже бойко, читает  детские журналы и книжки, которые привозят и присылают из Чехии. Об этом знают, конечно, наши родственники, близкие друзья. Но каждому встречному мы об этом не рассказываем: зачем?

Поразмышляв некоторое время, всё-таки звоню Ире, приглашаю на вареники. Ивана нет, поэтому она начнёт пересказывать все самые неприятные разговоры с Наташей. Придётся потерпеть.

Ирина прибегает через минуту:  сама собиралась мне звонить, у них там тако-о-о-е произошло!

Раскладываю вареники по тарелкам, достаю из холодильника сметану и параллельно узнаю, что произошла свадьба: старшая дочь Ириного зятя — тоже Саша — осенью вышла  замуж. Ей восемнадцать, учиться никуда не поступила, отчим с матерью пристроили в мебельный магазин. Зять ничего  не знал: уже восемь лет девочка с ним не общается. Наташа из любопытства заглянула на страницу  Саши Седых   в «Одноклассниках» и увидела  свадебные фотографии. Саша с трудом дозвонился до старшей дочери (не брала трубку), уговорил встретиться: хотел поздравить. С деньгами туго, продал вторую кольчугу, сделанную своими руками для фестивалей реконструкторов (первую продал летом, когда собирали Ксюшу в первый класс). Родители добавили денег до двадцати тысяч, а сватья отдала кусочек червонного золота — восемь граммов, — хранившийся на чёрный день. Дочка обрадовалась подаренному золоту, а двадцать тысяч не произвели на неё никакого впечатления.  Весь разговор в кафе занял не более пятнадцати минут. Саша просил дочь хотя бы изредка звонить деду с бабкой, она сказала «ладно» и убежала по своим делам.

— Ты знаешь, мне Сашку жалко, не могу передать как. С первой женой вляпался (она ведь гуляла от него с его же другом!) И с Наташей моей вляпался.

Я только покивала в ответ. А что тут скажешь?

— Батик из моды быстро вышел, — продолжала Ира. — Свадьбы снимать — камера дорогая нужна. Так что у  Наташи нет  никакого заработка. В прошлом году на какой-то свадьбе небогатой пофотографировала, а в этом вообще не копейки не заработала.

— Саша ругается? — спросила я.

— Саша ругается матом в присутствии Ксюши. Как только Наташу не обзывает. Грозится развестись и отобрать ребёнка: она ведь не работает, не может обеспечить, и суд станет на его сторону. Зять мой Саратовский юридический закончил, ему адвокаты  не нужны, сам себя защитит.

— А что Наташа?

— Чаще помалкивает. Но и огрызнуться может так, что мама не горюй. Ксюша всё слышит. Зять сказал, что, пока дочка в первом классе, он терпит. А потом поступит так, как захочет.

— Думаешь, Наташа не пойдёт работать?

— Она никогда не пойдёт работать. Она к полудню только глаза продирает.  Ксюшу кормит завтраком, собирает и ведёт в школу Саша. А уже во второй половине дня Наташа её  возит на танцы и музыку.  Потом до трёх-четырёх часов «висит» в интернете, иногда рисует или шьёт. Да ещё и врёт Саше!

— Врёт? — удивилась я. — В каком смысле?

— В смысле денежном. Ксюшу, ты знаешь, в прошлом году в музыкальную отдали, на вокал. Саша каждый месяц даёт полторы тысячи — платить за музыку.  Весной стали ходить в  студию «Колокольчики», Наташа сказала, что там лучше преподаватели,  учиться меньше — всего четыре года, а не семь, как в музыкальной школе, — а диплом выдают такой же. Я спроста и рассказала  всю эту брехню Маше. Маша набрала в Яндексе «Музыкальная студия «Колокольчики» и зовёт меня к ноутбуку: «Иди, почитай!» Я и почитала. Оказывается, это бесплатная студия при доме детского творчества, и никаких документов там не выдают: хочешь —  ходи и пой, не хочешь — не ходи и не пой.

— То есть Наташино враньё в любой момент может разоблачится...

— Ну да, — уныло кивнула Ира. — Путёвые люди  ждут нового года, а я жду скандала.

Перемыв тарелки и заварив чай, я выкладывала в вазу зефир. Ира, глядя в пол, молча вертела в руке ложку. Потом подняла глаза и задала вопрос, в первый момент показавшийся мне бессмысленным: «Моя дочь — дура?»

— Отнюдь, — ответила я, всё ещё не понимая, к чему клонит Ира.

— Да ведь шила в мешке не утаишь. Саша из Интернета не вылазит и в любой момент может узнать, что в этих чёртовых «Колокольчиках»  занятия бесплатные, или услышать от кого-то.  Как  она тогда думает выкручиваться?

— И нет ничего тайного, что не стало бы явным — процитировала я.

— Именно! Но ведь не может Наташа в сорок лет, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти, этого не понимать?

— Знаешь, — сказала я, — в психологическом словаре написано, что тот, кто лжёт, воспринимает собственную ложь как что-то временное.

— Ну да, ну да, — покивала головой Ирина, — сейчас сбрешу, чтобы другие сделали то, что мне выгодно, а потом или осёл сдохнет или падишах преставится.

— Саша её сильно в деньгах ограничил?

— Он и в магазин за продуктами сам ходит, и коммуналку сам оплачивает. Пенсию  давно уже переводят на карточку, так что деньги в свободном доступе не лежат, как в первые годы Наташиного замужества.

— А если она себе потихоньку что-то из косметики купит, из белья, Саша ведь и не заметит?

— Да конечно, он на такие мелочи внимания не обратит. Чем она и пользуется. — Ира вздохнула. — Но ведь сколько верёвочке не виться, конец-то у неё есть. Нельзя же постоянно надеяться, что этого муж не заметит, этого он не поймёт, об этом забудет.

— Конечно, — согласилась я. — Надеяться на то, что твои проколы, хитрости, а то и подлости скоро забудутся, глупо. Прошлого, по сути дела, нет — оно почва для настоящего, а из настоящего вырастает будущее.

Ира покивала, помолчала, а потом вдруг заговорила о другом:

— Знаешь, я недавно услышала от Наташи самое страшное, что мать может услышать от своей дочери. Это когда осенью она выпрашивала у меня лишнюю тысячу в месяц, а я не дала. Она тогда злобно прищурилась и прошипела, как змея: «Подумай, кому ты на старости будешь нужна?..» Моя дочь — это мне за маму наказание.

Голос Ирины задрожал. Она всегда плачет, когда заговорит о Наталье Ивановне.  Так что надо было срочно  переменить тему разговора.

34.

Я стала  пересказывать услышанное от мужчины, развозившего памперсы  инвалидам. Новая тема не заинтересовала Иру, думавшую свою печальную думу.  Про соседей из семьдесят второй она знала немного: переехали из Казахстана, бездетные, у женщины болезнь Альцгеймера, муж иногда выводит её на улицу, но последний год совсем редко. А бабушка из семьдесят восьмой — действительно, Майя Петровна. Только у неё не перелом шейки бедра, а что-то серьёзное с коленями. Майя Петровна не прикована к постели, у неё есть инвалидное кресло, на котором можно передвигаться по квартире (точнее, по большой комнате и кухне: в другие комнаты  заехать нельзя), надежды встать на ноги никакой: возраст. Виктор проведывает почти каждый день. Лёша приезжает. Помогают социальные работники: одна  убирает раз в неделю, другая через день ходит в магазины. Ещё платят молодой пенсионерке,   приходящей каждый день на час: искупать, что-то приготовить.

На мой вопрос,  общается ли она сейчас с Майей Петровной, Виктором и Лёшей, Ира ответила неохотно: с Виктором, если случайно столкнутся у подъезда или на лестнице, поговорят, с Лёшей только здороваются, Майи Петровны не видела несколько лет.  

Наверное, на моём лице отразилось удивление. Ирина слегка усмехнулась, потом, подумав, предложила:

— А хочешь,  расскажу, почему  я перестала дружить с семьёй  Нины (Царствие ей Небесное). Хотя я нимало не сомневаюсь, что поступила правильно.      

Я кивнула.

— Первая причина — их отношение к Алине. Помнишь маленькую худышку,  года два-три жившую с Лёшей?

Я снова кивнула. Забыть Алину трудно: таких некрасивых девушек, наверное, больше и не встречалось. Костлявенькая — колени-локти-ключицы, очень странное лицо: почти без подбородка, и большой мясистый нос, будто с   карнавальной маски.

— На все поминки готовили я, Витькина сестра и Алина. То, как рыкал на  бедную девчонку Лёша, не передать.  Майя Петровна тоже   повышала на неё голос, хотя было абсолютно не за что. Витька её почти не замечал. Однажды, вернувшись от Шикиных, я даже  расплакалась.  Как  несчастная Алина живёт с таким лицом, как по несколько раз в день смотрит на себя в зеркало? Сколько ей в школе доставалось от детей: унизительные прозвища, насмешки… И кому она будет нужна, когда Лёша её бросит?

— Ты не смогла смолчать, высказала им всё, что думаешь по этому поводу?

— Язык мой — враг мой, — вздохнула Ира. — Но тогда я очень спокойно похвалила Алину Лёше: сказала, что у неё добрая душа, что она была рядом с ним в тяжёлое время, что такую девушку надо ценить. Он посмотрел на меня, как на дурочку, и молча отошёл.

— Ну, для разрыва отношений причина, наверное, не достаточная, — возразила я.

— Я  причины в порядке возрастания значимости излагаю. Вторая —  Лёшина учёба. В зимнюю сессию  зачёты и «тройки» я ему выпросила.  Рассказывала преподавателям про трагедию в семье, привирала для жалости: Лёша не ест, не спит — переживает, от бабушки  скорая помощь не отъезжает. Летняя сессия у заочников на последнем курсе в мае. Снова подходила к каждому преподавателю, теми же словами  рассказывала о болезни и смерти Нины, о том, как разбился на машине Паша, что бабушка чуть не при смерти (а она в деревне огород сажала), что бедный Лёша и за бабушкой,  и за отцом ухаживает (а Лёше машину купили, он на ней мотался до полуночи,  в учебники  не заглядывал). Перед самыми  госэкзаменами выяснилось, что у него задолженность аж со второго курса — какая-то математическая дисциплина, а он (голову на отсечение дам!) и таблицы умножения как следует не знает. Преподавательница пожилая, строгая, очень порядочная. Как её умолить-упросить?  Со смерти Нины и Паши уже восемь месяцев прошло, мог бы, кажется, Лёша и поучить хоть что-нибудь. Но Майя Петровна, примчавшаяся по такому случаю из деревни, просила, чтобы оценку Лёше поставили даже без его присутствия, чтобы я взяла зачётку, сходила  к преподавателю, а вечером принесла зачётку с заветной «тройкой».

— Странные у них понятия об отношениях секретаря деканата  и профессора, — заметила я.

— Странные — не то слово!  Ты слушай дальше. Майя Петровна сказала, что понимает: за помощь нужно благодарить. И для передачи преподавательнице вручила пакет, который я  автоматически положила на диван и тут же про него забыла. Вспомнила только на следующий день и решила посмотреть, на какой магарыч разорилась Майя Петровна. А теперь держись крепче! Пакет был новогодний — с ёлкой, скачущей тройкой и ещё чем-то подобным — изрядно  потёртый, а в нём —  дешёвые «Воронежские» конфеты. Коробка какая-то неновая, помятая, так что я поискала дату изготовления. Увидела и буквально затряслась: срок годности  истекал через месяц, то есть конфеты сделаны прошлым летом, когда и Нина, и Паша были живы.

Я купила хорошее итальянское вино, большую коробку Бабаевских «Ассорти», банку кофе,  положила  в тёмный,  неприметный пакет. В двадцатый, если не больше, раз пересказала в подробностях трагедию Лёшиной семьи, не уточняя, что случилось всё в прошлом году. Преподавательница «нарисовала» в зачётке «удовлетворительно», я повесила пакет на спинку её стула и, сгорая от стыда, проклиная наглеца Лёшу, а заодно и себя, старую дуру, согласившуюся из-за него позориться, чуть ли не побежала домой. Взяв  новогодний пакет с прошлогодними конфетами, поднялась на пятый этаж и вручила зачётку Майе Петровне. Следом вернула  её пакет со словами, что такие конфеты лучше никому не дарить, а то, что надо, я купила сама и достойно отблагодарила преподавательницу.

— Ну, и  как  Майя Петровна восприняла такие слова?

— А никак. С непробиваемым лицом взяла зачётку и пакет. Я  попрощалась и ушла, не услышав даже «спасибо».

— Вино-конфеты, небось, на последние купила?

— Почти, — подтвердила Ира.

— Думала, что Майя Петровна предложить вернуть потраченные деньги?

— Даже не сомневалась в этом. Я бы денег, наверное, не взяла… Хотя — не знаю: мы тогда с Наташей почти на одной картошке деревенской жили… В общем, выпросила я Лёше и на госэкзаменах «тройки». Все преподаватели на индустриально-педагогическом уже знали про его горе, сочувствовали. Так вот и получил он свой диплом, а я перекрестилась. Конечно, в память о Нинке я должна была ему помочь, но чтобы вообще ничего не знать и не учить, как Лёша, это уже ни в какие рамки не лезет.

— Он, наверное, искренне считал, что если ты работаешь в институте, то у него там всё схвачено?

— И он так считал, и Нина с Виктором, и Майя Петровна. Когда я пыталась их переубедить, объяснить, что моё место в институте более чем скромное, мне  не верили.  А когда Лёша получил диплом,  перестал  со мной разговаривать,   отвечать на мои вопросы, только здоровался и уходил. К тому времени я начала понимать твоих родителей, разругавшихся с Шикиными.

— Мои родители, вообще-то,  с Шикиными не ругались, они просто перестали их замечать. Ты же прекрасно знаешь, что Майя Петровна клеветала на меня.

— Ну уж так и клеветала! — не согласилась Ира. — Сказала что-то там… Сказать можно всё  что угодно.

— Нельзя.

— Что нельзя? — не поняла Ира.

— Говорить всё что угодно нельзя.— Ну, базар лучше, конечно, фильтровать. Только получается не у всех. Ты вот себе на уме: сдержанная, слова лишнего не скажешь. А я открытая.

— «Ибо от избытка сердца говорят уста», — процитировала я.

— Правильно: что человек думает, то и должен говорить.

— Христос не это имел ввиду.

— А что же?

— Ну, если грубо, то если в душе и в сердце человека кипит дерьмо, то это дерьмо будет выплёскиваться через его слова.

Ира замолчала, лицо стало недовольное, но задумчивое.

— Ладно, — сказала она наконец, — слушай дальше. Через год после смерти Нины, на следующий день после поминок, ко мне пришла Майя Петровна. Сказала, что её дочу уже не вернёшь, но будет хорошо, если я выйду замуж за Виктора. Я от неожиданности дар речи потеряла, а она, решив, наверное, что моё  молчание — знак согласия, стала развивать свою идею. Я одна, Виктор теперь тоже один, да и Лёшей руководить надо, и когда мы с Виктором поженимся, то она будет за всех спокойна. Виктор, по её мнению, только выглядит умным, на самом деле — дурак дураком, и, если мы с двух сторон на него надавим, быстро сдастся. Помню она ещё пословицу такую интересную привела, я её тогда в первый раз услышала: дурак что пустой мешок, что наложат, то и несёт. В общем,  выпроводив Майю Петровну, я дала себе слово больше никогда не переступать порога их квартиры. Только «здравствуйте», «как поживаете», «до свидания» —  и всё.

— А мне казалось, что ты тогда очень хотела выйти замуж — перебила, не сдержавшись, я.

— Правильно: как и всякая нормальная женщина. Быть единственной, любимой, желанной. Но не на Майю Петровну впахивать! И не позволять ей мною манипулировать! Ты же помнишь, как за месяц до свадьбы от Лёшки сбежала невеста? А  почему? Потому что Майя Петровна требовала, чтобы все выходные они проводили на огороде.  Там одна Алина безропотно пахала (бедная девчонка: Лёшка ведь её выгнал). А Вика, как только они поженились, быстро всё расставила по своим местам. Майя Петровна раза два в месяц в Воронеж приезжала: поруководить в семье внука. Так Вика через полгода увела Лёшу жить к своим родителям. Лёша бабушку часто проведывает, а Вика ни ногой. Ну и ещё: через несколько месяцев после смерти Нины я поняла, что у Витьки есть женщина.

— Ты её видела?

— Не видела. Но видела на Витьке белые наглаженные рубашки, видела, какой он холёный, ухоженный. Нинка мне постоянно жаловалась, что он может, не задумываясь, светлые брюки в дождь надеть или свитер шерстяной в жару напялить. А уж про то, чтобы брюки или рубашку самому себе погладить, и речи быть не могло. А тут наглаженный, выбритый, надушенный. Ты же помнишь, как они с Ниной любили хороший парфюм? Спустятся с пятого этажа, а в подъезде потом  полчаса французские ароматы царят. Так вот через несколько месяцев после смерти Нины Витька опять стал выглядеть так, как выглядел при ней.  А последние годы он живёт один.

— Сам говорил, или по рубашкам определила?

— По запаху. О хорошем одеколоне уже речи не идёт. Рубашек он под свитера не надевает, свитера стирает редко… ну и запах соответственный: сала человеческого застарелого. Я недавно вышла из квартиры и чувствую этот запах нестиранности. Ну, думаю, никак Витька от Майи Петровны спустился. Выхожу и вижу его спину:  к машине своей  хромает.

— У него с ногой что-то серьёзное?

— Не с ногой, а  с позвоночником, — вздохнула Ира. — Надорвался в деревне, один за троих мужиков ворочая. Но теперь решился на операцию, весной должны делать. И ты знаешь, как будто не понимает, что это жадность Майи Петровны угробила ему позвоночник: почти каждый день бывает у неё, мамой называет. Недавно ей приезжали кардиограмму делать, анализы брали. Так Витька с такой радостью рассказывал, что и с сердцем у неё неплохо, и кровь в норме.

— А в деревню, как я поняла, уже никто не ездит? — спросила я.

— Да, усадьбу свою они уже четвёртый год как продали, когда у Майи Петровны с ногами проблемы начались. Её тогда перевезли в Воронеж, кое-как подняли на пятый этаж, с тех пор она ни разу не спускалась и я её не видела. Денег, кстати, за дом с землёй даже миллиона не получили, больше года пытались продать, а потом согласились на то, что давали, — девятьсот с чем-то тысяч. Поделили на Майю Петровну, Витьку и Лёшку, а как поделили — не знаю.

—  Ты, как я поняла, Майю Петровну не проведываешь?      

— Не хочу, — ответила Ира, — и заставлять себя не буду. Мне шестьдесят четыре года, так что имею право выбирать, с кем общаться, а с кем нет. Я как вспомню, сколько лет они меня использовали, сколько я втюхала людям их кроликов, индоуток, яиц… А сколько раз я уговаривала знакомых купить у них смородину или вишню, а потом оказывалось, что на рынке ягода стоила гораздо дешевле…  С Витькой встречаюсь и разговариваю, а Майю Петровну и Лёшу   видеть не могу. Хотя, знаешь, пока я в позапрошлом году не отказалась от домашнего телефона, Майя Петровна мне звонила, приглашала к себе, говорила, что помощь ей  не нужна, хочет просто увидеться, повспоминать. Но я не смогла себя заставить.

— Признавайся: от домашнего телефона  из-за Майи Петровны отказалась?— спросила я с улыбкой и, чтобы немного разрядить грустную атмосферу,  легонько толкнула Иру плечом. 

— Не из-за неё. И пользовалась  им мало с тех пор, как сотовый появился: я ведь то на работе, то в деревне, то вечером в гостях у кого-нибудь. И звонки людей вспомнивших через годы стали раздражать. Звонят ведь через пять лет не просто так. Вот и меня стали просить найти репетиторов детям, иногда люди, которым я когда-то дала свой телефон, а теперь уже и в лицо их не вспомню. Короче, вляпалась я с одной фитнес знакомой в историю.  Рассказать?

— Да уж давай до кучи, — ответила я.

— Ну, слушай. В середине двухтысячных, когда начались все эти ЕГЭ, потом ГИА, ко мне стали часто обращаться с просьбой найти хорошего учителя для подготовки к экзамену. У нас же  учиться в школе становится  немодно и непрестижно — нужны репетиторы. Я знакомила людей с коллегами, и все были довольны: родители и дети тем, что есть репетитор, учителя тем, что есть подработка.

В позапрошлом году, осенью, на домашний телефон позвонила дама, с которой когда-то ходили на фитнес. Честно говоря, еле-еле её вспомнила: Люба, крупная, яркая брюнетка. Она похвалилась своим бизнесом — косметическим салоном — и попросила найти хорошего математика для сыны. Я договорилась с Ольгой Петровной — немолодой сильной математичкой из своей школы, дала Любе её телефон и забыла об этом. В начале декабря Ольга Петровна  ворвалась в мой кабинет после уроков и устроила грандиозную разборку: Люба не заплатила  ни копейки. Договаривались, что будет платить за месяц. Когда месяц прошёл, Люба позвонила, долго извинялась, говорила, что в бизнесе проблемы, и обещала всё заплатить в конце следующего месяца, а потом и вовсе платить вперёд. Ольга Петровна прозанималась с мальчиком ещё месяц, после чего он перестал приходить, а Люба перестала брать трубку.

Ольга Петровна обвиняла меня в том, что я ручаюсь за людей, которых не знаю. Наговорила много неприятных вещей, но пришлось выслушать: не свои же деньги ей, в самом деле, отдавать. Она, как я поняла, рассказала об этом случае чуть ли не всем в школе. Потому что в марте, когда я искала репетитора   для Машиной внучки, никто из математиков не согласился.

А когда  по вечерам стал звонить какой-то пьяный мужик и требовать телефон Наташи, потому что ему надо с ней поговорить, я отказалась от домашнего телефона.

После второй чашки чая Ира разрумянилась и немного повеселела. Стала рассказывать о соседях по подъезду. На первом этаже три квартиры сдают,  жильцы часто меняются. В восьмидесятой живёт Генкина дочь, а сам он поселился у новой жены, третьей по счёту. После смерти Вали из семьдесят седьмой её сын второй год не может продать квартиру: верхний этаж в старой хрущёвке никого не интересует.

— А знаешь, как наш дом называет Володя Белых? Последний приют стареющих лузеров!  

Я кивнула: про свою теорию Володя рассказывал. Все жильцы хрущёвок, по его мнению, лузеры — люди ничего не добившиеся в жизни и доживающие свой век в квартирах, которые когда-то при социализме заработали их родители.

— Не знаю, как ты, а я с Володькой ругаюсь по этому поводу. Лично  себя лузером не считаю. Я всю жизнь честно работала, заработала пенсию, ни в чём не нуждаюсь. Да и дом наш не так уж плох: кирпичный, в центре города.    

— После капитального ремонта вообще выглядит как новенький, хоть ему и пятьдесят пять лет, — смеясь, продолжила я.     

— Пятьдесят пять лет для кирпичного дома не возраст, он ещё три раза по столько простоит. А вообще, Юлька, знаешь, как я рада, что мы снова будем жить в одном подъезде. Здорово ведь, когда на улице мороз, ветер, темнота, а ты спустился или поднялся на один этаж — и уже в гостях.

Рада ли я была тому, что снова живу по соседству с Ирой? Ответом на   вопрос могло бы стать слово «отчасти». Но я, конечно, не произнесла его вслух. Да Ира и не ждала ответа. Она увлеклась своими предположениями об  отношениях Володи Белых и его молодой жены (представляешь: на семнадцать лет моложе!) и была довольна, что у неё есть слушатель.

Комментариев:

Вверх