14. РЕНУАР. БАЛ В МУЛЕН ДЕ ЛЯ ГАЛЕТТ. 1876

В фойе Дома писателей народ собирался на праздник Большой Литературы, на творческий вечер Платоши Королёва. Почти всех я знавал ещё по старым временам, когда работал в «Советской культуре» и в «Музейном деле», брал интервью у мастеров пера и кисти, а потом пил с ними на пленумах, выездных заседаниях секретариатов, фестивалях искусств и прочих таких же судьбоносных для страны мероприятиях. Публика не изменилась, если можно так выразиться, в лицах, однако сильно полиняла и заросла мелкой паутиной.

В одном углу одиноко стоял актёр, кинорежиссёр и непременный председатель киносмотров – с кварцевым загаром, с моржовыми усами и в тёмных очках. Когда-то он получил Государственную премию за фильм о молодом Ленине. А в наши времена ему навесили почётное звание за фильм об Александре Втором Освободителе. 

В другом углу так же одиноко стоял древний художник с хитрым лисьим лицом и при бабочке. Прописанный во всех энциклопедиях, он пережил и учителей своих, и учеников. Стал академиком за картины о народовольцах – «Каракозов бросает бомбу в царский экипаж» и тому подобное. Недавно выставлялся с картиной «Последний день семьи Государя». Особенно удался ему образ главного расстрельщика в подвале дома Ипатьева. Поговаривают, расстрельщик как две капли воды похож на одного из последних заведующих идеологическим отделом ЦК КПСС. Между нами, рисовальщик из академика никакой: в любой работе можно найти кучу анатомических ошибок. Но звания, как известно, дают не за ошибки.

По другим противоположным углам уселись на потёртые креслица критикессы, сестры-близняшки Хлюстаковы – две тощих голенастых индюшки. Родители, помешанные на древней истории, назвали одну девочку Олимпиадой, а другую Атлантидой. Пришлось им после Литинститута сокращать имена: Ода и Ада. Поскольку с фамилией им тоже не подфартило, они писались по мужьям, с которыми жили недолго и несчастливо: Петрова и Иванова. В советские времена, на заре туманной юности, они дружно рассуждали о конфликте хорошего с лучшим в одном и том же романе. Нынче разбежались по противостоящим лагерям – Ода ушла к либералам и прославляет постмодерн, Ада пишет для почвенников о пользе традиций. Для одной Иван Ильин – жупел, для другой – знамя. Живут они в двухкомнатной, доставшейся от родителей, хрущобе, едва ли не последней во всем Перовском районе. Иногда на скромный гонорар покупают дешёвое вино, поют комсомольские песни, а потом дерутся, не достигнув консенсуса по поводу очередного романа очередного гения.

Мелькал в толпе ставший модным театральный режиссер, который когда-то поставил «Повесть о настоящем человеке» с песнями и плясками. Его вызвали куда надо и вставили фитиль: почему это у вас врачи, отрезая ноги летчику-герою, орут фронтовые песни? Я так вижу, сказал режиссёр. Тогда надень очки, сказали ему. Не позволим превращать трагедию народа в пошлый фарс! Эта история в устах режиссёра постепенно обрастала все новыми деталями и в наши времена уже звучала как повесть о героическом противостоянии диссидента-творца тупой тоталитарной системе.

Что ни говори, а талантливы у нас мастера культуры, чёрт возьми!

 Конечно же, не обошлось здесь и без титана мысли Понукаева. Он стоял в самом центре фойе, чуть-чуть поворачиваясь на приветствия и поклоны в приступе ситуативного нарциссизма, и напоминал если не земную ось, то уж пуп земли наверняка. Жирный такой пуп. Заметил я несколько культуртрегеров, которые иногда мелькали на телеэкране – сеяли по мере сил разумное, доброе, вечное, бухтели о святой Руси и святорусских традициях. Бухтели, не представляя, какой Иван за каким царствовал, и что в одно и то же время существовало три разных Руси. Один телевизионный сеятель запомнился утверждением: уровень духовной культуры определяется уровнем культуры материальной. Проще сказать – сытостью творца. Перестали его, болезного, кормить и одевать сограждане, привечать царь и бояре, да ещё, не дай, Господи, бросили в застенки вытрезвителя – тут уровень отечественной поэзии в частности и культуры вообще резко снижается. Как вода в сливном бачке.

Переминалась на кривых ногах в высоких красных сапогах телеведущая молодежных программ, белобрысая героиня светских скандалов и богемных топтушек – с безвольно распущенными губами и взглядом загипнотизированной курицы. На телеэкране я видел её лишь однажды – она несла банальности, с трудом складывая слова в предложения.  Кто и за какие заслуги произвел эту бледную моль в персоны и зачем она пришла на вечер, осталось за кадром.

Вращался в толпе толстый писатель, недавно получивший премию мыловаренной компании за роман, где со смаком рассказывалось, какие именно места и как часто намывает фирменным мылом герой произведения. Премия компании была альтернативной Государственной, и теперь писатель мог на такие деньги купить хоть вагон замечательного мыла. Что ему, вообще-то, и не мешало бы сделать... Писатель был известен как гроза всяческих застолий – он безостановочно жрал, пил, пачкая кремом и соусом вислые тараканьи усы, и после него на столах оставалось голое, как выжженная земля, пространство. В бытность журналистом, я часто встречал на разных культурных мероприятиях этого писателя, тоже подвизавшегося в печати. Из-за него и перестал оставаться на фуршеты. Ну да ладно, кто из нас не без греха! Были когда-то и мы едоками.

Обнаружил я в фойе автора занудных повестушек, которые издатели представляли читателям как философскую прозу. Философ походил на тощую гусеницу – согбённый в виде вопросительного знака позвоночник и крохотная головка с редкими волосёнками и выпученными глазами. От настоящей гусеницы его отличал только наряд: дорогой безвкусный костюм с галстуком-бабочкой. Казалось, бабочка душила философа, и оттого немигающие глаза его выпучивались ещё больше. Его почему-то постоянно приглашали на телевизионные посиделки в числе политических экспертов. Свою точку зрения он обычно начинал высказывать змеиным шепотом, а заканчивал – высоким кликушеским визгом, не слушая ни оппонентов, ни ведущих программы. Философ меня насторожил – только скандала и не хватало Платону...

Кончились времена великих негодяев и наступили времена мелких бездарей. Их представляют толпе в качестве кумиров. Тот, кто делает из бездарей кумиров, почему-то думает, что толпа сплошь состоит из вуайеристов, импотентов и дураков. А может, так и есть? Эпоха Вырождения. Мы рождены, чтоб сказку сделать пылью...

Мелькнуло несколько знакомых, которые поинтересовались моими делами. Ну... здоровье ни к чёрту, работы выше крыши, начальство злобствует. Врагам надо докладывать, что у тебя всё замечательно, а хорошим знакомым и друзьям полагается плакаться в жилетку и не делиться успехами, чтобы друзья не стали врагами...

Пришел Сухов, давний работодатель Платона и мой приятель. Мы с ним познакомились в командировках, когда я работал в «Советской культуре», а Сухов – в «Литературной газете». Внешне мы очень похожи – упитанные, седые и очкастые. Только Сухов не носит бороду и меньше пьёт. Но больше матерится. Мы и характерами похожи, оттого и приятельствуем. При всей своей мягкости и деликатности, Сухов может сорваться, наорать и даже в голову запустить тем, что под руку подвернётся. Потом он кается и страдает.

– Почему не бреешься, ёшкин кот? – спросил Сухов.

– Потому что за это не платят.

– Да, Паша... Невидимая рука рынка, как понимаю, крепко ухватила тебя за яйца.

– Тише, Слава! Кругом дамы.

– Знаем мы этих... Дам – не дам и дам, но не вам.

Мы немного потрепались о политике. Сухов доложил, что в новой Думе решено образовать две фракции: «Наш дом – дурдом» и «Наш дом – тюрьма». А потом принялся серьёзно уверять, что принято решение об учреждении ордена «За сугубые услуги». Я, кстати, похвастал секретарским значком Союза писателей СССР, который приготовил для подарка Королёву.

Осторожно, помигивая слабыми глазами под сильными линзами, прихромал на торжество совсем ссохшийся – лопатки торчали под пиджаком, как сложенные крылья, – бывший главный редактор журнала «Музейное дело». Мы обнялись и немножко повспоминали подвал на Абельмановской и громкое чтение первого романа Платоши. А тут и Гоша Манилин к нам присоединился – бывший активный автор журнала и наш верный собутыльник.

Ровно в шесть вечера в центр фойе встал Кеша Говорунин, бессменный распорядитель всевозможных мероприятий в Доме писателей. Лучше всего ему удавались творческие вечера и похороны. Кеша отличался тем, что всё в нем было немножко недоделано, если его сравнивать со среднестатистическим гражданином. Головку пятьдесят первого или пятьдесят второго размера украшала стрижка, похожая на аккуратный паричок – волосы не совсем рыжие, но и не совсем седые. Лобик его был изборожден лесенкой глубоких морщин. Скорей всего, морщины эти появились не вследствие размышлений о судьбах русской литературы, а от обыкновенных запоров. Носик выглядел как пуговка от кальсон, а глазки – как пуговки от рубашки. Ручки и ножки у Говорунина остались детскими. Шея у него была коротковата, и Кеша, чтобы смотреть нормально, вынужден был постоянно задирать голову. А чтобы это задирание не воспринималось как признак спесивости, Говорунин всем приветливо улыбался. Зато какой голос, какой глубокий бархатный баритон скрывался в этом хилом тельце, едва Кеша открывал рот! Так и хотелось отодвинуть Говорунина в сторону и осмотреться – где это прячется матёрый человечище?

Когда-то Кеша выпустил пару брошюрок с критическими работами – о гуманизме советской литературы. Так и попал в союз писателей. Поговаривали, что он только по должности критик и председатель комиссии, а по призванию – работник славных надзирательных органов. Много лет зная Говорунина, я никогда не верил этим слухам, потому что Кеша время от времени напивался и дебоширил в ресторане Дома писателей, ни в чём не уступая лучшим представителям творческой элиты. «Поднимите мне веки! – ревел в этих случаях Говорунин своим замечательным голосом. – Поднимите веки, и я урою эту бездарь!».

Итак, в центре фойе возник Кеша и задудел на баритоне:

– Прошу внимания, дорогие дамы и господа! Мы все переходим в малый зал. Платон Ильич сейчас прибудет...

Кроме «Белого» актового зала в Доме писателей есть ещё малый – человек на сто, с входом прямо из фойе. Обычно здесь и проводят мероприятия вроде творческих вечеров или презентаций. Не успел народ втянуться в этот узкий полутёмный зал, как прибыл Платон Ильич. Об этом надо рассказать отдельно. Во-первых, он обрядился в белый костюм с белой рубашкой и в кремовые туфли. Да ещё нацепил алый галстук. Словно не наигрался в детстве в пионеров. Во-вторых, под руки Платон держал двух стройных, если не сказать тощих, пиковых дам – тещу Елену Романовну и её глухую сестру Елизавету Романовну. Женщины были в строгих чёрных платьях по щиколотки, с голыми плечами и в длинных бальных перчатках. Сухие змеиные головки украшали высокие причёски в стиле онегинских барышень. Елена Романовна нацепила нитку граната, а Елизавета Романовна – изящные змеевидные клипсы, по виду платиновые. Герцогини, ёшкин кот! Народ, не успевший переместиться в малый зал, почтительно обалдел перед этой красотой. На правах старого знакомого я приложился к мощам Платошиных спутниц и сделал руку бубликом, за которую тут же и ухватилась глухая.

– Вы сегодня просто ослепительны, Елизавета Романовна! – заорал я ей.

– Не надо кричать, Павел Иванович, – сказал она нормальным голосом и свекольно, как обычно в смущении, покраснела.

Я понял, что изящные клипсы – это слуховые аппараты. Наверняка Платон в европах расстарался.

Другой рукой я подцепил бывшего главного редактора нашего журнала, и мы двинулись в зал. Устроились в почётном первом ряду – Елена Романовна, Елизавета Романовна, бывший наш главный редактор, Гоша Манилин и я. Рядом через проход восседали знаменитый кинорежиссёр, художник-академик, Понукаев, маленькая жирная старушка, жгучая брюнетка и мой приятель Сухов. Руины шеи старушка прикрывала пушистым свернувшимся зверьком, которого отличали глаза-бусинки и крохотная злобная мордочка. Не шиншилла и даже не американский тушкан, а наш родной хорёк. Старушка тут же начала пытать Сухова какими-то вопросами, и он посылал мне из-за хорька грустные взгляды. Напротив, за столом президиума уселись виновник торжества, Кеша Говорунин и старичок-колобок – секретарь писательской организации. Ваза с пышным кустом алых роз наполовину закрывала Платошу.

– Итак, – встал Кеша и пощёлкал по микрофону, – мы собрались здесь, чтобы…

Минут пять Кеша излагал душераздирающую историю о скромном бедном мальчике из глубокой, глубже некуда, провинции, о мальчике, который сразу после школы попал в горнило войны, где закалялся душой и телом. И так далее. Горнило Кеше весьма понравилось, и он несколько раз покатал его на языке. После горнила войны мальчик из провинции попал в горнило перестройки. И так далее. По всем горнилам non stop. Пока не докатился до горнила европейской славы. Тут Говорунин выдохся и начал вызывать записавшихся ораторов на крохотную трибунку рядом со столом президиума. Первым почему-то получил слово великий кинорежиссёр. Я покосился на Понукаева. На лице светоча критической мысли недоумение боролось с нетерпением.

Кинорежиссёр с кряхтеньем утвердился за трибункой, пошевелил моржовыми усами и с ходу признался:

– Я не читал книг Платона Ильича. Я вообще люблю классику... Помните, как там у Брюсова: когда меня слишком достают современники, я обращаюсь к классикам и душа моя утешена.

Большинство присутствующих, уверен, ничего подобного у Брюсова не читало, тем более что режиссёр переврал цитату. Однако многие раздумчиво и согласно покивали.

– Но однажды кто-то предложил мне посмотреть роман Платона Ильича...

Я даже знал – кто. Без Льва Давыдовича Стоцкого тут не обошлось.

– Посмотрел, полистал... А потом начал читать!

На лице режиссёра проступило изумление от того, что знает грамоту.

– Начал читать! Не буду долго распространяться о своих впечатлениях. Это дело литературных работников. Я долго подходил к материалу... Вы знаете, я с кондачка к материалу не подхожу.

Ещё минут пять режиссер читал лекцию о своем художественном видении, рассказывал анекдоты о Бергмане и жаловался на товарищей по цеху. Наконец, вспомнил, зачем он вышел к публике:

– Хочу сразу донести до вас, дамы и господа, итог моего прочтения Платона Ильича. Я собираюсь снимать многосерийный фильм по мотивам романа «Вечера со Сталиным». Понятно, название надо менять, и Платон Ильич с этим согласился. Фильм будет называться «Сталин: сумеречная зона». Четыре серии для большого экрана и шестнадцать в телевизионном формате. Сценарий уже готов, финансирование открыто, сейчас идёт подбор актеров. На главную роль приглашен Алексей Недогаров.

Раздались жидкие аплодисменты и шушуканье. Алексей Недогаров, красавец, сердцеед, бретёр в костюмных фильмах и следователь в современных кинопостановках, был похож на Сталина как орловский рысак на ишака. Но кинорежиссёр обладал великим даром убеждения, и я не сомневался, что Недогаров будет играть вождя. Таким образом, у режиссёра складывалась великая кинотроица: Ленин, Александр Второй и Сталин.

Затем слово получил художник-академик. На лице Понукаева нетерпение начало бороться с раздражением. А художник прислонил к ноге большой свёрток из бумаги, уютно лёг впалой грудью на трибунку, распушил бабочку, присунулся поближе к микрофону и завёл сагу о том, как он в молодости, во время творческого чёса по провинции, портретировал областного партийного чиновника. По рядам прокатился долгий тоскливый вздох. Академик его не услышал. В подробностях, понятных, наверное, только мне, он поведал, как долго ему не удавалось изобразить рот чиновника. По себе знаю, это самая трудная для исполнения деталь портрета. Отчаявшись, художник попросил чиновника спеть, что ли – чтобы получше рассмотреть рот. Я руководитель, а не певец, сказал партийный деятель и выгнал живописца к чёртовой матери из кабинета, где проходил священный процесс перенесения бессмертных черт на полотно.

– Ну и где теперь этот деятель? – мстительно спросил у присутствующих художник и мелко посмеялся. – Пришла пора других персон, которые по праву являются лучшими представителями нашего народа. Творчество Платона Ильича перевернуло многие мои представления, а их вбивали, сами знаете, какие титаны... Я переживаю вторую творческую молодость, благодаря замечательным книгам нашего юбиляра.

Тут он взял свёрток, раздербанил бумагу и торжественно вознёс над головой небольшое полотно в тонкой раме из багета. Зал замер. И было от чего – академик демонстрировал погрудный портрет Платоши Королёва. Писатель был изображен в костюме Гамлета, с черепом бедного Йорика. Быть иль не быть... Только вместо берета с пером на Платошиной голове сидело жёлтое «афганское» кепи с отворотами, а из-за плеча, украшенного чёрными буфами, выглядывало дуло калаша. Смелое смысловое решение, что и говорить... Продемонстрировав портрет, академик оборотился к президиуму. Платоша вылез из-за розового куста, принял подарок и облобызался с художником. После чего академик живописи величаво поплыл на выход. За ним, почему-то пригнувшись, отвалил и великий режиссёр. У великих своё расписание жизни...

Слово дали Сухову. На лице Понукаева раздражение начало битву с негодованием, причем негодование быстро победило.

– А почему... – горячо забормотал Понукаев, вскакивая и обращаясь не к президиуму, а к залу. – Я записался первым! Обратите внимание – первым!

– Успокойтесь, Федор Аркадьевич! – сказал Говорунин. – Не будем так возбужденно дискутировать о приоритетах. Вы выступаете сразу за товарищем...

Сухов начал что-то говорить об эстетике проступающей реальности в сочинениях Платона Ильича, но тут в середине зала поднялся тот самый творец-нахлебник, призывавший судить художника по уровню насыщения:

– Представьтесь, господин хороший! – крикнул он. – Я-то вас хорошо знаю, а вот остальная публика, как говорится, не имеет чести.

– Я вас, увы, тоже хорошо знаю, товарищ дорогой, что и мне не добавляет чести, – огрызнулся Сухов. – И если публике действительно интересно, то позвольте представиться: член союза писателей, союза журналистов и коллега Платона Ильича по работе в печати.

– Всё понятно? – ухмыльнулся в зал поэт. – Публицист в штатском. Я слышал, вы работаете теперь на Государственную Думу, издаёте какие-то журнальчики?

– Есть такой грех, – сознался Сухов. – Действительно работаю, тружусь, знаете ли. Зарабатываю некоторые средства к существованию и поэтому не выпрашиваю у властей инвестиций на опохмелку.

В публике засмеялись, поэт побагровел. Он что-то выкрикнул, но с двух сторон был усажен за фалды сестрами-критикессами Хлюстаковыми. Критикесс тоже принялись хватать за руки. Я понял, что назревает скандал, назревает ещё до выступления философа, завсегданца политических телепосиделок, и посмотрел в президиум. Кеша безмятежно улыбался, а писательский секретарь, старичок-колобок, чертил рожицы на листке бумаги. Творец-нахлебник, видать крепко задел Сухова, и поэтому, скоренько расправившись с проступающей реальностью в произведениях Королёва, публицист перешел к писательской культуре. Не упоминая имен, посетовал на элементарную безграмотность в текстах, незнание писателями родной истории и современных реалий, рабское копирование образцов, плохую начитанность. Поэт-иждивенец прожигал его взглядом, полным ненависти, не без причины принимая каждое слово на свой счёт. В конце концов он вырвался из цепких лапок близняшек Хлюстаковых и завопил в полный голос:

– Не надо ликбеза, господин публицист! Мы тут тоже кое-что понимаем в теории литературы. Вы лучше скажите, как с эстетической колокольни выглядит слово «жопа» в произведениях юбиляра? В одном романе я насчитал двадцать восемь таких слов!

– Безобразие! – сказала старушка с хорьком.

Теперь поэт разозлил Сухова по-настоящему, и он немного помолчал, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, потому что творец-иждивенец сознательно шёл на скандал.

– Надеюсь, теперь вы понимаете, – сказал Сухов в зал, – почему у нас такая поэзия и такие поэты. Выше жопы прыгнуть не могут... И на этом удручающем фоне Платон Королёв – луч света в тёмном царстве. Ваш выход, Павел Иванович!

Я достал золотой-серебряный секретарский значок Союза писателей СССР и показал его народу. А потом приколол растроганному Королёву на лацкан его белого пиджака. У Понукаева алчно вспыхнули глаза, и критик ностальгически всхлипнул – не успел Федор Аркадьевич дослужиться до заветного значка.

Он тут же вскочил и едва не сбил Сухова с ног, прорываясь на трибуну.

– Это всё замечательно! – заверещал критик, брызгая слюной в микрофон. – Луч света в тёмном царстве – замечательно! Хотя скромность ещё никому не вредила.

И покатил. Конечно, мол, хорошо, что господин Королёв знает экзистенциалистов, Кафку и Канта. Но неплохо бы знать и отечественные традиции. А что у нас в отечественных традициях? Скромность и целомудрие! Целомудрие и скромность! Гоголь и Щедрин переворачиваются в гробах, читая заполненные матом страницы господина Королёва. Даже Маяковский, почитавший себя хулиганом, не решился бы эпатировать читателя постельными сценами, которыми полны романы господина Королёва. Поэтому господину Королёву не надо потакать развратным вкусам западной публики, а надо ориентироваться на вкусы нашего читателя, привыкшего к целомудренной сдержанности великой русской литературы. И если господин Королёв не будет идти на поводу у разных господ журналистов, а прислушается к мнению не самых последних представителей русской критической мысли, если наберётся мужества беспристрастно посмотреть на собственное творчество, то мы ещё получим действительно хорошего писателя. Он молод и у него всё впереди.

Понукаев пошёл на место в тишине. Теперь на его лице чувство глубокого удовлетворения боролось с чувством законной гордости. Пока он садился, чувства слились в братских объятиях. А трибуну тем временем оккупировал поэт-иждивенец. Не спуская с Сухова злобного взгляда, он сказал:

– Позвольте аллаверды уважаемому Федору Аркадьевичу.  Я поэт и буду говорить кратко...

Раскованно-рискованное слово
У нашего Платона Королёва.
Однако надо быть к себе построже.
Платон мне друг, но истина дороже!

Задние ряды выдали аплодисменты.

Платон сказал Кеше якобы на ухо, но достаточно громко, так что услышала половина зала:

– Я тоже немного поэт... Таких друзей – за хер да в музей!

Иждивенец побагровел и забулькал.

– Спасибо, – сказал ему Говорунин. – Садитесь, пожалуйста!

Иждивенец не сдавался.

– Безобразие! – сказал хорек на шее старушки.

– Вам помочь? – привстал Гоша Манилин и потянулся к трибуне.

С другой стороны поднялся Сухов с красноречивой ухмылкой.

– Жандармы! – взвыл поэт.

Но перед угрозой грубого физического воздействия трибуну очистил. Не шуми ты, вошь, смелым голосом... Обстановка в зале явно накалялась: Хлюстаковы сорвались с места и пересели поближе к президиуму, кого-то уже выталкивали в дверь, кто-то наперебой требовал слова и стучал ногами в пол. Платон заиграл желваками.

Наконец-то, оправдывая мои худшие опасения, поднялся философ-гусеница.

– Вы не находите, что ваши романы разрушают нравственные ценности народа? – прошипел он, улучив минуту относительной тишины.

– Не нахожу, – отрезал Платон.

– Почему? – повысил голос философ.

– Потому что у нас разные представления о нравственных ценностях. Да и о народе тоже.

– Вы боитесь правды! – завизжал философ.

– Я боюсь бессмысленных, а потому бесплодных, дискуссий. Особенно, когда говорят от имени народа, который говорящего на это не уполномочивал.

– Боитесь правды! – забился в торжествующей истерике Платошин оппонент. – Все знают, что эстонский народ тяжело пострадал от советской оккупации. Когда я был в Эстонии...

На лицах большинства присутствующих отразилось общее чувство легкой пришибленности: причём тут Эстония – где имение, а где наводнение? Зато на лице критика Понукаева осталось только чувство глубокого удовлетворения: творческий вечер явно переходил в фазу его сценария. Но тут Кеша Говорунин явил чудеса протокольной мудрости – не зря ему поручали вести мероприятия в свободолюбивом писательском доме.

– Господа! – перекрыл он визг философа. – Господа! Позвольте зачитать один документ...

Шум немного стих, даже гусеница верещала вполне терпимо. Кеша показал бланк телеграммы с широкой красной полосой, нажал на обертоны и зачитал:

– Дом писателей, президиум творческого вечера Платона Королёва. С чувством благодарности за ваше высокое служение русскому слову в непростое время испытаний, передаю привет всему писательскому сообществу. Вы, мастера пера, стоите на страже завоеваний великой русской литературы, продолжаете её славные традиции, показываете всему миру силу духа нашего человека. Сердечно поздравляю Вас, уважаемый Платон Ильич, с годовщиной активного служения российской культуре. Ваши произведения завоевали симпатии читателей России и многих стран Европы, показали, что в нашей стране не перевелись большие и самобытные таланты. Желаю крепкого здоровья и новых книг! Большой привет Вашим родным, друзьям и коллегам. Президент Российской Федерации...

Довольно короткую фамилию президента Кеша, тем не менее, умудрился прочитать по складам.

Философ сглотнул и заткнулся. А Понукаев сразу усох, как проколотый шарик. Я вспомнил, что в администрации президента работает хороший знакомец Льва Давыдовича – не то соученик по Литинституту, не то родственник. Не на первых ролях, но и не на последних – составляет именно такие президентские послания.  Ай да Стоцкий, ай да Нострадам...

– Давайте, все-таки, проявим уважение друг к другу, поговорим как профессионалы, – сказал Говорунин в почтительной тишине. – Инесса Павловна, вы не хотите выступить?

Старушка успокоила хорька и пошла к трибуне. Вечер покатился академически пристойно. Инесса Павловна отдала должное интеллектуальной глубине романов Платоши. Ода Петрова поведала о русской традиции построения фразы в творчестве Королёва, Ада Иванова рассказала о параллелях с готическим романом, намекнув, что Платоша – реинкарнация самого Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Выступило ещё несколько молодых и борзых товарищей, для которых любое появление на подобных мероприятиях было возможностью хоть как-то заявить о своем скромном существовании.

– В романе «Германия, Германия», – сказал один борзой, – вы очень сочувственно относитесь к немцам, Платон Ильич. Это по соображениям политкорректности?

– Я очень сочувственно отношусь и к русским, – сказал Платон. – По гуманитарным соображениям...

Другой борзой юноша обнаглел до того, что, заикаясь от собственной смелости, предположил: переизбыток сакраментального слова в романах Платона Ильича может сигнализировать о латентном гомосексуальном тренде.

– Дать по роже? – зычно спросил Гоша Манилин.

– У нас свобода мнений, – тонко улыбнулся Говорунин.

– Ладно, – легко согласился Гоша. – Тогда подожду...

Блондинка в красных сапогах спросила, словно спросонья:

– А вот... про закон о языке... скажите что-нибудь...

– А что сказать? – усмехнулся Платон. – Вполне безобидный документ. У нас есть куча законов, которые стоят на страже материальных интересов государства – и они не работают. Поэтому закон о языке, как закон о защите каких-то гуманитарных интересов, не будет работать тем более.

Наконец выступил старичок-колобок, подчеркнув, что писательская организация присоединяется к тёплым словам в адрес Платона Ильича и надеется, что он учтёт дружеские критические замечания.

Говорунин предоставил слово Платону. Передаю его так, как записал по памяти на следующий день. Выступал наш писатель весьма сдержанно, но шрам на виске полыхал рубином.

– Спасибо за высокую оценку моего скромного труда. Хотя три десятка романов, изданных и переизданных во всех крупнейших издательствах Европы, – ещё не повод задирать нос. Тут уважаемый Федор Аркадьевич Понукаев, как всегда, прав. Меня потрясла глубокая осведомлённость присутствующих во всех перипетиях моих книг. Значит, читаете. Спасибо! Я расцениваю это как ваш личный моральный подвиг, хорошо зная, что вы не читаете друг друга.

 Теперь о чрезмерном употреблении сакраментального слова в моих текстах. Здесь уже намекали, что приверженность к этому слову, если рассматривать её с фрейдистских позиций, вполне может сигнализировать о подсознательном гомосексуальном тренде. Насчет Фрейда все верно, господа. Но никаких трендов! Дело в том, что все мы давно и прочно сидим в одной жопе, которая называется нашей великой Родиной. И осознание этого сидения подспудно водит моим пером, которое и выписывает сакраментальное слово.

Некоторые коллеги упрекали меня в недостатке патриотизма, в пренебрежении традициями и даже в забвении великого исторического опыта. Помилуйте, господа хорошие и товарищи дорогие! Какие традиции и какой исторический опыт могут быть у ж..пы, пусть и самой большой в солнечной системе? Какие патриотические чувства можно испытывать, сидя в ней?

Будем надеяться, что рано или поздно мы покинем это убежище разума и начнём строить новую великую страну. На этой оптимистической ноте позвольте завершить обсуждение моей персоны. Благодарю за тёплые слова и товарищескую критику. Я её обязательно учту. А теперь приглашаю всех в нижний буфет...

Народ с воодушевлением зарукоплескал и поломился из зала на свободу. На выходе две добрые тётеньки вручали всем экземпляры романа «Вечера со Сталиным», подписанные Платоном. Говорунин встал в дверях и принялся отлавливать людей.

– Задержитесь, – шептал он как заговорщик.

Задержанных набралось десятка полтора, в том числе бывший главный нашего журнала, пиковые дамы Романовны, Сухов, Гоша Манилин, сестры Хлюстаковы и ваш покорный слуга.

– Прошу проследовать в ресторан, – сказал нам Говорунин и торжественно двинулся во главе процессии – ему не хватало только жезла тамбурмажора.

– Я скоро к вам присоединюсь, – сказал Платон избранному обществу. – Мне надо побыть с моим народом.

– Возьми меня с собой, – попросил я.

– И меня! – заканючил Гоша.

– Я бы тоже прогулялся к твоему народу, – сказал Сухов. – Интересно сравнить его с моим...

Когда-то писатели могли пить водку в любом ресторане Дома писателей, в двух буфетах и кафе. Теперь им оставили только нижний буфет, а в остальных помещениях общепита гуляла сторонняя денежная публика. Нижний буфет расположен в подвале под большим актовым залом. Потолок подпёрт двумя толстыми колоннами, здесь нет окон, зато хороший выбор напитков и закусок. Некоторые мастера пера тут и живут – пьют, едят, читают, спят и даже пишут.

В нижнем буфете народ уже основательно устраивался: раскладывал по тарелкам бутерброды с красной рыбкой, салатики и холодец, наполнял стаканы. Мы с Гошей и Суховым тоже прихватили по бутерброду, по дозе коньяка и приткнулись у колонны, дожидаясь, пока Ильич пообщается со своим народом. Королёв чокнулся с Понукаевым, не побрезговал прислониться к стаканам поэта-дебошира и прозаика, мыльного лауреата. Сухов плеснул себе в коньяк пепси-колы, выжал дольку лимона и бросил маслину.

– Ты зачем продукт переводишь? – возмутился я.

– Это коктейль «Слеза либерала», – объяснил приятель.

Через десять минут под низкими сводами высокого собрания повис дым коромыслом и тот невнятный грозный рокот, который в театре создают за кулисами при батальных сценах. Народ поймал свой градус, и виновник торжества мог с чистой совестью отправляться в ресторан – к избранным.

Так бескровно закончился великий день единения Платона Королёва с писательской общественностью столицы.

– Как тебе вечер понравился? – спросил Платон уже в машине, когда нас, почётных гостей, Селиванов развозил по домам.

– Ну, не знаю, – вздохнул я. – Вечер прошёл по нормальной схеме, народ остался доволен. Однако я так и не понял, зачем тебе понадобилось унижаться... Зачем пригласил эту... кошечку в красных сапогах? Захотелось уютной домашней славы – в тапочках и с кульком семечек?

– Не поверишь – захотелось. Да, захотелось, Павел Иванович! У кошечки в сапогах, чтоб ты знал, папа – депутат, а у мамы большое издательство. Не все же только завидуют, как дурак Понукаев... Многие меня просто не знают. А я хочу, чтобы знали, чтобы читали. Лучше пусть ругают по-русски, чем хвалят по-немецки.

– Мужчина, не желаете садомазо?

– Да ну тебя, Павел Иванович! Ты и трезвый со своими шуточками, прямо скажем, не подарок... А уж пьяный!

Попрощались мы у моего дома довольно прохладно. Потом я Платона долго не видел. А теперь жалею, что расстались тогда именно так...

Комментариев:

Вверх

Вверх