| |
Анна РЕТЕЮМ
Из нового
ЖАВОРОНОК
Трепещет жаворонок нежный
над лугом, целится в зенит –
такой наивный и потешный,
но как молитвенно звенит!
Всей птичьей жизнью истекая
на высшей ноте чистоты,
он только музыка святая,
где шепчут травы и цветы…
Как будто стряхивая тело
в священном трепете, чиста,
и я бы так звенеть хотела
пред ликом Господа Христа.
КОВЧЕГ
Памяти отца,
Бориса Александровича Кругова
Твой мир, отец, руками сотворённый,
объятый сердцем – истинно ковчег,
в котором дом и спуск к реке зелёный,
и щедрый сад, и детства птичий век;
живые книги, в ящиках рассада,
верстак старинный, ульи, чертежи,
терраса в цепкой неге винограда,
холмы степные, струны тёплой ржи…
Но дрогнул,
покачнулся, словно воздух, –
ковчег твой светоносный и родной,
чтоб в горних океанах, синих звёздах
найти причал божественный, иной.
* * *
Достать чернил и плакать!
Б. Пастернак
Нет, не пером веду гусиным,
но всё ж эпистолу – о том,
как жутко клёнам и осинам
остаться в воздухе пустом.
А дождь украдкой забивает
гвоздочки мелкие с утра,
душа проснуться забывает,
и то – унылая пора.
И время слёз, немых истерик
безликой движется стеной –
о расставаньях, о потерях,
о неизбежности земной…
* * *
Рассыпались листья, и я разлетаюсь –
по небу,
по полю,
по ветру скитаюсь.
Подумаешь, осень… Но чувств пятерица
слетела, как ветошь, бескрылая птица.
И что есть реальность в осенней утробе –
в туманном,
глухом,
безымянном ознобе?
* * *
Сквозь меня пролетают столетья,
бесконечные полчища неба –
колесницы, знамёна, штыки,
их становий туманы, веретья
и обозов поклажи, тюки.
Все кочевья и переселенья,
непокорное русло людское –
как стихия живая, сквозит.
Величаво Небес дуновенье,
неогляден далёкий транзит.
* * *
Земля моя, прекрасная, живая,
умел ли кто сильней тебя любить?
Из космоса я будто прозреваю
то время, что даровано здесь быть:
великое, несметное богатство –
алмазы гор и вечные моря,
и леса платоническое братство,
и сердца путь, назначенный не зря.
То – солнечной, а то – дорожкой лунной
восходит он, мерцаньем окружён,
и всякий шаг, не слишком-то разумный, –
исправлен Небом и преображён.
ВЕГЕТАТИВНАЯ ЖИЗНЬ
Пока ты хочешь время провести,
расслабленное сердце утоляя,
трава растёт – не может не расти,
работу ни на миг не оставляя:
незримые ворсинки, коготки
цепляются и тянутся непраздно,
обыденному мненью вопреки –
их жизнь духовна, целесообразна.
Неспешен фотосинтез тонких тел,
но всё-таки стремительно развитье:
весёлый одуванчик поседел,
а хмель увил ложбину по наитью,
мучнистый наливается овсюг,
пока ты свой планируешь досуг, –
тростник речной стал выше человека,
расслабленного до скончанья века.
СИРОТСТВО
Кружит Земля, а в ней – отец и мать,
и хочется припасть и обнимать
холмы, пролесья, луговины те,
раскинув руки вдоль по широте.
* * *
Что даёшь Ты, то я и приму,
словно ветра тугие объятья
и сквозящей листвы полутьму,
пташью негу – могу не принять я?
Бережка золотистую взвесь
и воды ледяное лобзанье…
Всё приму, что даётся мне здесь, –
и креста, и любви возрастанье.
* * *
Душа растёт – растут её сады,
бескрайние угодья и левады,
и дом растёт, что в ней затеял ты –
открытые для света анфилады.
Витает всюду ветер, детский смех,
и рощи к нам заходят без помех,
холмы и виноградники, смотри, –
в пространстве, возрастающем внутри.
Кружит небес отвесных глубина –
в любви, что возрастать обречена,
священным окормляема огнём,
растёт она – душа моя и дом.
* * *
Мы с тобой не играем в искусство,
мы с тобой не играем в любовь:
голос жизни, отважное чувство –
словно сердца открытая кровь.
Кто придумал, игрой называя,
этот голос глубинный ломать,
чтобы мир, в пустоте изнывая,
сам себя не умел понимать?!
* * *
С чего ты взял, что совершенна
должна быть жизнь – увы, отнюдь.
Но в сердце теплится блаженно
надежда всякий круг замкнуть,
срастить поломанные ветки,
сложить разорванный мотив,
и росчерк боли древний, ветхий,
изгладить, тихо запретив,
не ведать глупых согрешений
в небесной ласковой горсти, –
и сколько можно искушений
в такой надежде обрести!
С чего ты взял, что совершенна
должна быть жизнь?
РАССУДОК
Снует на ощупь, и темнит, и крутит,
как мышь в подвале, колесо в распутье,
о судьбах рассуждая наперёд…
Лишь глупости своей не разберёт.
* * *
Смотрит осень – тёмная, немая,
сердце выбирая наугад…
Можем ли, друг друга обнимая,
отвести её кромешный взгляд?
И под чай домашний, разговоры,
голоса свирельные детей
обхитрить ненастные просторы,
чёрный дождь, зияние смертей?
Снова осень, снова страхи эти –
хищник древний чудится вокруг…
О любви, о светозарном лете
говори, сердечный, милый друг!
* * *
Я тебя выбираю опять и опять,
хоть не время давно нам в приглядки играть.
Слышишь, Моцарт звучит между нами, смеясь –
несерьёзная, лёгкая, звонкая связь.
И повсюду весна, и опять соловьи
сочиняют воздушные замки свои,
изумлённой сирени колышется круг.
Я тебя выбираю, единственный друг!
* * *
Какая музыка во всём,
откуда взяться ей – не знаю!
Обрушен стылый окоём,
и зябнет рощица сквозная.
Угрюмы куртки и пальто,
гремит большая эстакада.
Неужто здесь никто-никто
изящного не слышит лада?
Крушит холодная война
листву, поблекшую летально.
Но как незыблемо стройна
застенчивых гармоний тайна!
ДИВЕЕВСКАЯ СИРЕНЬ
Попробуй опиши сирени голос яркий,
названия найди оттенкам молодым…
Не выразить души без горестной помарки,
Дыхания Небес – свидетельством земным.
ПРИЧАСТИЕ
Запомни сейчас и на все времена,
как чисто поёт глубины глубина
и полнится звонкой живой высотой
Твоей –
бесконечной, ужасной, святой.
Запомни, прошу, вот такую меня –
сейчас
и до самого Судного дня.
ШТОРМ
Это было,
мы шли побережьем,
зимний ветер одежды срывал,
и драконом взлетал неизбежным –
ослепительный, яростный вал.
И ветшали сердца, и дичали,
разорённые грубой волной,
первобытное море печали –
сокрушительный бой ледяной.
И с платанов терзающим граем
поднималась воронья орда, –
ураганом наш путь разрываем,
вёл по самому краю тогда...
* * *
Как мы здесь оказались, не знаю, –
на высоком покатом холме:
шар земной нас явил, поднимая,
словно рыб, на зелёной волне.
А над нами кружит величаво,
размыкая небесную твердь,
Стоочитая Грозная Слава.
И не властна лукавая смерть.
НОЯБРЬ
Без солнца нет искусства, спит душа,
глубокий морок преодолевая,
и реют тучи плотно, не спеша,
какой-то грязной дымкой овевая.
Недаром солнцеликий Аполлон
у древних был в ответе за искусство,
но вот ноябрь – от света удалён,
ни формы, ни звучания, ни чувства.
Искусство там, где зрение остро
и грациозно таинство сиянья,
и ясный луч, как вещее стило,
возводит чистый голос мирозданья.
* * *
Никому звонить теперь не надо…
Дождик на душе и на Земле,
ласковые звёзды листопада
догорают в мокнущей золе.
Одиноко!
Что же в том плохого? –
дорог и такой надрывный миг
горюшка осеннего, лихого,
что взывает к Небу напрямик.
* * *
Я научилась… жить…
А. Ахматова
Как научиться жить доверчиво и строго –
неспешною рекой по воле Божьей течь,
и не торить себе случайную дорогу,
и мирно глубину прозрачную беречь?
Как научиться жить таинственно и долго,
перенимая Свет Тишайший – испокон?
Величественно – как сестра родная Волга,
и мужественно – как любимый братец Дон!
* * *
О, этот миг, –
он самый-самый важный,
он, как игла, движением одним
сшивает плащ листвы,
лоскутный, влажный
и солнечное облако над ним,
гармонии тончайшие и грозы
сгустившихся, нахмуренных времён,
дыхание небесной туберозы
и чётки незапамятных имён,
глухого мятежа морскую тяжесть,
и сквозь пучину
узкий-узкий брод.
О, этот миг,
и боль его, и сладость, –
он в вечности бессмертной
распростёрт! |
|
