«Лескова, Лескова читать надо!»
Василий Шукшин

Знаменательные и памятные даты – хороший повод, чтобы всерьёз приобщаться к нашему духовному и творческому наследию, которое с годами не только не устаревает, но во многом опережает нынешнее время.

16 февраля 2026 года весь образованный мир отметил 195-летний юбилей Николая Семёновича Лескова (1831 - 1895) – нашего великого соотечественника, непревзойдённого «волшебника слова». Писатель глубоко национальный, исконно русский, Лесков вместе с тем имел, говоря его  словами, «сознание человеческого родства со всем миром»: «Человек прежде всего достоин участия, потому что он человек. Его состояние я понимаю, к какой бы национальности он ни принадлежал». Это качество «всечеловечности» одного из христианнейших русских писателей сделало его классиком первого ряда  мировой словесности. 

Лескова любят, читают, переводят, штудируют не только в европейских странах, США, Канаде, Латинской Америке, но и в Японии, Китае, Корее – да мало ли где ещё. Многие из зарубежных славистов, влюблённых в лесковское творчество, в разные годы побывали в Орле или ещё только мечтают приехать на родину писателя. Орёл известен за пределами России именно в связи с именами классиков, прославившими орловскую землю «доброю славою во всем цивилизованном мире» (по отзыву Лескова о Тургеневе). По  лесковским книгам иностранцы пытаются постичь тайны русского языка, русской души. Но загадка остаётся неразгаданной. Во всех оттенках и тонкостях «самобытнейший писатель русский» недоступен  для иноземного читателя. «Почти неразрешимая проблема – перевод прозы Лескова» – так названа научная статья видного филолога из Великобритании Уильяма Эджертона. В этом заглавии – смиренное признание иностранных переводчиков в их бессилии адекватно передать многокрасочное русское лесковское слово на чужом языке и, с другой стороны, восторженное удивление перед непостижимым чудом дивного художественного мира, созданного гением Лескова.

В то же время нам, русским, а тем более – землякам писателя, доступно великое счастье – читать и воспринимать  лесковские произведения во  всём их многоцветии. Возможность проникновения в «святая святых» творческого мира Лескова для нас не закрыта.

Но, как видно, справедлива народная поговорка о «сапожнике без сапог». С сожалением приходится признавать, что сейчас мы вспоминаем своих национальных гениев лишь от случая к случаю, только в годы «круглых дат». Насаждаемое в России пренебрежительно-циничное отношение к нашим исконно-русским идеалам и ценностям ведёт к потере нравственных ориентиров, моральному оскудению и духовному одичанию. Вот и теперь очередная псевдо-образовательная реформа готова исключить русскую литературу из числа обязательных предметов, предварительно урезав до минимума часы на её изучение.

Трагикомическую ситуацию, вообще характерную для российской жизни с её парадоксами, курьёзами и метаморфозами, «сюрпризами и внезапностями», в повести с характерным заглавием «Смех и горе» Лесков характеризовал так: «У нас, на Руси, что ни шаг, то сюрприз, и притом самый скверный».

В связи с этим – несколько «неюбилейных» наблюдений. Один из «скверных сюрпризов» преподнесли как-то студенты юридического факультета ОГУ, корпус которого ещё совсем недавно располагался вблизи памятника Лескову – в историческом здании мужской гимназии, где в своё время учился будущий писатель. Как выяснилось, некоторые были искренне убеждены, что в центре ансамблевой композиции по соседству с гимназией красуется…Карл Маркс. В ответ на нескрываемое изумление: «Почему вы так решили?» – железная «юридическая» логика: «Так ведь площадь носит имя Карла Маркса, значит – это и есть Карл Маркс».

С группой студенческой молодёжи мы отправились к знаменитому памятнику. Он был открыт 45 лет назад, в 1981 году – к 150-летию Лескова – и до сих пор восхищает и орловцев, и гостей нашего города. Мы стоим перед фигурой писателя, отлитой в бронзе. Переходим от колонны к колонне, где на постаментах расположились поднятые на высоту человеческого роста лесковские персонажи: крепостная актриса Люба и театральный гримёр Аркадий, замученные садистом-развратителем, орловским крепостником-театралом графом Каменским (рассказ «Тупейный художник»); Катерина Измайлова, совершившая во имя любовной страсти череду кровавых злодеяний и грех самоубийства, не укладывающаяся ни в какую «типологию характеров» (повесть «Леди Макбет Мценского уезда»); герой повести «Очарованный странник» Иван Флягин с его глубокой верой в Бога и последним самоотверженным «очарованием» – «помереть за народ»; безымянный левша с молоточком в левой руке, стальными тисочками да тульским самоваром – символ талантливости и патриотизма русского народа («Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе»); взыскующие и «чающие движения воды» русские богоносцы – священнослужители (роман-хроника «Соборяне»).

Вижу, что для моих юных земляков это открытие. В лучшем случае из лесковских  произведений они знают только «Левшу», да и то по «мультику», и лишь пресловутая стальная блоха «выпрыгнула» на поверхность сознания, когда зашла речь о произведениях Лескова. Едва ли не впервые услышали молодые люди о своём родном писателе, который противопоставлял «законникам разноглагольного закона» – с его двусмыленностями, крючкотворством и казуистикой – «Того, Который дал нам глаголы вечной жизни» и неумирающей правды. Так «мимо текущий лик земной» соотносится с вечным, непреходящим.

Уместно припомнить здесь слова Василия Макаровича Шукшина, когда устами одного из своих героев он с жаром призывал: «Лескова, Лескова читать надо!».  Как у «каждого свой Пушкин», так у каждого – свой Лесков. Для детей и юношества – доброкачественная духовная пища в лесковских рассказах «Зверь», «Пугало»,  «Лев старца Герасима», «Неразменный рубль», «Привидение в Инженерном замке», «Кадетский монастырь» и многих других. Циклы «Святочные рассказы», «Рассказы кстати»,  «Мелочи архиерейской жизни», «Заметки неизвестного», «Византийские легенды», романы «Некуда» и «На ножах», хроники «Соборяне», «Захудалый род», «Детские годы. Из воспоминаний Меркула Праотцева» и др.  – замечательное чтение, интересное и поучительное, в любом возрасте. Этот неповторимый, мудрый и духовно просветляющий мир даже в неподготовленном читателе зажжёт «искру разумения о смысле жизни», в чём и видел свою главную творческую задачу Лесков.

В противовес сегодняшней всеобщей жажде наживы и продажности, «замечаемому ныне чрезмерному усилению в нашем обществе холодного и бесстрастного эгоизма и безучастия», – как говорил писатель, – в его рассказах о праведниках  показаны «отрадные явления русской жизни»,  «сердца», что «были немножко потеплее и души поучастливее». По словам другого нашего замечательного земляка Бориса Константиновича Зайцева, жизнь лесковских героев-праведников – это «рука, протянутая человеком к человеку во имя Бога».

Наличие праведников, которых Лесков разыскивал на протяжении всего творческого пути, и среди священников, и среди мирян – среди всех сословий и социальных групп российского общества, – давало повод для оптимизма, оправдания Руси. Однако же в «банковый период» ситуация обострялась тем, что святые порывы лесковских героев не могли кардинально изменить «безбожную» действительность. Вот почему в последние годы жизни писатель обратился к обличительному, остро сатирическому  изображению жизни. Огромен список пороков, которые Лесков усмотрел в «обществе, носящем Христово имя».  Писатель решил воочию показать, насколько это общество отклонилось от идеала  христианства. «Мои последние произведения о русском обществе весьма жестоки, – говорил автор. – Эти вещи не нравятся публике за цинизм и простоту. Да я и не хочу нравится публике. Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает. <…> Я хочу бичевать ее и мучить». Это целительное бичевание в атмосфере полнейшего цинизма и нравственной индифферентности сродни тому бичеванию, которым Христос изгонял торгующих из храма. Религиозно-нравственная позиция Лескова выливается в проповедническое душеспасительное наставничество: «Чистая совесть где хотите покажет Бога, а ложь где хотите удалит от Бога. Никого не бойтесь и ни для чего не лгите».

В лесковской сказке «Час воли Божией» (1890), в которой Л.Н. Толстой обнаружил даже «избыток таланта», в аллегорической  форме выражена  «изумительная мысль». Ядро сюжета составляет триединая загадка: «какой час важнее всех <…> какой человек нужнее всех <…> какое дело дороже всех». Разгадывает «премудрость»  девица-праведница – «чистая жалостница, которая всех равно сожалеет». Смысл разгадки тот же, что изложен во всей системе лесковского творчества, – необходимость деятельного добра, праведничества – именно в «теперешний час».

И все же последние произведения Лескова: «Умершее сословие», «Полунощники», «Юдоль», «Импровизаторы», «Загон», «Продукт природы», «Зимний день», «Дама и фефёла», «Административная грация» и др., полные ужаса, горечи и сарказма, освещаются изнутри светом Христовой истины, согреваются «скрытой теплотой» (так называлась одна из поздних статей писателя с эпиграфом: «Скрытая теплота не поддаётся измерению»). Усиление социально-критического пафоса поздних лесковских рассказов и повестей связано прежде всего с созидательным «стремлением к высшему идеалу».

Так, в эпическом полотне «рапсодии» «Юдоль» (1892), где «голод тела» и «голод души» доводит народ до тягчайших преступлений: воровства, разбоя, проституции, убийств, каннибализма, – когда кажется, что ниже упасть духовно и нравственно уже некуда, – основной тональностью, лейтмотивом звучатзнаменательные слова: «Надо подниматься!»

Герой последней лесковской повести «Заячий ремиз» (1894) Оноприй Перегуд видит «цивилизацию» в сатанинском коловращении «игры с болванами», социальными ролями, масками. Всеобщее лицемерие, бесовское лицедейство, замкнутый порочный круг обмана и насилия над личностью отразился в Перегудовой «грамматике», которая только внешне кажется бредом сумасшедшего и заканчивается молитвой «за всех»: «Пожалей всех, Господи, пожалей!»

В этой «прощальной» повести,  не опубликованной при жизни писателя, Лесков на новом духовном и эстетическом уровне подвёл итоги темам и проблемам, которые он разрабатывал на протяжении всего писательского пути. Внутреннее прозрение героя в финале «Заячьего ремиза» знаменует обостренную духовную зоркость и самого автора.

В то же время повесть требует основательной дешифровки, поскольку сам писатель предупреждал о том, что в ней есть «деликатная материя», что всё «тщательно маскировано и умышленно запутанно». Картина грозовой «воробьиной ночи», развернутая в эпилоге в христианско-философское обобщение, приобретает поистине универсальный, космический масштаб. Громаднейшие буквы «Г» и «Д» – литеры, именуемые в азбуке «Глаголь» и «Добро», вырезанные Перегудом, – осветились «страшным великолепием» грозы и отразились повсюду. Так в последнем произведении «мастера» метафорически исполняется мечта самого Лескова – писателя-проповедника добра и истины, преследуемого цензурой: настоящее изобретение не печатный станок Гуттенберга, ибо он «не может бороться с запрещениями», а то, «которому ничто не может помешать светить на весь мир <…> Он всё напечатает прямо по небу».        

Знаменателен также мифопоэтический образ жар-птицы – «золотой» небожительницы нового «Небесного града», символизирующей в новом контексте духовную просветлённость, вознесённость к идеалу.  

В «загоне» земной жизни Лесков ощущал настоятельную необходимость позитивных начал. Он выстраивал свою художественную модель мира: путь от злобы, богоотступничества, предательства, духовно-нравственного разложения, распада человеческих связей – к искуплению греха через покаяние и деятельное добро, следование идеалам Евангелия и завету Христа: «Иди и впредь не греши» (Ин. 8: 11), к единению «во имя всех создавшего Бога».

Писатель «непостыдной совести» – Лесков горячо желал видеть свою Родину «ближе к добру, к свету познания и к правде». Он не подчинялся никаким партийным давлениям, отказываясь «с притворным смирением нести мишурные шнуры чьего бы то ни было направленского штандарта». Лесковское понимание истины – в «раскрытии сердца», «просветлении духа», «отверзании разумения». В Евангелии нашёл он «глубочайший смысл жизни». «Во всей жизни только и ценны эти несколько мгновений духовного роста – когда сознание просветлялось и дух рос», – признавался Лесков. Всей «художественной проповедью» своего творчества он сам стремился приблизиться к уяснению «высокой правды» и исполнить то, что «Богу угодно, чтобы “все приходили в лучший разум и в познание истины”».

В последние годы своей жизни писатель был склонен «заглядывать за край того видимого пространства, которое мы уже достаточно исходили своими ногами» и говорил о себе: «Всё чувствую, как будто ухожу» … «Распряжки», как он называл смерть, и«вывода из оглобель» Лесков не страшился: «Может быть, так легко выпряжешься, что и не заметишь, куда оглобли свалятся». Писатель имел «ясную веру в нескончаемость жизни». «Думаю и верю, что “весь я не умру”, – размышлял он за год до кончины, – но какая-то духовная постать уйдёт из тела и будет продолжать вечную жизнь».

Жизнь писателя – в его книгах. Он живёт с нами; честным, одухотворённым словом  продолжает служить Родине. Только нужно желание и способность это слово услышать.

Комментариев:

Вверх

Вверх