|
28.09.2025 г. КАК ПУШКИН С БЕЛИНСКИМ... Давно уж это было. Кажется, даже в иной жизни. Но вот припомнилось вдруг – и губы мои невольно скривились в горьковатой усмешке… Я тогда учился в классе, наверное, шестом или седьмом. Был заядлым книгочеем, пробовал сам сочинять стишки. И водил особую дружбу с таким же любителем чтения Володькой Макаровым, хотя он был старше меня, шёл на класс впереди и жил в другом конце села. Володька выделялся высоким ростом среди наших школьников, и его, конечно же, называли и Каланчой, и Дядей Стёпой, но чаще всего Кюхлей, потому как при своей долговязости и худобе он был ещё и неуклюж, нескладен, вроде чудаковатого пушкинского однокашника по лицею. Володька на эти прозвища, по своему добродушию, не обижался, а сравнение с другом самого Пушкина, по-моему, даже нравилось ему, книжной душе. Мы частенько обменивались с ним прочитанными книжками, делились впечатлениями и вообще вели разные литературные разговоры. Но однажды на перемене, столкнувшись со мною в школьном коридоре, Володька заговорил не о книжках, а пригласил меня сходить после уроков за грибами на «свои места», к урочищу Штаны, что располагалось неподалёку от его дома, замыкавшего последний околоток. Кстати, такое экзотичное название местности, пришедшее от тамошней пашни, раздвоенной посередине лесной полосой, вовсе не редкость у нас на Руси. Скажем, когда-то одной из дочерей Толстого в наследство достался надел с подобной формы пашенкой под именем Порточки, над чем любили подтрунивать её сёстры и братья. Ну а наша колхозная запашка выглядела посолидней – полнометражными Штанами. На поход к ним-то я и согласился охотно составить компанию старшему приятелю, польщённый его доверием. Тем более что корзину белянок он гарантировал. Да и окрестные «в багрец и золото одетые леса», облитые прощальным сентябрьским солнышком, удивительно ярким, манили в свои «сени» с их «свежим дыханьем», «широкошумною» листвой и сверкающими паутинками. Весёлых грибов-белянок в молодых березниках вдоль «штанин» и вправду оказалось полным-полно. Они росли не поодиночке, а целыми колониями, мостами, так что мы быстренько наполнили под ручку свои корзины. И вот, когда возвращались домой, то у подножия косогора возле поскотины решили передохнуть. Поставили корзинки и легли на траву, уже суховато шуршавшую, но ещё по-летнему густую и мягкую. И, глядя в небо на плывущие облака, повели неспешный разговор о том о сём, но более всего, конечно, о последних прочитанных книжках, о любимых писателях и поэтах. И, помнится, Володька доверительным тоном как бы между прочим спросил меня: – А ты кем хочешь быть? Немного помолчав, я сглотнул слюну и полушёпотом признался: – Поэтом… – Как Пушкин? – уже хитровато прищурился Володька. – Ну, не Пушкин, а вроде того… – пробормотал я смущённо и добавил: – Да ведь и ты, небось, мечтаешь о том же. – Не-е-е, – протянул Володька, – я пойду дальше. Вот начитаюсь побольше книжек разных и стану критиком… – Как Белинский, – подсказал я. – А чё? И как Белинский! Чтоб разбирать и без оглядки оценивать все ваши писания… Володька слыл шутником среди нашего брата, однако на этот раз он говорил вполне серьёзно. Это чувствовалось и по голосу, и по лицу, на которое после услышанной тирады я непроизвольно покосился поверх стебельков травы с понятным удивлением и даже некоторым страхом – подумать только: как сам «неистовый Виссарион»! Дело было в том, что по нашим тогдашним представлениям, видимо, вынесенным из книжек и школьных уроков, критик стоял куда выше поэтов и писателей, ибо выступал в роли их непререкаемого судьи и наставника... Однако не суждено было Володьке Макарову стать литературным критиком. Хотя сначала впрямь дела шли вроде бы к тому. После окончания нашей сельской семилетки он в числе немногих поехал учиться «дальше» – в районную среднюю школу, успешно закончил восьмой класс, но из девятого вдруг взял да, к удивлению многих учителей и школьников, сбежал домой. Об истинной причине его бегства не знал и я. Хотя у меня были свои догадки. Незадолго перед тем нежданным поступком Володька крепко поругался с одноклассником Гришкой Алёшиным, с которым я жил на одной квартире – у солдатской вдовы Устиньи Петровны, медсестры районной больницы. Предмет их ссоры мне казался мелким, даже немного смешным, почти как у тех комичных гоголевских персонажей, вошедших в поговорку. Однажды Гришка при всём классе обозвал Володьку не привычным Каланчой и не Кюхлей, а... Гусаком. И ещё при этом ядовито добавил единственное в русском языке слово с тремя «е» подряд: «длинношеее пернатое». Все очевидцы бурной сцены дружно рассмеялись, включая Володькину соседку по парте – особу, ему не безразличную. Такого унижения Володька не вынес и вызвал Гришку… на дуэль. Меня же, видимо, находя во мне «духовно близкого» приятеля, попросил быть его... секундантом. – Как Данзас? – попытался я свести затею к шутке. Но Володька не принял шутливого тона. За неимением пистолетов и шпаг драться решили на кулаках. Местом ристалища избрали нашу квартиру. Сошлись там после уроков, когда тётя Устинья была в больнице на дежурстве. Гришка от секунданта отказался и тоже доверил судейство мне. Мы условились, что драка будет продолжаться, пока я вслух сосчитаю до ста. Дуэлянты приняли бойцовские стойки, я начал счёт. Сперва – размеренно, не спеша: один, два, три, четыре… Потом, когда от пустого петушиного прыганья друг перед другом бойцы перешли к взаимным тычкам, тумакам и затрещинам, я ускорил темп счёта. Особенно после того, как обнаружился явный Гришкин перевес в силах и у Володьки под носом показалась красная влага. А уж когда он совершенно потерял способность отбиваться и лишь нелепо замахал перед своим окровавленным лицом длинными костлявыми руками, я вскочил с судейской табуретки и, торопливо бормоча «семь-пять, семь-шесть, семь-восемь», бросился досрочно разнимать дерущихся приятелей. Мне удалось оттащить «Кюхлю» в сторону и подвести к умывальнику. С подбитым глазом, с распухшими губами, он молча вздрагивал и плакал от бессилия и обиды. На второй день Володька не пришёл в школу. На третий – тоже… Уехав домой, он какое-то время поработал в колхозе. А потом, по модной в те годы вербовке «на Севера», собрался и улетел в Норильск. Там пошёл на шахту, вкалывал под землёй, на глубине в полтора километра. А по вечерам учился в горном техникуме. Получил диплом, стал специалистом по горному оборудованию, вышел в мастера цеха… Но в критики, «как Белинский», всё же не вышел, хотя и остался выдающимся книгочеем-любителем в свободное от работы время. Увы, не стал «как Пушкин» и его давний собеседник, некогда дерзко мечтавший о том в минуты блаженного отдыха на шелковой травке у сельской околицы. Правда, пера не бросил доныне и ещё не потерял последней надежды сохраниться в читательской памяти просто добротным автором со скромным, но своим именем. Хотя времена и нравы тому не способствуют...
СОБРАТЬЯМ ПО ПЕРУ |
|
