От наступающего 2020 года Юля ждала только хорошего. Ещё и потому, что в один из последних дней декабря случилось событие, которое она для себя определила как предзнаменование.  Её репортаж с новогодней ярмарки (всего-навсего третий самостоятельный репортаж)  получил множество восторженных откликов. Пересматривая его на сайте региональной новостной программы, читала всё новые и новые записи: «Спасибо за праздничное настроение!», «Этот репортаж — настоящий подарок», «Сколько позитива!». Были комплименты и лично ей: называли «красоткой», «лапочкой», «обаяшкой». Пошловато немного, но как же приятно.

Репортаж снимали в солнечный день. Сверкающий белый снег, ёлочный базар, яркие торговые палатки, украшенные гирляндами, улыбающиеся продавщицы в кокошниках, радостные покупатели, весёлые, румяные детишки. И Юля в красном пуховичке: голубой, под цвет глаз, шарф, светлые локоны развевает ветер, сияющая улыбка освещает всё вокруг…

Ссылку на репортаж разместила на своей странице ВКонтакте. Из однокурсников позвонил только Стас Горбунов, разобрал весь репортаж, похвалил, проговорили минут сорок, если не больше, и так приятно и тепло было на душе после разговора. Стас из соседней области, его родители работают на телевидении, так что он, как и Юля, закончив университет, стал корреспондентом региональной новостной программы.  На телевидение с их курса больше никто не попал. В то, что Юле предложили работать на канале сразу после защиты диплома,  однокурсники не верили: считали, что     пристроил свёкор, потому что он врач и у него везде связи. Ну да, свёкор пульмонолог в областной больнице, просто врач, не главный, не зав, не зам. И на телевидении у него никаких знакомых нет. Только доказывать это Юля считала бессмысленным.

Двадцать девятого из Калининграда прилетела лучшая подруга — одноклассница Света. С дочкой Ксюшей и без мужа: муж военный и отгулы или отпуск за свой счёт ему не полагаются. Света, критически осмотрев Юлю, рукой нарисовала животик и спросила: «Нет?» Юля покачала головой.

— И сколько вы уже не предохраняетесь? Год? (Такие вопросы лучшей подруге разрешались).

— Почти. 

Света нахмурилась. Юля понимала, что надо бы сходить в женскую консультацию, анализы сдать, может, и подлечиться. Но всякий раз, узнав, что не беременна, облегчённо вздыхала. Конечно, десятимесячная Светина дочка — чудо чудесное. Но хотелось закрепиться на канале, доказать и себе, и другим, что способна на многое. Ей всего-то двадцать три. Мужу, правда, тридцать. Но не сорок же! Будут у них ещё дети. Но пусть всё-таки попозже.

Вскоре после новогодних праздников заговорили о каком-то новом вирусе гриппа, обнаруженном в  китайском городе Ухань. На работе Юля слышала и совсем удивительную версию: будто в Ухане есть секретная химическая лаборатория, где не только изучают существующие вирусы, но и разрабатывают бактериологическое оружие, вот в этой-то лаборатории и упустили вирус. В феврале уже говорили о тысячах больных в Китае, многие умирали. Потом новым вирусом стали заболевать в других странах.  Юля не очень верила  услышанному в редакции и решила расспросить свёкра. Однако тот оказался немногословен: вирус новый, неизученный, надо быть настороже, потому что заболевшие есть уже в Москве.

Где-то через неделю муж вернулся домой с большой картонной коробкой, в которой оказались  медицинские маски. «Сколько же их там? Пятьсот штук?» — со смехом спросила Юля. Игорь повертел коробку, разглядел наклейку и ответил, что тысяча. «На всю оставшуюся жизнь?» — Юля продолжала смеяться. Муж её веселья не поддержал. Раздеваясь, рассказывал, что с уханьским гриппом всё совсем серьёзно: протекает тяжело, лекарств от него нет, смертность растёт. Маски по старой цене рубль пятьдесят за штуку свекровь взяла в своей аптеке и на себя, и на Игоря с Юлей, и на Юлиных родителей — всего пять коробок, пять тысяч штук. На оптовую базу маски пришли уже по более высокой цене, и аптеки   будут продавать их по семь рублей и дороже.

Свёкор строго-настрого приказал надевать маски в общественном транспорте и в магазинах, носить маску не более двух часов, потом выбрасывать и надевать новую. Через несколько дней позвонил: заболевшие есть уже и в нашем городе. Запретил ездить в лифтах, прикасаться к перилам. Игорь принёс коробку с пузырьками салицилового спирта: свёкор и свекровь передали, что спиртом надо протирать не только руки, но и упаковки продуктов, купленных в магазине, продуктов, которые нарезают и взвешивают продавцы, не брать. К удивлению Юли, муж скрупулёзно следовал всем советам своих родителей. 

В середине марта зазвучало новое слово — «локдаун». Маму — бухгалтера Облгаза — перевели на удалённую работу, сестрёнка-десятиклассница тоже должна была учиться удалённо, но особой учёбы не наблюдалось: на  школьном сайте выкладывались задания, через несколько дней ответы к этим заданиям — и  вся учёба. Папа и муж Юли работают на металлургическом комбинате, там — непрерывный цикл и никакого локдауна. Юля тоже каждое утро спешит на работу: в маске,  с санитайзером в кармане. Маски теперь продавались в каждом киоске и в каждом магазине, стоили сто пятьдесят рублей за пять штук.

Свёкор рассказал, что больные диабетом очень тяжело переносят инфекцию, многие умирают. У бабушки Кати, маминой мамы, диабет, поэтому она перестала выходить из дома, и все, кроме мамы, перестали ходить к ней. Чтобы не заразиться и не заразить бабушку, мама не  ездила теперь в общественном транспорте: пешком четыре остановки до бабушки и четыре обратно, пешком магазины и аптеки. Юля старалась поменьше думать об эпидемии, но множество ограничений, выходные без кафе, концертов и гостей раздражали.

Муж по вечерам заглядывал на региональный сайт «Неткоронавирус», где каждый день обновлялись сведения о заражённых, раз в несколько дней сообщалось, что кто-то умер: указывалось мужчина это или женщина, сколько лет, какие были хронические заболевания — умирали пожилые. Как-то вечером Игорь прочитал вслух коротенькую заметку: заразилась и вскоре умерла лаборантка Зареченской районной больницы, она делала анализы на коронавирус. Погоревали с мужем, пожалели незнакомую шестидесятилетнюю женщину, её семью.

Утром в редакции узнала, что женщина из Зареченска — тётя оператора Костика, двоюродная сестра его матери. Когда тётя заболела, родители хотели поехать проведать, оказалось нельзя: младший сын  заразился от неё, болеет, правда, не тяжело. На похороны тоже никому приезжать не разрешили. Костик рассказывал, что его мать плачет второй день не переставая: не проститься с близким человеком, не бросить горсть земли на его гроб— этого она не может принять.  Костик принёс в редакцию большой пакет конфет, помянуть «новопреставленную рабу Божию Наталью». На глазах некоторых женщин, бравших конфеты,  Юля видела слёзы.

Грустная и задумчивая, она возвращалась с работы. В маске, резиновых перчатках поднималась к себе на четвёртый этаж, когда путь  преградил   сосед Толян — бывший одноклассник мужа.

 — С чего это ты так нарядилась? — хохоча во всё горло, Толян указывал на   маску. — Там же ничего нет! Это всё пропаганда!

Юле не хотелось останавливаться и разговаривать с  соседом (как Игорь вообще  может общаться с таким идиотом?), она только тихо сказала:

— От ковида умирают.

— Это редкие случаи, — не унимался  придурошный сосед, — а вообще всё — сплошная пропаганда!

Юля оттолкнула его и пошла вверх. Толян за её спиной продолжал орать про кремлёвскую пропаганду и противогазы, в которые скоро заставят наряжаться людей.

Главный редактор твердил, что нужен позитив. Но большинство репортажей если не прямо, то каким-то боком касались эпидемии, которую стали называть «пандемией». Один из корпусов областной больницы переделали под ковидное отделение — красную зону, в которой  теперь работал свёкор. Съёмочная группа выезжала на открытие нового отделения, репортаж Юля увидела в региональной новостной программе, и он ей не понравился: сухо, неинтересно, ожидаемые вопросы журналиста, ожидаемые ответы заведующего отделением, всем уже давно известные рекомендации: маски, перчатки, дистанция.

Сама она в этот день ездила в городок Алексин — районный центр, где делали репортаж про приют для бездомных животных. Тощие, обшарпанные дворняги в клетках; в небольшой комнате тридцать, если не больше,  кошек. Юля чуть не расплакалась, когда ей показали бесхвостого кота, а ветеринар сказал, что по ране было видно, что хвост отрублен. «Как отрублен?»  — не поняла Юля. «Человеком отрублен»,  — хмуро ответил пожилой ветеринар. В общем, репортаж получился совсем не позитивный, а сама себе Юля не понравилась, показалась неуверенной и растерянной.  Вечером, чтобы немного поднять настроение, посмотрела новости по НТВ — вот уж профессионалы так профессионалы, любимый её канал. Потом включила Культуру: поучиться у блестящих журналистов, комментаторов и обозревателей. Пыталась смотреть, а перед глазами стояли унылые собачьи морды, тянущиеся к людям между прутьями клеток.

Через месяц, в начале мая, снова ехала в Алексин: делать репортаж о Фаине Петровне Грачёвой — ветеране войны, выздоровевшей от ковида. На редакционные деньги купила цветы. Оператор Лёшка всю дорогу издевался: это же букет невесты, а мы его девяностолетней бабушке везём! Юля вяло возражала. Она и сама поняла, что выбрала букет,  очень похожий на свой свадебный: нежно-розовые розы, меленькие белые цветочки, названия которых не знала, пушистая зелёная травка и всё это в белой с золотом гофрированной бумаге. 

Фаина Петровна цветам скорее удивилась, чем обрадовалась. Из больницы её вывезли на кресле, хотя оказалось, что она вполне может идти сама. Кроме журналистов, бабушку встречала пожилая дочь, следом подъехал внук с семьёй. Перед тем, как все расселись по машинам, он ответил на несколько Юлиных вопросов, рассказал, что бабушка ушла на фронт в девятнадцать лет, была зенитчицей, войну закончила в Праге. Девяностодвухлетняя Фаина Петровна в голубой беретке на белоснежных кудрях, в пиджаке, увешанном наградами, выглядела очень неплохо, но собеседницей оказалась неважной: почти ничего не слышала.

Жила она с дочерью в небольшом частном доме на окраине Алексина. В палисаднике уже распустились нарциссы и пара красных тюльпанов. Бабушку усадили на скамейку и сняли на фоне цветов. Потом появилась пушистая трёхцветная кошка, явно обрадовавшаяся хозяйкам. Кошку поместили на колени бабушке, и Лёшка снял милую картину. Нина Ивановна — дочь — на вопросы отвечала скупо. Историю семьи рассказывал внук: как дедушка и бабушка с войны пришли мужем и женой,  как бабушка сорок лет проработала на почте,  сколько сил и времени она тратила на поиски однополчан и как радовалась редким встречам с ними.

Двое мальчишек — правнуки героини репортажа — доставали из машины и носили в дом пакеты из «Пятёрочки», в кадр попасть не стремились, проходили сторонкой. Юля понимала, что радости от того, что вечером их покажут по телевизору,  никто не испытывал. Оператор шепнул, что окна в доме маленькие — деревенские —  и в помещении будет темно: надо ставить свет. Но в дом их и не пригласили. Жена внука — красивая женщина со строгим выражением лица — подошла к Юле, сказала, что Нина Ивановна полгода назад перенесла операцию на сердце, Фаина Петровна после пережитого волнения нуждается в отдыхе, поэтому съёмку пора завершать. А Юля-то мечтала закончить репортаж семейным чаепитием, как, впрочем, заканчивались все виденные репортажи на подобные темы. Пришлось, однако, сворачиваться. Бабуля сказала, что счастлива, потому что будет отметить День Победы дома, со своей  семьёй, и на этом  поставили точку. Вечером Юля несколько раз пересмотрела репортаж и оценила его на «средненько».

Впрочем до ухода в отпуск она всё же успела сделать репортаж, который понравился и самой, и всем в редакции, — о питомнике растений в селе Лукино. Весь вечер перед поездкой  изучала сайт питомника. Сколько всего там выращивали! В названиях запутаешься: берёза повислая, берёза пушистая, берёза чёрная, вяз голландский, вяз шершавый… А сколько цветов! Никогда не знала, что петуния — это и есть душистый табак, растущий чуть ли не на каждой городской клумбе.

Назавтра Юля надела простое серенькое платье, чтобы не отвлекать на себя внимание. Макияж тоже неяркий. Хотя какой тут макияж — маска обязательна. Нельзя же, чтобы люди, когда их беспрестанно призывают носить маски, на экране телевизора видели корреспондентов без масок.

Деревья и цветы на самом деле оказались гораздо ярче и красивее, чем на фотографиях сайта. А какие ароматы! Жаль, что их нельзя передать зрителям. Заведующий питомником — стройный, спортивный, загорелый — подробно и с удовольствием  отвечал на  вопросы, гостям с телевидения был рад.  Лёшка, хоть и трепач, но профессионал, просто оператор от Бога. Как он снял плантации пионов, роз! Последние кадры уже на закате. Домой вернулись ближе к полуночи. Зато  всю следующую неделю ходили именинниками, только успевая получать комплименты: «Классно!», «Здорово!», «Отличный репортаж!»

А главной темой всех новостных программ оставался коронавирус.  Для медработников красной зоны очень богатый бизнесмен, имени которого не знали, снял все номера гостиницы «Комета», расположенной рядом  с областной больницей. Теперь свёкор дома не появлялся, как и все его коллеги, жил в гостинице, чтобы не заразить родственников. Другой бизнесмен, ресторатор, бесплатно посылал в больницу и в «Комету» горячие обеды. В начале июня Юля брала у него интервью.  Хозяйка сети пиццерий стала каждый день привозить по тридцать пицц для медперсонала инфекционной больницы, никаких денег не брала.  Большой репортаж о ней был на их канале.

Количество заболевших падало. Юля и сама, когда муж работал в ночную смену, заглядывала на сайт «Неткоронавирус». Но свёкор по-прежнему требовал масок и перчаток. Из-за этого Юля однажды чуть не поругалась  с папой. «Надо до мелочей соблюдать все предосторожности, о которых говорит Николай!»  — заявил  папа (её родители и родители Игоря с прошлого года, с папиного юбилея, были на «ты»). «Да ведь он не Господь Бог! — возмутилась  Юля.  — Ошибиться может». «Он врач с тридцатилетним стажем!» «Вот-вот,  — не сдавалась она, — всего-навсего рядовой врач, даже не заведующий отделением. Ты уж сколько лет начальник участка, скоро, может, и начальником цеха станешь. А у свёкра-то карьера не пошла». «Доча, — устало вздохнул папа,  — ну откуда ты этого всего набралась? Врач только тот, кто рядом с больным: в своём кабинете, в больничной палате, в операционной, теперь вот в красной зоне. Перебирающий бумажки — бюрократ, а хороший врач не стремится стать бюрократом». 

Возвращаясь тогда от родителей Юля думала о свёкре. Нельзя сказать, что она его не любила. Просто на фоне моложавой, яркой, позитивной свекрови Николай Васильевич выглядел совсем уж обыкновенно: не высокий не низкий, не толстый не худой, не блондин не брюнет; посмотрит,  помолчит, скажет несколько слов, опять помолчит. А свекровь у Юли умница и красавица. Волосы у неё не очень роскошные, так она всегда с короткой аккуратной стрижкой. Зато высокую, крепкую грудь обязательно подчеркнёт: обтягивающим свитерком, водолазкой, а по праздникам может позволить себе платья с глубоким декольте, с открытыми плечами. Юля не ре раз заходила к свекрови на работу, в аптеку, и каждый раз восхищалась тем, как  она разговаривает с покупателями, в основном стариками: недослышащими, путающимися в названиях лекарств, постоянно переспрашивающими. Но каждый из них выходил из аптеки довольный, с улыбкой. Нельзя сказать, что свекровь была для неё второй мамой, но своей свекровью Юля гордилась.

Жизнь шла своим чередом, весну сменило лето, и в июне случилось очень важное событие: Юля поняла, что беременна. Новостью поделилась только с мужем, договорились,  что родителям расскажут, когда  встанет на учёт в женской консультации, убедится, что всё  нормально. Свете в Калининград, конечно, звонила часто, говорила о самочувствии, которое было обычным, хорошим, выслушивала советы подруги. В женскую консультацию решила пойти в августе, когда начнётся отпуск, чтобы не отпрашиваться с работы,  спокойно обследоваться и подлечиться, если надо. Даже уколы Юля была готова делать, лишь бы всё прошло хорошо.

В середине июля свёкор пошёл в отпуск. Сделал тест на ковид, подождал результата и только потом пригласил сына и невестку на дачу, где он проводил почти всё время. Николай Васильевич за  последние месяцы заметно похудел, на лице явно выделялись похожие на синяки следы от защитных очков. Ремонт дома переносился на неопределённое будущее: отпуск ему дали не полностью, только три недели, и за это время он мечтал «отоспаться и отлежаться». Говорил, что расслабляться рано: осенью ожидается вторая волна. Строго-настрого запретил Игорю подвозить на своей машине незнакомых людей: многие болеют бессимптомно и не знают, что болеют.  Увидев свёкра живым-здоровым, Юля вздохнула с облегчением: даже слова «красная зона» её пугали, а свёкор отработал там три месяца.

В начале августа пошла в отпуск и сразу же поспешила в женскую консультацию.  Врач, у которой предстояло наблюдаться, понравилась: лет под пятьдесят, но стройная, подтянутая, ухоженная. Говорит негромко, доброжелательно, что-то пишет в карточку, однако слушает внимательно. Только одно удивило Юлю: срок одиннадцать-двенадцать недель. По её собственным подсчётам получалось меньше. Другая врач поставила такой же срок, да ещё и поругала: культурная, образованная девушка, а пришла поздновато, хорошо, что всё хорошо, а вдруг бы что не совсем хорошо было. Юля возвращалась домой и размышляла: вот уже четверть срока отходила, даже побольше, а ничего в ней не изменилось, всё как-будто по-прежнему. Правда, подруги предупреждали, что на третьем месяце начинается «жор», растёт вес, а потом и животик округляется.  Что ж, переживём как-нибудь.

Вечером поехали с Игорем к её родителям, поздравить с тем, что  через полгода они станут дедушкой и бабушкой, а сестрёнка Наташа — тётей. Мама даже расплакалась, призналась, что уже начала волноваться: всё-таки  четвёртый  год  женаты. От родителей заехали к бабушке, там тоже полились слёзы. Бабуля  заявила, что хочет не только увидеть правнуков, но понянчить их. Дома уже привычно заглянули на сайт «Неткоронавирус»: количество заболевших снижалось, за третье августа выявлено всего 17 заражений и никто не умер. Так что всё складывалось хорошо.

На следующее утро Юля отправилась сдавать анализы, а Игорь на дачу, отвезти отцу продукты и порадовать новостью. Оттуда сразу на работу: последняя неделя перед отпуском — вторая смена. Домой вернулся ближе к полуночи. Передал слова свёкра, которые сначала поразили Юлю: беременные переносят ковид тяжелее. Потом, подумав, она решила, что свёкор или что-то путает, или зачем-то её пугает: ну не могут молодые (старые-то не рожают!) болеть тяжело.

Через три дня муж пошёл в отпуск и они вместе поехали на дачу. Разговор со свёкром не то что выбил Юлю из колеи, выбил почву у неё из-под ног.

Беременные болеют ковидом тяжелее, утверждал Николай Васильевич. А так как работа журналиста не может быть дистанционной и предполагает общение со множеством людей, то с работы надо рассчитываться.

Юля стала возмущаться: какое он имеет право распоряжаться её жизнью и карьерой? И откуда это известно, что беременные болеют тяжелее? Может, это всё фейки!

 — У нас в отделении нет фейков, у нас люди. Они по-настоящему болеют и умирают тоже по-настоящему,  — негромко сказал свёкор, глядя поверх яблонь и что-то обдумывая. — Права распоряжаться хоть чьей-то жизнью у меня нет. Но  ты — счастье моего сына и будущее моего внука (хотелось бы верить, что не единственного внука, а внуков). И выходит, что ты, девочка, — часть моей жизни, которая мне не может быть безразлична.

Молчание мужа удивило. Потом мелькнула догадка: свёкор с мужем уже всё  обсудили, и муж свёкра поддерживает.

 — Но это же несправедливо! Молодые женщины, которые готовятся подарить жизнь детям, не могут болеть тяжело!  — продолжала наступать Юля.

 — Несправедливо?  — свёкор  выпрямился в кресле.  — Медицина вообще не оперирует понятиями «справедливо»-«несправедливо». Да и в природе ничего не бывает справедливым или несправедливым. Бывают засухи, наводнения, эпидемии…  Даже метеориты падают. Но о несправедливости тут и  речи быть не может.

Юля чувствовала, что не готова к такому разговору, что её аргументы в глазах свёкра не имеют никакого веса. Посидев из вежливости ещё минут десять, засобиралась домой. В машине, не сдержавшись, спросила у мужа: если ковид и правда такой опасный, почему свёкор после отпуска снова пойдёт работать в красную зону?

 — Кто же, если не он?  — негромко ответил Игорь, глядя прямо перед собой на дорогу.  — Пульмонолог — специалист по болезням лёгких и бронхов, без него никак.

Юля рассчитывала заручиться поддержкой мамы, но оказалось, что свёкор успел переговорить с её родителями  и те целиком и полностью его поддержали.  Даже подсчёты доходов-расходов провели и решили, что по двадцать тысяч в месяц они вполне смогут выделять для своего внука. Юля спорила с родителями, но один мамин аргумент заставил задуматься.

— Как ты считаешь, почему у тёти Оли (маминой двоюродной сестры) только одна Ксюша? Ведь отношения с мужем у неё прекрасные, материально  хорошо обеспечены, так что вполне могли бы позволить себе ещё детей, ну хотя бы второго ребёнка.

 — Ну, мало ли почему… карьера, например. Многие выбирают карьеру, а не второго ребёнка,  — не сдавалась Юля.

 — Да нет: они ничего не выбирали, за них жизнь выбрала. Ксюша из садика принесла краснуху,  заразилась Оля, ещё не знавшая о своей беременности. Знаешь, как опасна краснуха для беременных?

Юля кивнула.

— Оле пришлось сделать аборт. После много лет лечилась, но иметь детей больше не могла.

Искать поддержки у бабушки и свекрови  бессмысленно: во всём, что касалось здоровья и медицины, они считали свёкра великим авторитетом. И тогда  Юля  решила посоветоваться с врачом женской консультации, ведь через два дня, когда будут готовы все анализы, снова идти на приём.

Анализы оказались в полном порядке. И когда акушерка, нагрузившись   стопкой карточек, вышла из кабинета, Юля решилась обратиться к врачу со своим вопросом. Старалась быть краткой, но с каждым словом замечала, как каменеет, становится непроницаемым лицо врача. Может, им запрещают говорить про ковид?  — мелькнула такая мысль.

Врач посмотрела  на обложку карточки: «Братищев… Николай?»

— Васильевич,  — подсказала Юля.

— Мы пересекались по работе,  — кивнула врач. Помолчала, потом снова взглянула на обложку карточки. Наконец заговорила, медленно, с паузами: Знаете, Юля, если бы в подобной ситуации оказалась я или кто-то из моих близких… то посоветовалась бы с Николаем Васильевичем или с кем-нибудь оттуда… из красной зоны…  И, скорее всего, последовала бы их советам... 

Через неделю пришли две посылки из Калининграда. Света, как и обещала, прислала множество детских вещичек, которые стали малы её дочке, и свой джинсовый сарафан для беременных. Замечательный фирменный сарафан. Только куда же Юля будет в нём ходить, если с работы рассчитается? Разве что в поликлинику. Вечером позвонила подруге, поблагодарила за посылки и подробно рассказала о своей проблеме: все кругом говорят, что надо уходить с работы и сидеть дома, прячась от инфекции. Света (вот уж чего не ожидала!) примкнула к этим «всем», рассказала просто ужасы какие-то: у них в Калининграде были случаи очень тяжёлого течения болезни у беременных, делали кесарево, пытаясь спасти недоношенных детей, а какие патологии  у детей, какими они вырастут — неизвестно.

В понедельник Игорь отвёз в редакцию заявление Юли. Рассказал, что приняла заявление «невозможно тощая тётка» — Синельникова, заместитель главного редактора, он-то сейчас в отпуске. Никаких вопросов тётка не задала и никаких эмоций не проявила, сказала приехать завтра за трудовой книжкой. Юлю это задело, но не слишком удивило: было совершенно очевидно, что на её место найдётся не один десяток желающих.

В среду почти весь день провели у родителей мужа. Им выходить на работу, где велик риск заразиться, поэтому с Юлей они не будут встречаться долго, да и Игорю лучше с ними не контактировать. Дополнительная оплата за работу в красной зоне, «боевые», по словам свёкра, двести с лишним тысяч, никуда не потрачены и ждут своего часа: рождения внука. Ещё свёкор рассказывал о вакцинах, над которыми работают во многих странах, утверждал, что к концу года прививки будут. «Где будут,  — уточнила Юля, к — в Западной Европе, в Америке?»

— И у нас будут, и в Китае, и, скорее всего,  в Индии. Почему только в Европе и в Америке? — удивился свёкор.

Юля только пожала плечами: не поверила.

До конца недели перевезли её вещи к бабушке, муж настроил принтер, установил на ноутбуке скайп. В понедельник ему на работу, а Юле к бабушке Кате: на семейном совете решили, что  будет гораздо безопаснее, если Юля и бабушка поживут вместе, больше ни с кем не встречаясь. Необходимые покупки возьмут на себя Игорь и мама с папой, а  вечерами все будут общаться по скайпу. «Чем же  занимать бесконечные свободные дни?» — недоумевала Юля.

Для начала внимательно прочитала брошюру, которую дали в женской консультации, — «Вы ждёте ребёнка». Сразу решила, что будет делать специальную зарядку для беременных, по два раза в день, утром и вечером. Бабушка показала своё заветное место для прогулок: небольшой пустырь за гаражами, а чуть подальше — коробка для катка, который зальют только в декабре. Здесь можно гулять, сняв маски. Ещё одно занятие — помогать сестре готовиться к ЕГЭ по русскому. Наташа выбрала для поступления экономический факультет, куда сдавать три экзамена: математику, обществознание и русский. С обществознанием у неё всё прекрасно, даже в олимпиадах участвовала; учитель пожилой и требовательный, у него все по струнке ходят. Математикой договорились заниматься с репетитором — преподавателем вуза. Ну а с русским поможет Юля: найдёт в интернете и распечатает на принтере тесты, будет делать  их сама, сверяться с ответами и по скайпу  разбирать с Наташей  трудные задания .

Школьные подруги советовали вести какой-нибудь блог: она ведь журналистка, и у неё должно получиться.  Юля пересмотрела немало роликов доморощенных блогеров и поняла, что уподобляться им не хочет. Рассказывать людям надо о том, в чём хорошо разбираешься, в чём ты специалист, иначе будешь выглядеть глупо.

Первый день уединённой жизни Юли и бабушки завершился  скайпом: долго разговаривали с Игорем, потом с родителями, бабушка сидела рядом с Юлей и не могла нарадоваться на чудеса техники: они и слышат друг друга, и видят.

На следующий день, вечером, мама заехала к ним с работы, привезла продукты. В комнату не входила, открыла дверь своим ключом, поставила пакеты и ушла. Через полчаса бабушка, надев маску и перчатки, отправилась в прихожую: бутылки, упаковки, фрукты мыла с мылом, коробки с крупами, купленными в запас, убрала в шкаф, строго-настрого приказав в этот шкаф не лазить, потому что вирусы могут жить на бумаге несколько дней. Юля покивала, хотя очень хотелось возразить: в области из двух с лишним миллионов жителей в сутки заражаются человек двадцать, а мы тут какие-то действа непонятные устраиваем — смех, да и только.

Дни стояли совсем летние, и Юля обновила присланный подругой  сарафан (в свои платья и джинсы уже не влазила). Голубой сарафан, рубашка в клетку, белые кроссовки — Юля очень нравилась себе в таком наряде, ну а маленький наметившийся животик, он совсем не портил. Жаль, что гулять приходится в самых безлюдных местах.

Готовить с бабушкой сложные блюда Юле понравилось, хотя отнимало это много времени и труда. Да вот хоть те же голубцы: обработать капустные листья, сварить и прокрутить мясо, перебрать и промыть рис, нарезать овощи, завернуть голубцы, потом тушить, добавляя в нужное время нужные специи. Голубцы  делали часто и в больших количествах: не только для себя, но и для Игоря, для папы с мамой. Они привозили продукты, а их уже ждал контейнер с горячими голубцами, или котлетами, или фаршированными блинчиками. «Приедут домой  с ужином, да и на завтра останется», — радовалась бабушка и по вечерам «собирала заявки»: чего бы такого вкусненького хотелось маме, чего Наташе, чего Игорю.

Прошёл сентябрь, ознаменовавшийся важным событием: Юля почувствовала первое шевеление малыша. Как будто тоненькую ниточку кто-то несколько раз дёрнул в животе. Врач сказала, что  дату надо запомнить: это середина срока. То есть в феврале Юля должна родить.

В начале октября Наташа рассказала, что в школе болеют многие учителя, заменить уроки некому, поэтому детей отпускают раньше. В их одиннадцатом классе уже вторую неделю нет физики, русского языка и литературы. Пожилой физик в больнице: у него тяжёлый ковид. Учительница русского болеет легко, но на работу выйдет ещё нескоро: надо  сдавать тесты, ждать, когда они будут готовы, и только после этого ей закроют больничный. Юля посоветовала сестре поискать в Интернете и посмотреть спектакль «На дне», рассказала, что знала, о Горьком, потом читали стихи Бунина. Русским языком   занимались два раза в неделю, и Юля с огорчением отмечала, что у сестры много пробелов, особенно в пунктуации.

Осень, между тем, вошла в свои права: часто шли дожди, земля раскисла, прогулки на пустыре стали скучными. Хмурым ранним утром позвонила соседка с четвёртого этажа, Анна Кузьминична, бабушкина подруга. Юля после зарядки шла умываться, и разговаривающая по телефону бабушка, подняв вверх брови и покачивая головой, дала знать, что разговор важный и невесёлый. За завтраком рассказала новость: вчера поздно вечером увезли в больницу стариков Шадриных с четвёртого этажа: у них ковид, высокая температура, поражены лёгкие. Заразил Мишка, младший сын, живущий с ними после развода. Сам, конечно, на работе подцепил. Тоже болеет, но не тяжело, будет лечиться дома. Рано утром приезжали «космонавты», поливали весь подъезд хлоркой. Анна Кузьминична переживает, что Мишка перезаразит соседей: у него привычка курить в подъезде, хотя ему много раз говорили, что курить надо на своём балконе, а не там, где люди ходят и вынуждены дышать табачищем.

Бабушка решила, что выходить на улицу им с Юлей пока не стоит, будут дышать воздухом на балконе, благо балкон  незастеклённый, незахламлённый, можно прохаживаться: пять шагов в одну сторону, пять шагов в другую, можно и зарядку делать.

— Семь тучных лет, семь тощих лет,  — вздохнула бабушка.

— Что-что ты сказала?  — заинтересовалась Юля, никогда не слышавшая такого.

— Это библейское,  — пояснила бабушка.  — За тучными, богатыми годами наступают тощие: неурожаи, стихийные бедствия, болезни. В тучные годы нельзя об этом забывать, надо не всё тратить, а откладывать на чёрный день. Вот и у нас за тучными годами настали тощие.

— А какие же годы  были тучные?

— Да уж десять лет, да и больше жили так, что грех жаловаться. Выучили тебя, замуж отдали — всё честь по чести. Репетиторы и у тебя были, и Наташе вот наняли — это ж деньги какие!

— Да что  тут такого, бабуль?  — удивилась Юля.  — Сейчас все так живут. 

— Все, да не все,  — возразила бабушка.  — Мать с отцом твои сколько получают? Отец тысяч семьдесят, да мать под сорок. Конечно, они и образованные, и при должностях. Так ведь не все образованные, не  на всех  должностей хватает, не у всех здоровье такое, чтобы, как Игорь твой, в горячем цеху.

Юля молчала.

— Ты вот замуж в двадцать лет вышла и сразу хозяйкой в квартиру двухкомнатную, машину  родители помогли купить, — продолжала бабушка,  — каждое лето за границу.

—  Так квартира-то Игорю по наследству от деда с бабкой досталась, да и что за квартира: сорок четыре квадрата в старой девятиэтажке. Люди вон какие квартиры покупают,  — возразила Юля.

— Люди за вон какие квартиры в кабалу на двадцать лет попадают —  в ипотеку. А сейчас как эту ипотеку платить, когда работы нет?

— Машина у нас самая обыкновенная,  — не сдавалась Юля,  — а насчёт заграницы… так мы с Игорем только Прагу посмотрели и десять дней в Болгарии отдохнули. Прошлое-то лето из дома не вылазили.

— Вот они и начались, тощие годы, — вздохнула бабушка. — Этот — первый , за ним и другие.

— И что же: семь лет по своим норам сидеть, от людей прятаться?

— Ну семь не семь — не знаю,  — ответила бабушка.  — Карантины эти на семь лет не затянутся: прививку уже испытывают, может, дай-то Бог, в следующем году и делать начнут. А сколько людей разорились, работу потеряли: парикмахерские, кафе, рестораны…  Куда им сейчас?

Юля не стала возражать: бабушка пересматривала по вечерам выпуски новостей чуть ли не по всем каналам и верила всему, что там говорят. Вот хоть про ту же вакцину. Бабушка надеялась, что вот-вот начнут делать прививки и эпидемия закончится. Может, где-то и сделают скоро эту вакцину, но уж никак не у нас. До нас она ещё неизвестно когда дойдёт, и неизвестно сколько будет стоить. Хотя, сколько бы ни стоила, здоровье дороже.  

Закончился октябрь, пришёл ноябрь, принесший  новости в Юлину жизнь. УЗИ показало, что у неё будет мальчик. Кстати, в том,  что родится мальчик, были уверены и она сама, и муж и его родители. Только мама  сомневалась, ей, скорее всего, больше хотелось внучку.  Имя выбрал Игорь, и Юля сразу согласилась: Тимофей — это замечательно: Тима, Тимочка, Тимоша.   

В ноябре два раза провела  выходные с мужем. Свёкор по своим каналам устраивал Игорю тесты на ковид. Муж после работы сдавал тест, потом ждал результата, и, когда свёкор сообщал, что тест отрицательный, мчался к жене. Для Юли с бабушкой гость — радость небывалая.   Готовили царский обед, не знали, куда усадить гостя. После обеда Игорь катал Юлю по городу, останавливал машину в безлюдных местах, они гуляли, потом снова кружили по городу.

Было пасмурно, быстро темнело, с неба сыпались то меленькие капельки воды, то снежные крупинки. Голые деревья бессильно мотались на ветру, осыпая ледяными каплями. Пахло сыростью и преющей листвой. Но когда Юля шла рядом с мужем, опираясь на его сильную руку, видела так близко  родное лицо, глаза, светящиеся любовью и нежностью, ей всё-всё вокруг нравилось: и поздняя осень, и серое небо, и бурая мокрая листва под ногами.

А дома  ждал торт, коробка любимых конфет, гора фруктов. Вина, конечно, не было. Но был замечательный домашний вечер, с долгим чаепитием и   разговорами обо всём на свете, но больше о Тимочке-Тимоше, который однажды начал толкаться, чем привёл в восторг своего папочку.

Кроме выходных, проведённых с мужем, все остальные Юлины дни были похожи, как близнецы. Утром зарядка, душ, завтрак — овсяная каша. Для себя бабушка варила «геркулес» на воде, для Юли — с курагой или изюмом, добавляла, сахар, масло или сливки. Но всё равно овсянка оставалась невкусной овсянкой. Бутерброды на завтрак бабушка категорически запретила: во второй половине беременности кишечник должен работать идеально. Кофе тоже нельзя, надо цикорий, впрочем, со сливками и сахаром цикорий ничего.

После завтрака домашние дела, прогулка на балконе, по очереди с бабушкой, чтобы не толкаться и чтобы их разговоры соседи не слушали: со второго этажа очень хорошо всё слышно. На улицу выбирались совсем редко, да и слякотно было, ветрено. Бабушка решила, что самое безопасное время — обеденное: утром и вечером людей много. Поэтому, пообедав пораньше, выскальзывали из подъезда и спешили к знакомому пустырю, там, сняв маски, вздыхали свободно.

После обеда отдыхали, потом у Юли снова зарядка,  прогулка на балконе. Два раза в неделю занятия с Наташей. Вместе с бабушкой готовили ужин. А вечер посвящался общению: бабушка обзванивала подруг и родственников, ей тоже часто звонили, Юля по скайпу связывалась с родителями, мужем, школьными подругами, и бабуля с удовольствием присоединялась к таким разговорам.

О работе, с которой пришлось уйти, старалась не думать, хотя и не всегда получалось. Нет-нет да и включала региональные новости: поглядеть на   коллег, оценить их репортажи. Звонить никому из редакции не звонила, и ей никто не звонил. Вышли, небось, из отпуска, поделились друг с другом новостью: Юлька Братищева, беленькая такая, рассчиталась — и закрутились, заработались, забыли.

На балконе стоять  скучно, и Юля стала  слушать аудиокниги: сначала «Анну Каренину», потом «Братьев Карамазовых», которых так и не осилила в институте. Во дворе почти пусто. Кто  выходит из подъезда, быстро садится в машину и уезжает, кто подходит, спешит поскорее  в подъезд, укрыться от пронизывающего ветра и моросящего дождя. Не спешила только старушка из дома напротив: день за днём проходила в палисадник и там, сняв маску, понемногу вырывала стебли засохших цветов, сгребала опавшие листья, складывала  в пакеты, относила в мусорные контейнеры. Проделывала она эту работу медленно, часто останавливалась и отдыхала. Но однажды ясным и холодным ноябрьским утром Юля увидела, что весь большой палисадник идеально убран, дорожки между клумбами посыпаны жёлтым песком.

Через пару дней, делая зарядку на балконе, снова увидела старушку из дома напротив, уже не одну: под локоть её поддерживал высокий, сутулый и нескладный мужчина, очевидно, сын. Походка у него была какая-то странная, ныряющая; приглядевшись, Юля поняла, что он подволакивает левую ногу. Но какой радостью сияло лицо старушки, что-то оживлённо ему рассказывающей. И как ласково улыбался он ей в ответ.

Ещё через день, когда Юля, прохаживалась по балкону, слушая «Братьев Карамазовых»,  к дому подъехал потрёпанный «Опель», из которого вышли Мишка Шадрин,  его старший брат и их мать Зоя Васильевна. Юля открыла балконную дверь и крикнула: «Бабуль, Шадриных выписали!»

 — Ну и слава Богу, слава Богу, — радостно отозвалась бабушка.  — Вечером надо позвонить  да пойти проведать. У нас  мандаринов много,   пирог с тобой  яблочный  испечём,  вот и будут Зое гостинчики.  

Пообедав и позанимавшись с сестрой, Юля задремала (её часто стало клонить ко сну после обеда). Проснулась, и, пока пила свой обычный   кефир, бабушка рассказала, что успела поговорить по телефону с Зоей Васильевной, у которой  всё в порядке: два отрицательных теста на ковид. Мишка тоже выздоровел, вышел на работу. А вот старик Шадрин плох.

Бабушка с ещё одной соседкой, Анной Кузьминичной, отправились к Шадриным. «Вот хорошо, что бабушке есть теперь к кому в гости сходить»,  — порадовалась Юля и включила ноутбук: пообщаться в скайпе со Светой и  другой  своей одноклассницей — Оксаной, которая тоже ждала ребёнка.

Бабушка вернулась уже в одиннадцатом часу расстроенная и как-будто бы даже заплаканная.

— Ты что, бабуль? — Юля сняла наушники и поставила на паузу «Тайны следствия».

Та только махнула рукой:

 — В реанимации старик, на искусственном дыхании. Всё хуже и хуже ему —   навряд ли выживет.  Так-то вот: семь тучных лет, семь тощих лет…

Через пару минут в ванной зашумела вода, что-то стукнуло: бабушка на ночь глядя затеяла стирку, самый лучший, как она считала, способ успокоиться.

Юля вспоминала мужа Зои Васильевны Степана Ивановича, невысокого жилистого старичка, заядлого рыболова. Дедушка работал с ним в одном строительном тресте, и квартиры в одном доме, в одном подъезде получили. Неразлучные друзья: вместе на работу и с работы, вместе на рыбалку, вместе в лес за грибами — дедушка-богатырь и маленький Степан Иванович. Когда дедушки не стало, старик Шадрин, всякий раз возвращаясь с рыбалки, заносил бабушке рыбки. Позвонит и с порога: «Катерина, неси посудину какую, будем  улов делить!»

Степан Иванович умирал в инфекционной больнице. На лице кислородная маска, рядом на кроватях  такие же безнадёжные больные, к ним подходят медики — «космонавты»: белые комбинезоны, руки в перчатках, огромные очки...

На минуту пришла мысль  позвонить свёкру, спросить у него совета. Но что он может посоветовать? В ковидном отделении областной больницы такие же безнадёжные больные, рядом с ними такие же «космонавты», пытаются помочь… Да и не звонит она сейчас свёкру: он снова живёт в гостинице, давно забыл про отдых и про всё, что не касается работы: смена в красной зоне, перешёл через дорогу, поднялся в свой номер и спать.  Когда есть возможность, свёкор звонит сам. Последний раз говорили с ним дня три назад, разговор, как  всегда,  короткий и по делу: сколько килограммов прибавила, нет ли отёков,  бывает ли на воздухе. Свёкор удивился, что в женской консультации Юле не порекомендовали витамины (зима на носу!), сказал, что Игорь купит какие нужно. Вчера муж принёс продукты и витамины: специальные для беременных Юле и для больных диабетом бабушке.

Желание смотреть «Тайны следствия» пропало. Юля открыла сайт «Неткоронавирус», подзабытый в последнее время. В день заражаются по двадцать пять тысяч и больше, умирают около пятисот, примерно один из пятидесяти… Неужели Степану Ивановичу никак нельзя помочь?..

На следующий день выход на улицу оказался крайне неудачным: пустырь — непролазная грязь, в хоккейной коробке одни лужи. Потоптались  во дворе, но совсем немного: ребятишки стали возвращаться из школы, то побегут  друг за другом, то остановятся кучкой и затеют спор — никак от них не спрячешься. Решили в ближайшие дни на улице не гулять.

Вечером, тепло одевшись, Юля вышла на балкон. «Братьев Карамазовых» слушать настроения не было: уж очень тяжёлая книга, впрочем,  у Достоевского вообще  в каждой книге — трагедия. Сделала несколько упражнений, потом стала наблюдать за происходящим во дворе.

Из второго подъезда дома напортив вышел старик с большим чёрным пуделем. Пудель молодой, резвый, рвётся бежать сразу во все стороны, хозяин за ним еле поспевает.  Из четвёртого подъезда показались мужчина и женщина, остановились, оглядываются. Подъезжает такси,  они садятся. Такси уезжает.  Проходит группа подростков: у мальчишек куртки нараспашку, девчонки без головных уборов, волосы развеваются. Громко переговариваются, смеются, всё им нипочём: и   ледяные капли, беспрестанно сыплющиеся с чёрного неба,  и хлюпающие под ногами лужи.

Бабушка постучала в балконную дверь, зовёт ужинать. Прогулка закончена.

Следующие три дня из дома не выходили. Бабушка занялась шитьём марлевых масок: у неё нашлись большие запасы марли, а платить тридцать рублей за одноразовую бумажную — сущее безумие.

— Мужики наши, конечно, стирать маски не станут, вот им пусть будут одноразовые. А мы с тобой, мама с Наташей вполне можем простирнуть мыльцем, не перетрудимся, а марлевые долго будут служить.

Юля каждый день занималась с сестрой русским языком и литературой. Наташин класс из-за большого количества болеющих посадили на карантин на две недели — гуляй не хочу. Мама с ноября снова работала дистанционно, так что Наташу контролировала. Однако с сочинениями у сестры был полный провал. Вот хотя бы последнее на военную тему: четыре раза Наташа употребила слово «ужасный»: ужасная бомбёжка, ужасные последствия, ужасные пожары… Юля объясняла, что слово употреблено неуместно, что его нужно заменить другим, близким по значению, и с тревогой видела, что сестра не может подобрать никакого близкого по значению слова: у неё недостаточный словарный запас.

Бабушка каждый день звонила Шадриным: Зоя Васильевна понемногу приходила в себя, а вот Степану Ивановичу лучше не становилось.

Двадцать девятого ноября подморозило, но настоящего снега ещё не было. Редкие белые крупинки, падавшие с неба, на асфальте смешивались с серой пылью, на земле не покрывали даже опавших листьев и сухой травы. Юля с бабушкой погуляли на пустыре, подышали морозным воздухом, и за обедом разговор принял новогоднее направление. Вот только приятных хлопот по подготовке к празднику не ожидалось: не будет у них никаких гостей. Накроют стол, поставят ноутбук и родных увидят только по скайпу. Юля всё посчитала наперёд. Папа тридцать первого декабря работает во вторую смену, так что к половине двенадцатого точно будет дома, потом у него два выходных. Игорю тридцать первого в ночь, и первого января тоже, и второго, и третьего, и четвёртого. Зато Рождество — выходные. Хоть бы свёкор устроил ему тест! Хоть бы тест был отрицательный! Хоть бы Рождество провести с мужем!

В ночь с третьего на четвёртое декабря пошёл долгожданный снег, не то чтобы сильный, но газоны, скамейки, крыши домов побелели. Снежный слой  тонкий, и на асфальте каждый прохожий оставляет серые следы. Решили идти на улицу утром: не терпелось прогуляться, как выразилась бабушка, по первопутку.  Она позвонила Зое Васильевне, пригласила погулять, та, хоть и с опаской, согласилась: после больницы ещё ни разу не была на свежем воздухе.

Минут  пятнадцать медленно ходили по пустырю, а потом Зоя Васильевна собралась домой:

— Мне ещё до дому дойти надо,  потом на четвёртый этаж подняться, а сил-то мало.

— Как же ты похудела, Зоечка, — вздохнула бабушка.

— Желудок после больницы совсем замучил. Я только кашки жиденькой да творожку немного съем, а он всё равно болит. Ребята мои несут и несут продукты, уж в холодильнике полно, на балкон складывают. Невестка вчера приезжала, киви целый мешок привезла и торт зачем-то. А какой мне торт? Глазами бы всё съела… А как подумаю, как старик мой там… И кашу эту манную проглотить не могу: в горле стоит. 

Зоя Васильевна попрощалась и повернула  в сторону дома.

— Месяц в больнице, вторую неделю дома, а разве она выздоровела? — покачала головой бабушка, провожая взглядом тихонько бредущую подругу.

После обеда снег посыпал сильнее, не густой, но хлопья крупные, пушистые — красота неописуемая, смотреть бы и смотреть. Бабушка, закутавшись, вышла на балкон. Юля улеглась на диван с «Мастером и Маргаритой»: надо освежить в памяти, чтобы потом разбирать с Наташей. На карантин сестре задали прочитать роман, а после карантина учительница грозилась дать по нему классное сочинение. Что школьники поймут в «Мастере и Маргарите» без объяснений учителя? Какое сочинение они сочинят? Найдут что-нибудь в интернете, спишут первое попавшееся — вот и вся их творческая работа.

Юля читала о том, как в белом плаще с кровавым подбоем выходит прокуратор Иудеи Понтий Пилат, когда с балкона послышался громкий голос бабушки. «С кем это она разговаривает?»  — удивилась Юля и прильнула к стеклу. Прямо перед их балконом стояла старушка из дома напротив, та самая, которая осенью убирала в палисаднике. Старушка улыбалась и кивала, голос бабушки, доносившийся с балкона, был  радостный.

— Бабуль, женщина, с которой ты разговаривала, твоя подруга?  — таким вопросом встретила Юля бабушку, вернувшуюся с «прогулки».

— Ну, не так чтобы подруга — старая знакомая,  — лицо бабушки посветлело, и стало  понятно, что эта знакомая нравится бабушке.

— А мужчина лет пятидесяти, худой такой, сутулый, — её сын?

— Почему пятидесяти?  — удивилась бабушка.  — Митя на год старше твоей мамы, нет ему ещё пятидесяти.

— Они так дружно прод ручку прогуливались, так хорошо общались. Я как-то с балкона видела,  — продолжала Юля.

— Конечно, дружно,  — кивнула бабушка,  — он у неё один, и она у него одна — одни они на свете.

— Как это одни? А родственники?

— Нет у них никого.

— Да уж такого добра, как родственники, у всех полно,  — засмеялась Юля.

Бабушка строго взглянула на неё: «Не болтай лишнего. У всех, да не у всех».

— Мы с Машей давно познакомились, когда детишки  наши были в колясках, — начала бабушка, усаживаясь в кресло с кружкой своего цикория.

Юля обрадовалась и с готовностью устроилась в другом кресле: сейчас бабушка начнёт рассказывать, а рассказывает она так интересно.  

— Родители Маши — круглые сироты. Мама из Сталинграда, её подростком в сорок первом году успели эвакуировать, а вся семья погибла: отец и  брат на фронте, мать и бабушка в Сталинграде под бомбёжками. Отец Маши откуда-то с Поволжья, откуда он сам не знал:  в голод подобрали его маленьким совсем и в детдом отправили. Он только имя своё знал — Митя, фамилию дали — Субботин (может, нашли его в субботу?), дату рождения в  детдоме поставили: ему года три на вид было.  После детдома  в ФЗУ, потом война. В сорок втором   призвали, ранен был, контужен, но живой остался. Война закончилась, а возвращаться  некуда. В ФЗУ он на каменщика выучился, вот и завербовался к нам сюда: восстанавливать разрушенный завод. И мама Машина сюда завербовалась: в Сталинграде ни дома не осталось, ни родных. Познакомились, повстречались да и расписались.

— Как же это так совпало,  — удивилась Юля, — у неё никого, у него никого?

— Да не совсем и случайно. Рабочее общежитие, бедность (у него-то всего имущества — в чём с фронта пришёл, и она сирота детдомовская). Невесте такой в обеспеченной семье вряд ли бы обрадовались: ищут себе под стать.  Ну, на жениха, у которого ни кола ни двора, невесты бы нашлись: повыбили на войне женихов. А так… Кто же сироту поймёт, как не сирота?

Юля задумалась.

— Поженились они, комнату в семейном общежитии им дали,  — продолжала бабушка,  — работали, сын родился, старший брат Маши, потом Маша (в сорок девятом ли, в пятидесятом — не помню, помню, что постарше она меня).   Сначала мама Машина в техникуме заочном выучилась, работала чертёжницей в строительном тресте, за ней отец тот же техникум закончил, стал бригадиром электриков, потом мастером. Искали  родственников в Сталинграде и нашли   двоюродных сестёр Машиного деда. Ездили к ним в отпуск, проведывали,  а те сюда так и не собрались: старые уже, больные: сколько пережили, всю родню похоронили, сыновья на фронте погибли — такое горе здоровья не прибавляет. 

Маша с братом уже в школу ходили, когда получили они двухкомнатную квартиру в новом доме, вот эту самую, где теперь живут. Брат после армии в геологическую экспедицию поехал, зарабатывать стаж, чтобы в университет на геологический факультет поступить (после школы не поступил: баллов не хватило), а Маша в пединституте училась. И вот тут случилось в их семье великое горе: брат Машин умер от аппендицита, не успели его до больницы довезти, и вертолёт прилетел, но поздно, в вертолёте он и умер.   С матерью инфаркт, долго лечилась, а потом группу ей дали. Отец работал. Маша институт закончила, год поработала учительницей в начальных классах, а потом по комсомольской путёвке уехала вожатой в «Артек».   Там познакомилась с парнем из Эстонии, физруком. Через год поженились и уехали жить в Эстонию, в город Пярну — по нашим меркам небольшой совсем городок. У мужа Машиного мать была эстонка, отец русский, и фамилия у них Токаревы.  Работали Маша с мужем в школе, жили с родителями (учителям квартиры особо не давали, нужно было на очереди много лет стоять).  И всё было нормально у них полтора года, пока на родился Митя. А Митя родился больным — детский церебральный паралич — ДЦП. И тут свекровь Машина   переменилась: кричала, что от больного ребёнка надо отказаться (и врачи на этом настаивали), что у них в родне никаких инвалидов никогда не было, что ещё неизвестно в кого Митя инвалид. Свёкор и муж  помалкивали, но Машу не поддерживали. Через полгода она подала на развод, муж был не против. Развелись, и Маша с Митей  вернулась к родителям.  

Как они старались, чтобы Митю поднять! Массаж, зарядка, в бассейн водили, на море Маша с ним каждое лето, в санаторий.

Бабушка задумалась, немного помолчала, потом продолжала:

— Получили мы квартиру в этом доме — маме твоей года не было. Я с коляской, Маша с коляской. Познакомились, стали вместе гулять. Мама твоя в  год пошла, а Мите два, а он всё в коляске. К трём  стал потихоньку ходить за ручку, ножку волочит, спотыкается. Но умница какой: разговаривает чисто, всё расскажет, где были с мамой или с дедушкой, что видели. В начальных классах в школе учился. А потом домой к нему учителя стали приходить: обижали его в школе, дразнили.

Как писать научился, начал письма отцу посылать. Тот  отвечал, открытки к праздникам посылал. Деньгами помогал, а приехать ни разу не приехал и к себе не звал. Женился он во второй раз на молодой вдове с девочкой чуть постарше Мити, детей больше не было. Мите  тридцать исполнилось, когда умер отец. Падчерица его написала, всё описала: как отец болел, как умер. Фотографий целую пачку прислала: и Митины там были.

Закончил Митя пединститут, математический факультет. Стал обучать компьютеру пенсионеров. А лет семь-восемь назад открыли   школу для больных детей, там по компьютеру учат деток, которым ходить тяжело или которые вообще на инвалидном кресле. Так Митя туда перешёл работать. Уроки из дома ведёт, только иногда в школу ездит.

Бабушка замолчала.

— Бабуль, — спросила Юля,  — а ты с родителями её была знакома? 

— Конечно, и с матерью, и с отцом Машиным, Дмитрием Ивановичем,   — не сразу отозвалась задумавшаяся бабушка.  — Раньше мы изредка заходили друг к другу по каким-нибудь делам. А сейчас, видишь, как оно всё повернулось... Бывало, во дворе встретимся, поговорим, порасскажем новости… Когда время было, когда не спешили никуда. А чаще, конечно, спешили. Маша долго работала, на пенсию лет семь, наверное, как пошла.  А я пятидесяти пяти лет едва дождалась. Мама ваша тогда в Облгаз перешла. Зарплата хорошая, за такую работу держаться надо (кредит-то на новую квартиру большой взяли!), а там, когда  с детишками на больничных сидят, очень не любят. Наташа две недели сходит в садик и опять сопливит, кашляет. Вот и вышла я на пенсию, стала с ней сидеть. В полвосьмого  уже у вас, поделаю что-нибудь по дому, потом едем с Наташей к нам, погуляем, она поспит — я обед сготовлю, поиграем, опять погуляем,  отвезу её и спешу дедушку встречать, ужином кормить. А назавтра опять в шесть часов по будильнику: дедушку на работу провожать, к вам бежать… По работе своей скучала, по девчонкам… Наташа подросла, в школу пошла, а дедушка ваш слёг. Полтора года разрывалась между ним и Наташей. Ну, а как дедушки не стало, вернуться на работу уже было не по силам. Почта — это же с людьми работать, надо и причёску, и маникюр, и подкраситься. И редко когда присядешь: люди идут, идут… Посылки тяжёлые, натаскаешься за день… В общем, не было у меня уже сил работать…

— Ну что, надоела я тебе со своими рассказами?  — спросила бабушка, допив свой цикорий.

— Да ты что, бабуль? Я знаешь что подумала? Может, попробую написать очерк про твою знакомую и про сына её: я ведь всё-таки журналистка.  Бабуль, они же хорошие люди?

— Очень хорошие,  — улыбнулась бабушка. — Напишешь и куда денешь, в газету какую пошлёшь? 

— Да ну! Кому я нужна в газете? В интернете, на своей страниц ВКонтакте размещу. Кто-нибудь прочитает и, может быть, мнение своё напишет: понравилось-не понравилось, хорошо-плохо.

Бабушка покивала: «Напиши, напиши. Сколько лет училась, да на одни пятёрки, а тут вот как… работу бросить пришлось. Скучно тебе без работы».

Снегопад продолжался, и поздно вечером, перед сном, Юля решила хорошенько утеплиться и выйти на балкон: посмотреть на зимнюю красоту. Бабушка включила программу «Время», и Юля, открывая балконную дверь, успела услышать такую новость: астрономы зафиксировали  вспышку сверхновой звезды, находящейся на расстоянии семи тысяч световых лет от Солнечной системы. Быстро проскользнув на балкон и плотно закрыв за собой дверь, Юля  с наслаждением вдохнула пахнущий снегом воздух. Любуясь  запорошенными деревьями,  пыталась представить себе, сколько же это: семь тысяч световых лет. Скорость света — 300 000 километров в секунду (вспомнила ещё, что Земля по экватору — 40 000 километров), то есть в минуту свет пролетает 18000000 километров. А за час? А за год? Представить себе такие расстояния уже невозможно: это фантастика. Но ведь учёные не могут ошибаться: такие расстояния — это и есть Вселенная. И Солнце наше её часть. И Земля. И мы на Земле… такие маленькие, слабые,  напуганные неведомой заразой, прячущиеся от неё в своих  домах-коробочках…

Юля вспоминала рассказ бабушки о знакомой из дома напортив. Вот её квартира на четвёртом этаже, светятся два окна, завешенные шторами. В уютном тепле старенькая Маша —  Мария Дмитриевна —  и Митя. И никого у них больше нет. У Юли папа с мамой, сестра, бабушка, муж, свёкор со свекровью, дядя Миша — старший папин брат, двоюродные и троюродные сёстры-братья…  Им можно позвонить, связаться по скайпу, они тоже звонят, спрашивают, как дела, рассказывают новости… А у Марьи Дмитриевны и Мити никого нет…

Юле вдруг  сильно, так, что в груди что-то сжалось, захотелось, чтобы миновала старенькую Марию Дмитриевну и её Митю жестокая болезнь, чтобы всё-всё на долгие-долгие годы было у них хорошо. Она смотрела на  светящиеся окна и мысленно повторяла: пусть у них всё будет хорошо, пусть у них всё будет хорошо…

Вдруг Юля почувствовала слабенькое движение в животе, потом сильнее, сильнее — Тимочка-Тимоша толкался ножкой или кулачком: я здесь, мама, я здесь. Она обняла живот руками, словно пытаясь  согреть и защитить его: «Расти, сыночек. Мы все ждём тебя: я, папа, бабушки и дедушки, прабабушка, но ты не торопись, тебе надо ещё подрасти. Расти, сыночек!»

Комментариев:

Вверх

Вверх