09.09.2026 г.

ДАР ПАШКИ ЖМЫХА

Конный двор нашей 5-й бригады, куда мы, мальчишки, жившие окрест, частенько заглядывали, был ещё тем привлекателен, что вплотную к нему примыкала маслобойня – самая занимательная мастерская во всем колхозе, самое притягательное для ребятни производство.

Верно, к маслобойне можно было пройти и не с конюшенного двора, а с Юшкова переулка, прямой дорогой, и при этом не приходилось оглядываться на нервную Маточку или злобного Рыжку, перелезать через высокий заплот, но всё же это было уже совсем не то. Ибо человек, в особенности – маленький человек, парнишка, зашедший к маслобойне, так сказать, с парада, мог рассчитывать не на многое. Конечно, он получал возможность вдосталь позевать на громыхающий привод – огромное зубчатое колесо, надетое сверху на столб наподобие круговой качели, имел удовольствие перекинуться двумя-тремя словами с погонщиком лошади, которая уныло тащила по кругу дышло привода, мог приблизиться к окошечку маслобойни и поглазеть всласть на замасленные, цвета старой кости, пляшущие песты, на длинную жаркую печь, на чёрный от смолы столб с винтовым нарезом, продетый сквозь толстущее, как баобаб, бревно давильни, а также вожделенно ощутить густой, вкусный и сытный запах конопляного масла и жареного семени. Но все это было не более чем обозрение, экскурсия с познавательной целью. Ну, мог он, разумеется, и пробормотать робко, обращаясь к мастеру Мане Тришихе, просьбу, ставшую в нашем селе двусмысленным присловьем:

– Тёть Маня, дай выбою!

И если Тришиха была в духе, что с нею случалось не так уж часто, ему удавалось получить из небрежной руки жалкий кусочек жёсткого, как подошва, жмыху-выбою или щепотку конопляной муки из-под деревянных пестов-толкушек. Однако – не более того.

И совсем иной разговор, если ты, преодолев заплот со стороны конюшни, подкрадывался к заднему оконцу маслобойки. Здесь тебе улыбалась надежда вступить в переговоры не с самой Маней Тришихой, а с её помощником – сыном Пашкой , по прозвищу Жмых, или даже с его младшим братом, таким же, как ты, пацаном Васькой, который вечно пропадал в маслобойне. Васька, правда, любил покуражиться. И это понятно. Ещё бы! Мать заведует такой вкусной штуковиной. У Васьки от приятелей отбою не было. Его даже и звали-то не Васька, а ласково – Васёк, что вообще не было заведено в нашем селе.

Но, верно, звали так только в глаза, а за глаза этот ласкательный суффикс не употребляли. Больше того – за глаза о Ваське рассказывали всякие некрасивые истории. Например, что будто бы Ваську по утрам, когда он почует нуждишку, мать сопровождает в подсолнухи с куском мыла в руке, и что всё же Васька, несмотря на её помощь, столь трудно освобождается от съеденного накануне толчёного да томлёного в печи конопляного семени, известного вяжущими свойствами, что ревёт благим матом на весь огород. Но, может, всё это были злорадные выдумки, на которые так скора человеческая зависть.

Насколько помню я, с Васькой всё же можно было договориться. И не только на постный выбой или толчёное семя, но и на самое вкусное, что водилось в маслобойном производстве, – на горсть той горячей, густой, маслянистой, чёрным глянцем поблескивающей массы, которую в жаровнях вынимают из печи перед тем, как положить под пресс давильни. Тут главное было улучить момент, вернее – редкостное сочетание трех моментов, чтоб, первое, мастер с подмастерьем занимались жаровнями, потеряв бдительность; второе, чтобы Васька без их присмотра получил свободу действий, и, третье, чтобы ты сам зашёл с задней, полусекретной стороны и тебя никто, кроме Васьки, не видел и не слышал. Нелегко было выждать, поймать этот миг, но зато терпение вознаграждалось сторицей. Ибо сказано: на всё есть своё время и случай.

Иногда внимал мольбам нашего брата и Пашка Жмых. Во всяком случае, мне он раза два или три насыпал в протянутую в окошко руку горячих семечек. Думаю, не последней причиной его снисходительности ко мне было то, что он учился когда-то с моей сестрой в одном классе, даже сидел с нею за одной партой… Впрочем, это ничуть не помешало Пашке потом сыграть со мной злую шутку.

Одним прекрасным летним днём я шёл по Юшкову переулку мимо маслобойни. Шёл просто так, без всякой цели. Однако и не без тайной надежды на какой-нибудь счастливый случай. Ведь и теперь ещё вроде ждёшь чего-то, какой-то радостной вести, интересной встречи, а в детстве – и подавно. Тем более – идя по Юшкову проулку, да ещё мимо маслобойни! Ведь мог же счастливый случай улыбнуться мне и, так сказать, с парада, а не только с задворков, в полутёмное окошко, выходящее к конюшне?

Маслобойня не работала. Привод молчал. Лошадь, привязанная у забора, хрумкала накошенную траву, мирно позвякивали барашки на узде. Через открытую настежь дверь маслобойни видно было, как вдоль помещения под огромным бревном давильни расхаживает Пашка, заложив руки за спину и задумчиво насвистывая. Видимо, в маслобойне случилась какая-нибудь поломка, работа стала, и Пашка мучился от вынужденного безделья. Момент, казалось, был самый удачный. Грешно было упускать его. Я тотчас подбежал к оконцу (сунуться в дверь мне помешало здравомыслие: ведь это могло быть воспринято как проявление наглости) и, внутренне подбодрив себя, дескать, испыток не убыток, в лоб не ударят, громким шёпотом, в котором явно преобладали нотки почтительности, попросил:

 – Паш, дай семя?

 Пашка остановился, прервал переливчатый свист на самом затейливом колене, секунду помедлил, будто к чему-то прислушиваясь, потом сказал отечески ласково:

– А, это ты, дружище? Чего тебе?

– Семя…

– Ах, се-е-емя. Какого, сырого или жареного?

– Жареного, – выдохнул я горячо.

– Жареного так жареного.

Пашка шагнул в сторону, в полумрак, выйдя из поля моего зрения, погремел в углу чем-то жестяным и спросил:

 – Во что тебе?

 – Да вот в пригоршни! – воскликнул я радостно и с готовностью протянул руки в узкое оконце, забитое крест-накрест железными прутьями.

И в ту минуту, когда я уже предощущал, припав к оконцу грудью, горячую, тяжёлую, душистую струю конопляного семени, текущую в мои простёртые ладони, меня вдруг хлестанула по лицу другая струя – холодная, как лёд, и жёсткая, как плеть. Я от неожиданности вскрикнул, выдернул из оконца руки, оцарапав их о прутья, и только когда вскочил на ноги, сообразил, что Пашка Жмых окатил меня с головы до пояса колодезной водой. И тотчас я услышал его торжествующий, словно бесовский, хохот, раздававшийся в пустой маслобойне, как в бочке. Я молча утёр лицо подолом мокрой рубашонки и, тихо всхлипывая, пошёл вдоль унылого тына домой.

Больше я никогда не ходил к маслобойне и не клянчил унизительно робким голосом ни жмыху, ни муки, ни семени, ни даже той жирной, искристой чёрной массы, от которой Васька Тришин так мучился по утрам в подсолнухах.

Да и вообще с той поры стараюсь не просить нигде и ничего, следуя мудрому  предложению Льва Толстого добавить к десяти Моисеевым заповедям  одиннадцатую: «Не проси!»