| |
ВОКРУГ И ОКОЛО ПЕКАШИНА
(Фёдор Абрамов)
Никто, надеюсь, не будет спорить, что Фёдор Абрамов отошёл в область факультативного чтения. Вряд ли кто-то по доброй воле будет читать трилогию «Пряслины», «Дом», да и «Пелагею» с «Алькой»… Мы-то всё это прочитали давно. Во времена оны чтение Абрамова даже вызывало полемики, многослойные разговоры. Теперь сама проблематика прозы Абрамова так устарела, что молодой читатель едва ли и поймёт перипетии жизни вокруг и около Пекашина. Говорю об этом с долей грусти: проза-то Фёдора Александровича сильная, «язык» великолепный, трагизма и историзма выше, как говорится, крыши. За всем этим понятно, что именно Абрамов самый объёмный «деревенщик» советской прозы. В прямом смысле этого слова. Почти всё у него только о деревне, за исключением нескольких рассказов. Это важно сейчас понять, чтобы уяснить место Фёдора Абрамова в русской литературе. Что ему, быть, может, не хватило до первых вершин? Эпичности, как у Шолохова! Мягкой лиричности, как у Юрия Казакова, предположим. Трагедии трагедиями, любови любовями, но воздуха жизни его героям часто не доставало. Сама жизнь отдавалась во «благо» родины, либо счастья других. Почти нет героев у Абрамова, которые бы пожили «для себя». И, как оказалось, почти зря. Это понимание уже с вершин нашего времени, подлого и предательского по отношению к русской деревне. Даже трудно представить, чтобы сейчас Фёдор Александрович говорил о нашей жизни! Материл бы всех и вся. И был бы, конечно, прав…
«ТИХАЯ МОЯ РОДИНА…»
(Василий Белов)
Однажды выхватил из текста смелую мыслишку вологодского графоманчика Антона Тюкина, что, мол, чего все носятся с Василием Беловым, такие рассказы должен уметь написать каждый выпускник факультета журналистики (именно – журналистики почему-то, а не филфака, например). Эх, если бы так было! Сколько бы знаний об истории и трагедиях русского народа осталось бы на бумаге, а важней – в нашей памяти. Но нам-то понятно, что «выпускники факультетов журналистики» написать тексты, хотя бы близкие к прозе Белова не могли и могут, ибо…
Примерно, как Тюкин о Белове, говорили и о поэзии Николая Рубцова: ой как всё простенько, привычно: деревеньки, холмы, леса, церковки, снегопад, гроза… Какая уж тут поэзия, если всё это мы видим каждый день. Вот верно ведь! Высшая мера настоящей поэзии и прозы – их реалистичность. Нас могут увлечь фантасты (человек любит непознанное), нас могут увлечь утописты на темы нашей жизни (мы все надеемся, что всё будет хорошо), но высшие признания в литературе получают те, кто точно и максимально правдиво отразил само движение живой жизни. При этом отразил красиво, поэтично!
Вот в этом-то вся и загвоздка. Тут немного для сравнения.
Скажем, Толстой (Лев Николаевич) создаёт русский текст, чистый и подлинный. Ещё со школы помним (запомнили ведь!):
"...На краю дороги стоял дуб. Он был, вероятно, в десять раз старше берёз, составлявших лес, в десять раз толще и в два раза выше каждой берёзы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. С огромными, неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиниться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
Этот дуб как будто говорил: «Весна, и любовь, и счастье! И как не надоест вам всё один и тот же глупый, бессмысленный обман! Всё одно и то же, и все обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастья. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинокие, и вон я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, выросшие из спины, из боков — где попало. Как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
Мы видим как объёмно само описание, какие жизненные противоречия вложены в смысловые оттенки маленького текста. Так может мыслить только гений, гений именно прозы.
А вот Василий Белов:
«Смешное детство! Оно вписалось в мою жизнь далёким неверным маревом, раскрасило будущее яркими мечтательными мазками. В тот день, когда я уходил из дому, так же, как и сегодня, вызванивали полевые кузнечики, так же лениво парил надо мной ястреб, и только сердце было молодым и не верящим в обратную дорогу.
И вот опять уводит меня к лесным угорам гибельная долгая гать, и снова слушаю я шум летнего леса. Снова торжественно и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему до меня никакого дела. И над бором висит в синеве солнце. Не солнце — Ярило. Оно щедро, стремительно и бесшумно сыплет в лохматую прохладу мхов свои червонцы, а над мхами, словно сморённые за пряжей старухи, дремлют смолистые ели; они глухо шепчут порой, как будто возмущаясь щедростью солнца, а может быть, собственным долголетием. Под елями — древний запах папоротника. Я иду чёрной лошадиной тропой, на лицо липнут невидимые нити паутины, с детским беззащитным писком вьются передо мной комары, хотя кусают они совсем не по-детски. Мой взгляд останавливается на красных, в белых накрапах, шапках мухоморов, потом вижу, как дятел, опершись на растопыренный хвост, колотит своим неутомимым носом сухую древесину; в лицо мне хлещут ветки крушины, и вот уже я на сухом месте, и нога едет на скользких иглах».
Разве не так чувствовали любые другие деревенские дети? Разве бы они не смогли бы всё это описать, хотя примерно такими словами? Могли бы? Дело за малым: попробовать!
Двадцатый век был сложен для русской прозы. Часть её (Бунин, Борис Зайцев, Набоков, Иван Шмелёв…) оказалась в эмиграции, а на родине высокий стиль русской прозы поддерживали Толстой (Алексей Николаевич) и Куприн… И в целом-то высокий стиль русской прозы был в загоне, ибо считался по происхождению «дворянским», что, понятно, очень верно. Я не сторонник плохо говорить о так называемом «социалистическом реализме». В конце концов, именно на нём выросли и «деревенская», и «военная» проза, а именно здесь вершины высокого стиля русской прозы: Юрий Казаков, Георгий Семёнов, Виктор Курочкин, Юрий Бондарев, Евгений Носов, Александр Яшин, Виктор Лихоносов, Виктор Астафьев, Василий Белов… (Белов не последний в этом ряду, я тут просто из дани уважения акцентировал на нём.)
В этом ряду Василий Белов посильнее многих в том понятии, которое мы обозначаем как «поэзия прозы». То есть при всей реалистичности текста, есть ещё и его возвышенность в самом стиле и содержании.
Вот из рассказа Белова «На родине»: «Мне кажется, что я слышу, как растёт на полях трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдёргиваю пропотелые сапоги и босиком выбегаю на рыжий песчаный берег, снова стою над рекой и бросаю лесные шишки в синюю тугую воду, в эту прохладную русалочью постель, и смотрю, как расходятся и умирают водяные круги.
Тихая моя родина, ты всё так же не даёшь мне стареть и врачуешь душу своей зелёной тишиной! Но будет ли предел тишине!»
Своему другу ответил Николай Рубцов:
Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
Вот тут и ответ, почему, кроме больших талантов, написать хорошую прозу не может никто, как бы сильно он этого не хотел.
ПОЗОВИ МЕНЯ В ДАЛЬ СВЕТЛУЮ…
(Василий Шукшин)
Трудно отделаться от наваждения, что в юбилейный год Василия Шукшина и «круглый» день памяти тоже… Но так теперь будет навсегда. И как бы подводим итоги, сказанному в июле. По правде сказать, мало что и запомнилось. Кроме выкрика Димки Быкова: Шукшин ненавидел интеллигенцию! Дима, конечно, всё знает. Но этим как бы выдаёт и себя: «масковская» интеллигенция тоже не любила Шукшина, как и позднее просто ненавидела Василия Белова за «Всё впереди».
Тут бы надо вернуться к ночи 2 октября 1974 года. Было несколько серьёзных исследований, что не «сердечная недостаточность» стала причиной гибели Василия Макаровича. В этом убеждена и Линия Федосеева-Шукшина, которая до сих пор не верит в больное сердце мужа (жене ли этого не знать). Значит, значит… Ну был же там странный человек не из киногруппы. И был сильнейший запах кофе, который обычно маскирует нервно паралитический газ. Никто никогда не будет уже это расследовать, но и факты – слишком упрямая вещь. Хорошо спланированное убийство.
Но зачем? Ненависть и злоба… Кого? Это мучительный вопрос и по сей день.
Вспомним-ка сказочку «До третьих петухов». И Ивана, который зачем-то крутил из полы армяка свиное ухо. Кто знает, тот понял, что это за символ. Это на приёме, кажется, у Змея Горыныча, тут-то символика понятна – злостный бюрократ от искусства. В тех же «Печках-лавочках» мощный спор Шукшина и Гердта (их персонажей) о народности культуры (так это надо обозначать). Тот же Д.Быков где-то тоже высказался в том духе, что Шукшин очень хотел утвердиться в московско-еврейском сообществе, что потом успешно сделала его вдова, но его там и замечать не хотели…
Нет, конечно, необходимости развивать эту тему. Она большая и сложная. Но она, уверен, и вывела бы нас на причину «внезапной» смерти Василия Шукшина.
Теперь уж никто и не обращает внимания, что его смерть была в череде странных смертей великих русских литераторов: Николая Рубцова, Алексея Прасолова, Александра Вампилова, Ларисы Шепитько, Юрия Селезнёва (тоже «кофе» выпил с утра), художника Юрия Васильева (и Высоцкий, конечно, в этом ряду). Почему именно с «нашей», русской стороны так много? А с «той» как бы все и властями были обласканы и дожили до больших лет? Вот об этом тоже думаешь, когда вспоминаешь Василия Макаровича Шукшина.
Но нет нам ответа…
«ДО УТРА КРУЖИЛСЯ СНЕГ...»
(Александр Швецов)
Уже много-много лет прошло, как не стало Саши Швецова. Не могу поверить в реальность этого факта. Мне всё ещё кажется, что он где-то рядом, где-то с нами. Время от времени душевно собираюсь, чтобы перечитать его письма ко мне. И снова поражаюсь тому, что уже никто и никогда не напишет мне такие объёмные и содержательные письма.
О Саше я услышал ещё тогда, когда моя мама была куратором его группы на естественно-географическом факультете Вологодского пединститута. «Какой умный, стихи пишет» – говорила она, читая «Красный Север», где, вероятно, была очередная поэтическая подборка вологодских авторов (мама любила поэзию трепетно, но скромно). Она же потом возмущалась, что Саша так и не стал сдавать государственные экзамены, заявив, что будет поэтом, а не учителем (хотя в школе он потом всё-таки поработал, пусть и недолго). Когда я потом маме приносит сборники Саши, она только приговаривала: «Он оказался прав…»
Где и как мы познакомились лично, я даже точно не вспомню. Мне кажется, что на одном из вечеров Вологодской писательской организации. Это было где-то в конце 1970-х годов. Познакомила меня со Швецовым Валентина Станиславовна Старкова, дружившая со всеми вологодскими талантами, в возрасте или молодыми. Как бывает в молодости, знакомство не было заметным, я уехал в Ленинград на учёбу, потом вернулся в Вологду, потом стал работать в газете «Вологодский комсомолец». И тут Владимир Кудрявцев, наш редактор, стал давать на допечатную подготовку статьи Саши. Ого! Это, конечно, не были статьи для газеты. Огромные, с множеством сносок, с ответвлениями от главного сюжета, они были настолько сложны и перегруженными смыслами, что не все, каюсь, удавалось и довести до газетной страницы. Саша к тому времени уже редко и приезжал в Вологду, плотно осев в своём Соколе. Приезжал лишь на писательские собрания, тогда и заходив в редакцию газеты. Меня поражало: как он был скромен, почти незаметен, совсем в противоположность многим из нас, молодым тогда литераторам. Он не был говоруном, был краток. Так бывает у людей, которые «выговариваются» на бумаге, а вот в устной беседе не так сильны. Хотя Александр Швецов был истинный поэт, от которого, по определению, требуется быть «трибуном и глашатаем».
Он был первым из нас, рожденных в 1950-е годы. Он должен был бы стать и первым по литературным достижениям, ибо обладал невероятно объёмным художественным мышлением, глубочайшими знаниями в близких ему отраслях – литературе и истории литературы, да и самой истории. А итогом работы в поэзии – книжечка в 70 стихотворений да пяток коротких поэм. И всё! (Говорят, что есть ещё огромный архив, вряд ли до сих пор и разобранный.)
Почему так?
Ну, во-первых, излишняя разноплановость. У меня есть часть переписки, уцелевшей после пожара в доме мамы. Это просто огромные (!) письма, не одним днём написанные. А сколько таких адресатов было у Саши! Да, похоже, не одна сотня! Как жаль, что нельзя все его письма теперь и собрать в одно место, вот это был бы настоящий Саше памятник.
Во-вторых, ограниченность впечатлений. По правде, я не знаю, почему Саша перестал ездить вообще либо куда, даже в Вологду, до которой и был час езды на автобусе. Другой пласт его поэзии – «книжность», впечатления от чтения. Конечно, этого было мало, даже с учётом высокого уровня поэтики:
Освещённый дом напротив.
До утра кружится снег.
За чужим окошком вроде
тоже ходит человек…
Не качай, берёза, веткой!..
Долго смотрит на крыльцо,
освещая сигареткой
беспокойное лицо…
Беспокойно в этом мире.
Встану с койки,
похожу…
И засну…
А свет в квартире
до утра не погашу.
А вот пример «книжного» Саши:
БАЛЛАДА О СТРЕЛАХ
Художнику Михаилу Брагину
Показалась с востока луна
Желтолицым ордынцем. А Вася
После песен и после вина
С ненаглядной своей миловался.
Выпил квасу
- Гляди веселей!
За меня, дорогая, не бойся! -
Подмигнул ненаглядной своей,
Боевой рукавицей утёрся…
Отмахнись-ка в бою от кола!
Повяжи-ка Москву поясами!
Рвутся с привязи колокола
Разъярёнными рыжими псами.
Высока городская стена,
На замках крепостные ворота.
Но ударила в сердце стрела -
И утратила чудо полёта…
Одолев и глубокие рвы,
И замки на воротах, и стены,
По просторным музеям Москвы
Разлетелись ордынские стрелы.
Посмертная книжка Саши «Холмы» (Вологда, 2002), конечно, прощание. Не мог он знать о своей гибели, собирая её. Но многих вспомнил, многим поклонился посвящениями. Что случилось в ночь на 7 октября 1999 года, кто теперь ведает. Злые коллекторы, как злые духи?.. Ничего это не изменит, сколько не думай об этом. Сашу не вернуть.
…Сегодня утром перечитывал Сашины «Холмы». Вот и стихотворение, посвящённое мне. Я-то знаю, чем оно вызвано, но промолчу:
Андрею Смолину
Мы говорим, что жизнь не удалась…
Кто виноват?
Не та, выходит, власть?
Не тот народ?
Не то теченье вод?
И всё не то!
И сам я уж не тот!..
Такое время – ложь и суета,
Когда и водка, кажется, не та,
Хотя глотнув, возможно, и не той, -
Клянём всё тот же брежневский застой.
Меня могут упрекнуть, что не пишу я сегодня всей правды о Саше. Его жизни, творческой и семейной. Это так! Не хочется в такой день – всё! – вспоминать. Да и нет смысла в этом. Верю, что Саша с нами, как и двадцать лет назад.
БЕЗВРЕМЕНЬЕ РАЗУМА
(Александр Башлачёв)
Я знал Сашу Башлачёва всего полтора дня. Мы пили водку днём в редакции череповецкой газеты "Коммунист", потом в гостинице "Спорт". Мы пили вровень, но он играл на гитаре, он кричал свои песни. Мне казалось, что мы потом ещё будем встречаться. В Череповец я тогда ездил часто.
Теперь слушаю Сашу редко. Как-то почти всегда это тяжёло, памятно о временах молодости.
Зато читаю. Он из тех выдающихся поэтов, кто состоялся на небольшой книжке стихов. Таких было довольно много в русской поэзии. Но Саша останется, похоже, особняком. Читать его будут со временем все меньше и меньше. Если уже не перестали. Он просто сложен в стихах необыкновенно. Ритмом, смыслами, интонациями. И за всем этим уходит главная тема его поэзии – тема совести!
Почитайте или послушайте! Какой там разрыв внешней и внутренней сторон его существа. Башлачёв всё время на контрасте душевных сдвигов. Ну, давайте, хотя бы из "Лихо":
Если б не терпели – по сей день бы пели.
А сидели тихо – разбудили Лихо.
Вьюга продувает белые палаты.
Головой кивает хвост из-под заплаты...
Корчились от боли без огня и хлеба.
Вытоптали поле, засевая небо.
Хоровод приказов. Петли на осинах.
А поверх алмазов – зыбкая трясина...
Мертвякам припарки – как живым медали.
Только и подарков – то, что не отняли.
Нашим или вашим липкие стаканы?
Вслед крестами машут сонные курганы.
Саша как бы всё время препарирует прошлое через будущее: вот если бы сделали так, то получилось бы это... Уроки истории! Не помним и забыли... И ничему не учат. Вот в чём "Лихо" русской жизни!
И потому мерилом всему - личная совесть! Он ненавидел всяческую ложь, двуличие, хотя и сам где-то жил в таком состоянии. Вот из "Некому берёзу заломати":
Уберите медные трубы!
Натяните струны стальные!
А не то сломаете зубы
Об широты наши смурные.
Искры самых искренних песен
Полетят как пепел на плесень.
Вы все между ложкой и ложью,
А мы все между волком и вошью...
Вот и посмеёмся простуженно,
А об чём смеяться – неважно.
Если по утрам очень скучно,
То по вечерам очень страшно.
Всемером ютимся на стуле,
Всем миром на нары-полати.
Спи, дитя мое, люли-люли!
Некому березу заломати.
Но тут важно, что в творчестве Башлачёва нет мотивов мести, нет смыслов распада. Он как раз на острие жизни, что было для него очень важно.
Не позволяй душе лениться,
Лупи чертовку сгоряча.
Душа обязана трудиться
На производстве кирпича.
Ликует люд в трамвае тесном.
Танцует трудовой народ.
Мороз и солнце - день чудесный
Для фрезеровочных работ.. .
Как славно выйти в чисто поле
И крикнуть там: - Е..на мать!
Мы кузнецы. Чего же боле?
Что можем мы ещё сказать?
Когда душа мокра от пота
Ей некогда ни думать, ни страдать.
Но у народа нет плохой работы,
И каждая работа – благодать.
Не позволяй душе лениться
В республике свободного труда.
Твоя душа всегда обязана трудиться,
А паразиты – никогда!
Больше всего в жизни Саша уставал, как мне кажется, от водки. Но она давала и ощущение потока жизни. С ним он не справился...
КАК ЗНАК УТРАТЫ…
(Вячеслав Белков)
Когда вспоминаю Вячеслава Белкова, я думаю о том, что у каждого из нас, знавших его, остался он в памяти по-разному. И совершенно разный. Я много раз убеждался в этом, если доводилось с кем-то поговорить о нём. Но мало кто знает, что это был поэт, самодостаточный и весьма квалифицированный. И порой жаль, что какие-то другие его ипостаси, заслонили в нём именно стихотворца.
На самом деле он начинал в литературе поэтом.
Как легко обозначить жизнь.
Падает снег
На землю и шапку.
Это хайку Славы. Он любил краткость. Он любил ясность мысли. Его стихи часто – это, простите за такую метафору, дуновение ветерка, лёгкого, без сверхнапряжения воздушного потока. Они рождались из его души. Но не по заданию, а как бы свыше.
Здесь всё живёт…
И в прутике замёршем
Я вижу дуб
Зелёный и большой.
В лесу темно.
Медвежьи лапы елей
Рубашкой снежной
Светят там и тут.
Озимые поля
С зачатком урожая
Беременеют все в снегу…
Вот это нарочитый «примитивизм», почти освобождённый от законов стихосложения, оставляет впечатление очень тонкой цельности образа. Этого очень трудно достичь… пресловутым трудом над каждой строчкой. Мне известно, что временами Слава больше всего боялся именно «работы», «технического» насилия над своей душой. Вероятно, поэтому и написал всё-таки мало. Не только, кстати, в стихах, но и в прозе, и в критике.
Но есть несколько безусловных шедевров, которые останутся в «вологодской» поэзии. (Скобками подчёркиваю условность эпитета «вологодская» поэзия.) Ну вот, например:
ВЕЧЕРНИЕ МЫСЛИ
Александру Швецову
Бог позвал нас для странного дела,
И понёс по осенней земле.
И печально-печально глядела
Мать-Россия в предутренней мгле.
Мы пришли на развалины дома.
Прижимая щепотки к груди.
И под клёном, присевшим знакомо,
Мы сказали, что всё – впереди.
Нам с тобой не достанется дела!
Только сон в золотой голове…
«неужели и жизнь отшумела?»
Отшумела, как листья в траве…
Это стихотворение, безусловно, один из ответов Славы всем нам, кто его помнит. Он прекрасно осознавал, что главная его дума о родине, России. Это было главным в его жизни. И дата – 12 декабря выбрана им неслучайно...
Не ветер о двери,
Не гость запоздалый, –
Судьба на пороге…
Вячеслав Белков навсегда останется примером честного и умного человека. Всё меньше таких что-то в нашей стране...
«… И Я ПРОДОЛЖАЮ ЖИТЬ»
(Ирина Кемакова)
Ирина Кемакова живёт на границе Архангельской и Вологодской областей. Есть у Иры достоинство, которым редко кто из молодых поэтов нынче похвастается – она живёт среди народа и ради своего народа. Ну, а как иначе может жить сельская учительница и народный депутат…
Определившись с социальным статусом, нужно сообщить далее, что Ира Кемакова пишет стихи! Хорошие стихи, очень хорошие. Я, вроде как, уже года два читаю Ирину. И вроде мне понятна природа её поэтических способностей. Ира тот именно художник слова, который не боится повседневности в своих стихотворениях. Тут опасность уйти в бытописательство. Даже, быть может, описательность всего, что рядом, что видится и чувствуется ежедневно, ежечасно. Круг впечатлений всё-таки довольно узкий – деревня (не знаю даже, родная ли для Иры?) и её жители.
Тут первой задачей для Кемаковой-поэтессы остаётся не только повседневность уложить в стихи, но и всё это ещё приподнять над обыденностью, придать высшие смыслы.
Тишина во дворе и палящий полуденный зной.
Разогретые доски крыльца. В палисаднике вишни.
Поле в мареве зыбком и светлый березник стеной –
Дорогие для сердца картины из жизни давнишней…
«Дорогие для сердца картины»! Вон он главный ключ к постижению поэзии Иры Кемаковой. Тут она красок не жалеет, размахиваясь временами до 7-стопников в своих ямбах и хореях. (И прочих, понятно, размерах, хотя я не очень там и считал, не это главное в постижении поэта.)
Дорогие картины могли бы остаться «картинами», если бы не были подкреплены чувствами автора. Ира их обычно не скрывает, даже иной раз до самых негативных. Но, по преимуществу, всё-таки, добрых, светлых, человечных… Вот до чего дошла «молодая» поэзия, что «человечность» чувств стала определённым достоинством стихов. И это в суровости природы Русского Севера, и это в самой проблемности повседневной жизни в деревне. Если не у самой Иры, так для многих её земляков. В стихах Кемаковой-поэтессы довольно много различных судеб и жёстких коллизий семейных отношений. Но это всё как раз и характеризует нынешнее состояние северной деревни.
Не лезу в политику: где мне крестьянским умом
Начальства заезжего длинные речи осилить.
Но чую нутром, что всё глубже и шире разлом
Меж первопрестольной и провинциальной Россией…
Как будто в войну: ломят бабы и редок мужик,
А жизнь не намазана мёдом, не сдобрена сальцем.
Глухая провинция – словно убогий ярлык.
Стократно вернее исконное слово – остальцы.
Мне думается, что Ирина Кемакова сейчас на распутье в своём творчестве. Старые темы освоены, «родные картины» могут и закончится. И надо что-то сделать новое. Я уверен, что Ира ещё удивит своих читателей (и почитателей), которых у поэтессы уже очень много.
«А ЧТО СКАЗАТЬ, КОГДА Я СЛОВ НЕ ЗНАЮ…»
(Николай Дегтерёв)
Пожалуй, почти единственное достойное имя на Вологодчине в последние годы. Уж не считать за «поэтесс» и «поэтов» нынешнюю плеяду разночинных «девочек» и «мальчуганов», которые заполонили собой литературное пространство области. Хоть «плюсовых», хоть «минусовых».
Как-то сразу выделился, и сразу был отмечен профессионалами только Николай Дегтерёв. В чём тут дело? Односложно: в судьбе!
Была весна. В уране плыл Чернобыль,
О рок-концертах грезил комсомол…
А я был мал, я важно чмокал соску,
И я не знал о мире ничего…
Это историческая точность из биографии Коли. Он действительно родился в 1986 году, в посёлке Шексна. И, за исключением пяти лет в Москве, где учился в Литературном институте, жил и живёт в своей родной Шексне. Ну, и пишет стихи…
Это, понятно, не новость. Новость в том, что он пишет стихи о своём поколении. Он пишет трагедию своих сверстников. В основном, пока житейскую. Ибо, это, напомню, «списанное поколение». Такова терминология социологов.
Ночь. Окраина. Из окон
Не видать ни зги. Испокон
Здесь суровый царил закон,
Не для тех, чья рука дрожала…
В стихах Коли Дегтерёва «Ночь. Окраина…», казалось бы, бытовая подробность. Но как-то вдруг, почти незаметно, как бы вскользь к тому времени, она вырастает до чистой символики. Место действия для этого поколения – «окраина», время действия – «ночь». Часть стихотворений Дегтерёва именно об этом, об утраченных иллюзиях, которых, собственно, не так и много.
Просто так уходить спозаранку
В переулок, в метро, в переход,
Не выкручивать жизнь наизнанку
И не думать, что кто-нибудь ждёт.
Просто так, с ощущением рока,
Соглашаясь и вторя ему,
Говорить, что любая дорога
Обаятельно канет во тьму.
Это ведь мироотношение, это признание краха всего и вся в своей судьбе. Коля, вероятно, бы так и жил с этим ощущением, как и живёт с этим большинство его сверстников. Даже в поэзии, чаще всего беспросветно-жестокой к себе и к своему времени. Но Николай Дегтерёв нашёл свою стезю не только в поэзии, но и в жизни, став воцерковленным не на словах, а на деле.
…Потому я Бога вбираю,
Что Он дал мне чудо из чудес –
Не способность землю сделать раем,
А возможность прыгнуть до небес.
Ну вот, с содержанием как-то понятно. Но стиль поэта не только содержание, это и «форма». Но вот и тут Коля Дегтерёв отошёл от многих своих сверстников, выбрав отточенную классическую поэтику своих стихотворений. Он любит русское слово, он любит точность смысловых конструкций, категоричность завершённости почти каждого произведения. Всё это в русской традиции, всё это очень… трудно! Поле поэзии настолько перепахано, что надо быть очень талантливым, чтобы снова его засеять. Талант у Коли есть, остальное приложится.
Я знаю, мне даётся даром.
Я знаю: этим чудным даром
Я должен с вами поделиться –
Я должен сам теперь светиться.
Мне нравится, что анафористическое «я» в данном случае очень уместно. Ибо в нём уверенность, и уже – житейская мудрость. И пусть это теперь приносит свои плоды в дальнейшем творчестве Николая Дегтерёва. |
|
