СИЛА СУКАЧЕВСКИХ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЙ Многоуважаемый Вячеслав Викторович!.. В. Сукачев, «Свидание у реки», избранные рассказы, Хабаровск 2005 г. «Папаня» (1989) – коротко, словно вскользь, в меру желчно об отношениях пасынка с отчимом. Кажется, меж людьми непреодолимая насмерть драма, но что-то в повествовании не даёт окончательно увидеть в персонажах распад и гибель. Какие-то неуловимые нотки сквозят меж строк, оставляя читателю понимать явное нежелание автора рвануть вконец, в кровь узы, связывающие некогда этих двух родственников, словно они оба дороги писателю каждый по-своему. Потому-то в конце так неопределённо кому-то грозит в обезумевший холодный мир Анатолий Васильевич, скорее всего именно в этом мире всё-таки усматривая причины людской неустроенности, трагедий и драм. Мне самому не понаслышке знакомы такие отношения. И проблема неродных отцов-отчимов, поставленная пред обществом после Великой Отечественной войны, так и не получила своего должного освещения в литературе, за исключением может быть двух-трёх работ, включая и опыты в кинематографе. В отношениях к отчиму всегда есть чувство неприязни, холодное, выношенное подспудно необъяснимой обидой на весь белый свет, но есть и любовь, уважение, обязательный сознательный долг за то, что, старший так или иначе, тащил постылый, по сути, не свой тяжкий воз. Рассказ цепляет за больное место и заставляет размышлять о людских отношениях вообще. Субъективно ощущение влияния чеховских опытов. Может быть, это от размеров рассказов?.. «Никто не смеялся» (1976) – по сюжету незамысловато, начало «производственное», но выходит на мужичий трёп «о бабах». Подкупает язык – смачно, но выдержанно, чисто, с достоинством. В конце намёк из нравственных основ. Хорошо. «Галкин день» (1987) – недурственная весенняя картинка в начале, (разве только вкрадывается сомнение в сроки цветения черёмухи, сирени и «кучерявости помидорной» одновременно?..). Проникаешься авторским настроением, переданным, казалось бы, обычными словами – «…к обеду день испортился, занедужил», облака, ветер, столб пыли, «стало зябко и неуютно». Есть что-то в их строе, череде звуков такое, что захватывает читательское воображение и заставляет принимать без сомнения образы – «сцеживался свет», «день занедужил», «ветер стружил воду на реке», «телефон запопискивал», «ветер шпарил босиком по самой стремнине реки». «Чудо-юдо, сладкий сок» (1973) – это проза из совершенно другой жизни, теперь ужу забытой-перезабытой. Сегодня строится множество храмов, церковь набирает силу, народ бросился размашисто креститься и вовсю жечь свечи, а вот души опустели, или заполнены грубо-материалистическим набором потребительства и стяжательства. А тогда наперекор воинствующему атеизму храмы вздымались в душах простых людей. И писатели видели это. Вот их слово остаётся дорогим и близким, как родня из далёкого детства, чистая, с деревенским говором, с запахами оттуда. Простые люди, простая жизнь – и храмы в душах… «Люстра» (1991) – скупо, отрывочно, вот-вот слово сорвётся на «феню», оттого, может быть, кажется мелковатой тема. («…мышцы упруго спружинили…» – тавтологично как-то). «…неопределённый отрезок времени, когда не поймёшь сумрак это или нет. Именно в это время как-то особенно неуютно и сиро на душе. Когда запросто отдают магазины и конторы, реки и моря, земли, народы и даже целые государства…». Дочитывая рассказ, понимаешь, как автору трудно сдерживать наболевшее, как не хватает ему воздуха и сил вернуться в свою родную лирическую прозу. Потому так краток он и скуп на слово: жалеет он его для своих современных героев. Хрен им, а не Слово, так обойдутся, пусть довольствуются порнушками с телека… «Пылесос» (1991) – несколько минорная история ни о чём и в то же самое время о многом. О наших последних советских временах, о безмужних девчонках, о родном заводе, о «несунах», о…, словом, грустная история. Или, может быть, это я так грустил сам, будучи пуст до икоты, и поддавшись ностальгии по чистой неиспорченной ещё городом юности своей. У писателя получилось зацепить-таки… История датирована девяносто первым годом, но вероятнее всего автор также «витал» тогда в советских семидесятых… «Спутница по июньской ночи» (1981) – «…глядя на него детски-порочными круглыми глазами» – несколько надуманно и наверно сомнительно по смыслу. Фраза через главу повторяется, как и «малиновые подголоски в её голосе» (нет сомнения, если так говорят о колоколах, но вот о женском голосе?..). «Шведы приехали» (1991) – скучная прелюдия, полублатной сленг (автор зря подстраивается под такого читателя), сплошная прямая речь, диалоги, реплики – всё на «фене». Это всё начинающие бизнесмены из бывшей комсомолии. (Признаюсь, я счастливым образом избежал близкого знакомства с этим «сословием», потому плохо знаю о нём). Прочитав, грустил – авторская неприязнь передалась, и почему-то ругал его за то, что слово своё растратил на эти «рожи». Эх, Рассеюшка… «Придворные люди» (1983) – приличная лирика: «осиновые закаты, обугленные осенью листья, потяжелела на взгляд вода, оттенки свинца, высокое небо, пронзительно-синее, звонкое, рубиновым костром догорала калина, плескалась мутная вода, нещедрое солнце, предзакатное светило, мягкий полог ночи…». «Уроки жизни» (1985) – память из школьных лет удивительным образом приходит в сегодняшнюю жизнь и пленит, чарует картинками: «ветер забрался в солому, снежные пушинки, горластая ворона, солнце сквозь снежную мглу, снежные кляксы над вершинами деревьев, берёза со старой морщинистой кожей, играющие в прятки муравьи…». Словцо из того времени – «она ещё долго разоряется…» (о матери), т.е. отчитывает сына. «На кухне пьянка, хмельной громкий говор отца, подвыпившая мать, к утру храп на полу под овчиной, мать с похмелья» – грустная, если не сказать гнусная картина, но следом: «печь на кухне, берёзовые поленья, белое пламя облизывает дрова, большой зелёный чайник…, звезды, прокалённые за ночь морозом, бесконечные снежные поля и заглядывающее в школьный класс солнце…» – и отпускает душу тоска, приходит умиротворение и понимание огромности мира, его важности и обязательной правильности, которые так важно и должно ещё понять. В том сила сукачёвских противопоставлений…
Николай ТЕРТЫШНЫЙ |
Вячеслав СУКАЧЁВ (1945-2024)
Замуж за хорошего человека Замуж за хорошего человека 1. В самом конце апреля неожиданно ударили заморозки. Светлая дымка инея полегла на поля и пашни, придавила, обожгла молодую зелень, и выстывающая за ночь земля тяжело парила с восходом солнца. Присмирела, охолодала и проснувшаяся было тайга. В такую-то вот сиротскую пору и нагрянула к Поле Виноградовой нежданная весть: Калмыковы засылают сватов. В первую минуту она обомлела и в растерянности схватилась было собирать бельё в стирку, но тут же опамятовала и зашлась долгим, неискренним смехом. Тётка Татьяна, принёсшая эту новость, с неодобрением смотрела на свою племянницу и подозрительно поджимала губы. Поля отсмеялась, сникла и грустно посмотрела в окно. Большой куст черёмухи, ломившийся из палисадника, взъерошенно отмахивался голыми ветвями от низового ветра. Черёмуха была её ровесницей и заканчивала свой двадцать четвёртый год на земле. – Они что там, с ума посходили, – устало спросила Поля. – А я почем знаю. Нюрка-Колокольчик с утра по всему селу заливается. Для неё теперь раздолье язык-то вострить. Да и ты… – Что – я? – Поля отошла от окна и посмотрела на тётку Татьяну. – А то… С какой такой стати дело до сватовства дошло? Ты, ведь не девочка, а он не мужик. Ведь скоко времени у тебя под окном промышлял, аи не видела? – Видела. – Ну так что? – Ладно, – Поля отмахнулась, – спрашивать все горазды, а отвечать некому. Ладно, – ещё раз повторила она и нахмурилась, – я сама с ним поговорю. – Господи, – вздохнула тётка Татьяна, – жизнь-то ноне пошла. Скоро из пелёнок – да и под венец. А и Колька: велик, да глуп, что Ананьин внук… Ну, пошла я. Седни парники буду закладывать. 2. У свёртка на нефтебазу Полю повстречала Нюрка-Колокольчик. – Матушки мои, это кого же я вижу! Полинушка, да тебя и не узнать: цветик цветиком, скусная да сладкая, как огурчик, гладкая. Вот же как запавилась, заневестилась, Полюшка-Полина, ягодка-рябина. Ты вроде как на работу собралась али дома упеклась? – Что, понесло? – язвительно спросила Поля. – Сырой воды перепила? – Ой, Полюшка-Полинка, млада тополинка, – погрозила пальцем Нюрка-Колокольчик, – какого парня ухороводила! Спорить с Нюркой-Колокольчиком было бесполезно, и потому Поля молча обошла её и заспешила к себе в конторку, возле которой уже ждали её несколько бензовозов из города. Приняв топливо и расписавшись в накладных документах, Поля взялась подсчитывать декадный расход горюче-смазочных материалов. Но как бы она ни отвлекалась, как ни занимала себя делом, Колькино сватовство не шло из головы. Всего ожидала Поля, самых замысловатых выкрутасов, но чтобы до такого додуматься… «Ну, подожди, – почти зло думала она,– ты у меня посватаешься. Ты до-олго будешь помнить это сватовство. Женишок сыскался, радость запечная. Если я с тобой жалеючи, по-доброму, так ты уже и вообразил. Теперь разговоров – в век не отмоешься. И занесло же тебя сюда, обормота, что в городе не сиделось?» Так думала Поля, а между тем припомнилось ей, как впервые она заметила этого самого Кольку, приехавшего на каникулы домой. Конечно, видела она его и раньше, среди прочих ребят, видела, как поднимались и взрослели они, как начинали хороводиться по вечерам, ломким басом наполняя улицу, но, как говорила Нюрка-Колокольчик, ноль признанья, два – – вниманья. А вот прошлым летом… Прошлым летом столкнулись они в дверях магазина: она влево – Колька влево, она вправо – и он туда же. Потом встали нос к носу и ни с места. И вот тут-то Поля увидела Колькины глаза: смотрел он вроде бы испуганно, торопился растерянный взгляд отвести и всё не отводил, постепенно влажнея зрачками и боясь смигнуть её отражение в них. И в этот момент Поля сердито сказала: – Ну, чего под ногами-то путаешься? Смотри, стенку завалишь. С этого и пошло. Вечером, уже в постели, вдруг припомнился ей Колька, вытянувшийся у стены. Проснулась утром – Колькины перепуганные и неотступные глаза. Тут и сама напугалась, но ещё считала, что всё обойдётся, забудется. Дальше – больше: захотелось ещё раз увидеть его, просто так, из любопытства – что там с его испуганными глазами? Увидела. Приехал на мотоцикле заправляться. Теперь уже не просто смотрела, с опаской вглядывалась, почти раздражённо, но пристально. Ничего особенного вроде бы: обыкновенные серые глаза, пушок на щеках, тонкая шея – семнадцать лет парню. А ей-то двадцать третий пошёл. Поймала себя на этом подсчёте и уже всерьёз всполошилась. Спросила его с раздражением: – Ты что же, учишься или нет – всё лето дома? – Каникулы, – смущённо ответил Колька. – Кем будешь-то после техникума? – Механиком. – Механиков ноне развелось, – усмехнулась она, – ещё молоко на губах не просохнет, а они уже в механики норо… Колька резко ударил заводной рычаг и уехал. – Ишь ты, – удивилась Поля, – с характером. Недели две она Кольку не видела. Вроде бы успокоилась и мыслями от него отошла. Её даже забавляло то, что на заправку младший Колькин брат приезжал. Но вот минуло две недели, и она забеспокоилась – Колька как в воду канул. Было упрекнула себя за это беспокойство, но тут же и оправдание нашла: обидела парня, нехорошо получилось. Так вот, с обманом в сердце, у Колькиного брата и поинтересовалась: – Что, Дениска, брат в город уехал? – Не-е, – ответил белобрысый Дениска, протирая тряпочкой бак, – гараж с папкой строят. Скоро машину будем покупать. – Ну-у! – притворно удивилась она. – А тебе не рано на мотоцикле ездить? Дениска нахмурился (вот же братики уродились), ничего не ответил и покатил мотоцикл от заправки. Увидела она Кольку уже перед самым его отъездом, в клубе. После кино были танцы, она кружилась с Василием Баяновым и вдруг заметила долговязую Колькину фигуру в фойе. Стоял Колька в фойе и смотрел на неё вполприщур, внимательно смотрел, пристально. И Поля неожиданно смутилась, отстранила притиснувшегося к ней Василия, а вскоре и с круга сошла. Минут через десять украдкой глянула в фойе – Кольки не было. Пожаловалась на духоту и вышла на улицу – Кольки не было. «Вот же чума болотная, – сердито подумала о нём, – приревновал, что ли?» После танцев Васька Баянов увязался провожать. Шла с ним и чувствовала – втроём идут. У перекрёстка сказала Василию: – Тут я сама дойду. – Поль, чего ты? – удивился Василий. – Сказала – сама! – рассердилась она и заспешила по своей улице. Долго сидела на скамеечке возле дома. Мимо прошли ребята с гитарой. Поля напряглась – Колькин голос слушала, но его не было… Вновь объявился Колька под Новый год. За четыре месяца она приутихла памятью о нём и собиралась совсем забыть. Но Колька не забывался. Хоть портрет с него рисуй, так живо перед глазами стоял, с пушком на щеках и тонкой шеей. За четыре месяца Поля родила себя заново и научила терпению, которого недоставало, ей в прежней жизни. В прежней жизни она бывала тороплива и потому сделала много ошибок, и теперь не хотела повторять их снова. Колька приехал возмужавшим, с чисто выбритыми щеками и задумчивостью в глазах. Правда, сквозь эту задумчивость ещё пробивалась прежняя робость, но уже так – чуть-чуть пробивалась. – Ну как, механик, учишься? – скрывая себя за насмешливостью, спросила Поля. – Учусь, – почти бойко ответил он и в свою очередь спросил: – А ты замуж не вышла? – Не вышла, Коля, – вздохнула Полина. – Тебя дожидаюсь. – А как же Василии Баянов? – напрягся Колька, не выдержал игры и этим сильно обрадовал Полю. – Да никак… – Пошли в лес? – неожиданно предложил Колька. – Это ещё зачем? – удивилась Полина. – А просто так. Ночь вон какая… В городе до леса далеко, а здесь – рядом. А и в самом деле была светлая новогодняя ночь. Тихая ночь. Вся деревня у «Голубого огонька» обмерла, и только они стояли среди сугробов и своих чувств. – Пошли! – махнула рукой Полина. Они выбрели за село и по тракторному следу направились к лесу, который тёмно и таинственно стоял среди лунного света и белых снегов. Колька часто задирал голову – звёзды считал. Поле было хорошо и весело. В лесу Колька отыскал маленькую пушистую ёлку, утрамбовал вокруг неё снег, и лихо объявил: – Это наша ёлка! На макушку ели он нахлобучил свою шапку, на ветки повесил перчатки и шарф и, довольный, радостно улыбающийся, посмотрел на неё. – Сейчас же надень шапку! – приказала она: – Простудишься. Колька бесшабашно помотал головой. Тогда Полина сдёрнула шапку с ёлки и попыталась надеть её на Колькину голову. Он увернулся. Она – опять. Очень скоро оба свалились в сугроб, и Поля в горячке всё-таки добилась своего, не заметив, как вдруг обмяк и затих Колька. Лежал он на спине, широко раскинув руки, и тревожно смотрел на неё. А она, Полина, сидела на Кольке, словно ей ещё только предстояло перейти в четвёртый класс. – Ты чего? – растерялась Полина и неловко поднялась… Домой возвращались молча. А твёрдый, занастившийся снег тяжело и ослепительно взблескивал, под луной, сухо поскрипывал под ногами. Грустный восторг и печаль подступили к Полине и от этого снега, и от близкой деревни, по самые крыши занесённой сугробами, и от рядом шагавшего Кольки. Никогда у неё не было такой ночи и такой расслабленной грусти, заставлявшей думать о том, что детство позади и лучшая ночь – тоже. – Я задами пройду,– сказала Полина возле первого дома. Колька знакомо нахмурился и полез за папиросой. – Не сердись, Коля, – грустно улыбнулась Полина, – так надо. А за лес и ёлку – спасибо! – Я завтра вечером тебя подожду? – робко спросил Колька. – Где? – У дома. – Не знаю, Коля… Зачем тебе это? – Погуляем. – Колька оживился: – Я тебе рассказать хотел, а вот не получилось… – Ты когда едешь-то? – Десятого. – В городе хорошо? – Скучно. – Вот тебе на! – Поля притворно удивилась, хотя ей радостно и весело стало от Колькиного признания. – В городе – и скучно? – Скучно, – подтвердил Колька. – А ты бы девушку нашёл, – обронила Поля, внимательно разглядывая носки своих валенок. – С нею бы в театр ходил, кино… – Так я приду? – Колька затоптал окурок. – Нет, Коля, не приходи! – неожиданно резко ответила Полина и быстро пошла к дому… А Колька приходил. Каждый вечер. Это она узнавала по мундштукам выкуренных папирос у её палисадника. За вечер – шесть папирос. 3. Свадьбу гуляли 9 мая. Вынесли во двор столы и скамейки, расставили буквой «Т», набросали кругом зелёных берёзовых веток – и застолье готово. Время для свадьбы неподходящее – посевная, но делать нечего, как заявила Нюрка-Колокольчик: приспичило. Молодые, вернувшись из сельсовета, тут же были усажены за стол, тётка Татьяна торопливо всплакнула, водку разлили и выпили. Всё делалось как-то поспешно, без удали и размаха, словно не свадьбу гуляли, а какую-то не очень весёлую обязанность исполняли. Уже после второй включили радиолу, хотя желающих танцевать и не обнаружилось. Однако постепенно водка и хорошая закуска взяли своё: мужики загомонили, зачадили папиросами. Полины подружки все чаще стали, всхохатывать, кстати и некстати выкрикивая «горько!», и постепенно обволакивать пока ещё робевших парней призывными взглядами. Тётка Татьяна, зорко стерегущая застолье, отозвав Полину в сторону, сердито зашептала: – Ты это что, девка, очумела? Третью рюмку дотягиваешь. – А ты считаешь? – Я вот тебя счас за космы сосчитаю, – пригрозила тетка Татьяна, – не посмотрю, что невеста. – Не-вес-та, – медленно повторила Полина, прислушиваясь к своему голосу и невнимательно пообещала: – Больше не буду. – Что она тебя? – заботливо поинтересовался Василий, тесня Полины ноги жёстким коленом. – Делать нечего, – отмахнулась Поля. – Если водки мало, так я припас, в бане под полком целый: ящик стоит, – сообщил Василий и хохотнул. – А то ведь у нас медленно начинают да долго не кончают. – Водки хватает, – усмехнулась Полина. И тут над Полиными плечами всплыла Нюрка-Колокольчик, без которой даже самое захудалое гулянье не обходилось. Обняв Полю, она привычно запричитала: – Люди пировать, а мы горевать. Ох, Полюшка-Полька, ума вот столько! Что пригорюнилась, невестушка нежданная, судьба окаянная? – Нюрка, – тяжело повернул голову Василий, – не каркай! – А-а, Василий-Василёк, – встрепенулась Нюрка-Колокольчик и приобняла его за плечи, – не запнись о пенёк. А я вот что тебе скажу, Василий-Василёк: ложись спать да думай, как встать… Эх вы, парочка-забавочка, на вас глядеть – не сплясать, не спеть. Может, выпьете со мной? А я вам за это частушечку спою. – Выпьем, – откликнулась Полина, – почему бы не выпить! Они выпили, и Нюрка-Колокольчик неожиданно высоким, красивым голосом пропела: А у нас у Никола – Балаболка, – прошептал Василий, как только Нюрка-Колокольчик отошла от них. – Век прожила, а ума не нажила. Полина не ответила, тоскливо оглядев оживившееся застолье. 4. Поздно вечером, когда разгорелась пляска и вымученный воздержанием Василий торопливо пил водку, Полина тихонько выбралась из-за стола и, как-то странно улыбаясь, осторожно обходя пляшущих, незаметно выскользнула на улицу. Сквозь распахнутые ворота она ещё слышала раскаты озверевшей радиолы, тонкие, пронзительные вскрики Нюрки-Колокольчика, но была уже где-то далеко, так далеко, что, может быть, и вообще не была. Медленно побрела улицей, мимо чужих палисадников, сама не зная куда и зачем. В ушах всё ещё гремела музыка, а безвольно опавшие плечи помнили тяжесть руки Василия. Почему-то вспомнила себя девчонкой, совсем маленькой, на огороде. Тётка Татьяна полет морковку, а она сидит на меже и наряжает куклу. Жарко печёт солнце, хочется, пить, а тётка Татьяна всё говорит и говорит: «Хорошо твоей матери живётся – ни хлопот, ни забот не знает. Бросила дом и айда гулять по свету. Тебя прижила – тоже не беда, ёетка Татьяна есть. Она воспитает, на ноги поставит, а вот взять бы лозину потоньше да твою мамочку по одному месту и навжигать. Спохватится, ой, спохватится она, да поздно будет… Вот вырастешь большой, отдадим тебя замуж за хорошего человека, а мамке фигу из-под фартука. А только и ты неслухом растёшь: сколько раз тебе говорено, не пей молоко из крынки, для питья в двухлитровую банку налито, нет же, как об стенку горохом. Губа не дура, сливки-то спивать. Вся в маменьку, как есть вся…» Ворчит тётка Татьяна, сама свой голос слушает, а Поля между тем сморилась под жарким солнцем, легла на бочок, рядом куклу с морковными волосами положила и ушла в глубокий детский сон, так и не поняв, в чём её мамка виновата… Ничего хорошего из этой памяти Полина не вынесла, кроме легко просыпавшихся слёз, да горько осели в сердце слова «замуж за хорошего человека». Новая, свежо умытая луна легко скользила среди редких туч, похожая на вышелушенный подсолнух. Полина долго смотрела на неё, вспоминая зимнюю луну, белые снега и ёлочку под Колькиной шапкой. Что было тогда? Что было?! Навстречу быстро катил велосипед, помигивая жёлтым светом фары. Кто-то в белой рубашке старательно давил на педали и уже почти проскочил мимо неё, когда Полина узнала Дениску. – Дениска! – громко окликнула она, поспешно заступив ему дорогу. Жёлтая фара метнулась из стороны в сторону и медленно увяла. – Дениска! – радостно заговорила Полина. – Ты это куда собрался? – Домой, – недовольно ответил Дениска. – А Коля дома, Дениска? – Полина заволновалась. – Дома. – Денис, дорогуша ты моя, – Поля засмеялась и тронула Денискины вихры. – Скажи Коле, что я жду его за огородом. За вашим огородом… Мне ему надо что-то сказать. Очень важное. Скажешь? – Ладно, – Дениска оттолкнулся ногой и покатил. – Только сейчас, Дениска! Срочно! – крикнула она вслед. – Ладно. «Что я делаю? – через минуту всполошилась Полина. – Зачем? Я пьяная? – А между тем она свернула в проулок и торопливо пошла вдоль огородов, темно зияющих после недавней вспашки. – Я с ума сошла… Нет, нет, я только скажу ему, что не могла иначе. Пусть не обижается. Ничего в этом плохого нет. Просто чтобы сердца на меня не держал. Кабы в городе, там и за жизнь можно не встретиться, а здесь, в деревне…» И боялась Поля, очень боялась, что Колька не придёт или Дениска что-нибудь там перепутает, не так скажет, а то и вообще забудет сказать. Но минут через десять, оглянувшись, она увидела долговязую Колькину фигуру совсем рядом, испугалась и бессильно откинулась на плетень. Колька подошёл, встал рядом и закурил. Смотрел мимо Полины и мимо себя, куда-то далеко смотрел. Поля прикрыла глаза и тихо заплакала, ощущая в себе горькую тоску и боль от молчаливой Колькиной отчуждённости. Всхлипывая, проглатывая слова, она тихо прошептала: – Колька, я ведь замуж вышла. Он не откликнулся и закурил новую папиросу. – Замуж, Колька. – Она повернулась и пристально, не мигая, посмотрела на него: – А люблю тебя, Колька. Люблю! Вот… Подождать бы мне родиться или тебе поспешить… Ко-олька! Полина ткнулась головой в Колькино плечо, он от неожиданности качнулся и вновь замер в неподвижности, упрямо и внимательно глядя выше её головы. Светила молодая луна, далеко в бесконечности мерцали звёзды, и под ними, под луной и звёздами, стояли два человека. Потом один из них тяжело покачнулся и медленно пошёл по молодой траве, густо облитый мёртвым светом луны Он уходил всё дальше, ни разу не оглянувшись и не задержав шаг, и второй человек, что остался стоять на месте, долго и печально смотрел ему вслед. https://litrossia.ru/ Тепло долго не наступало. Очевидно, лишь потому, что не было настоящего ветра. А задул ветер и сбил прошлогоднюю листву с дубняка: и все встало на свои места: теперь лес был совершенно обнаженным, готовым дать новую листву, и сразу же пришли теплые, солнечные дни. Степану Назанову было чудно замечать, как буквально из-под снега, среди желтой прошлогодней травы пробивается развеселая зелень. Вроде бы и с робостью тянется она к свету, но так упрямо и отчаянно, что Степан не рисковал без нужды сходить с тропинки, боясь растоптать эту молодую жизнь неловким шагом. А когда трава пошла чуть бойчее и начал отцветать багульник, вскрылась ночью река. Степан этого момента ждал всю зиму, тщательно рассчитывал сроки и только самую малость промахнулся. Дня два назад двинулись заберега, но двинулись так нерешительно, что Степанова прорубь с черным, утопающим снегом вокруг, за два часа сдвинулась не более чем на сто пятьдесят шагов. И вот здесь-то он обмишурился, подумал, что это еще не настоящая подвижка, а просто ветром сорвало несколько льдин и течением снесло к утесу. Собственно, так оно и было, а причиной раннего ледохода стал резкий подъем воды. Заслышав ночью неясный шум, Степан бросился к окну, но ничего не разглядел: на улице было темно и ветрено, и только шум с каждой минутой становился все отчетливее. Он быстро оделся и подходил уже к двери, когда из другой комнаты его сонно окликнула Наташа: — Па, что, лед пошел? — Пошел, — торопливо ответил Степан, — да ты спи, он и днем еще идти будет. Степан вышел на улицу, и его разом охватило тем грохотом, который сдерживали стены дома. Река работала. С веселой методичностью, завидным упорством и силой она исполняла свою самую тяжелую работу года. Трудно поднимая многотонные ледовые поля, упрямо ворочая постанывающие льдины, с музыкальным звоном рассыпающиеся на холодно искрящиеся кристаллы, река с привычным постоянством выходила из плена. Степан стоял на крутом берегу, с жадностью вдыхал холодный, сырой от близкой воды верховой ветер и понимающе слушал эту удивительную работу взбунтовавшейся реки. Но долго так стоять он не мог, ему хотелось как-то принять участие в ледоходе, и он поспешил спуститься к воде и длинным шестом принялся отталкивать застрявшие на отмели льдины. Он забыл застегнуть куртку, и ветер трепал ее полы, раза два в резиновые сапоги захлестнула ледяная вода, но Степан этого не замечал. Он словно и сам освобождался от чего-то и с каждой новой минутой чувствовал, как в нем просыпаются силы, от которых хотелось зажить новой, необыкновенной жизнью, быть счастливым и удачливым. Это новое чувство было для Степана незнакомым, и он тихо дивился самому себе, с робкой иронией улыбаясь в бороду. Не сразу заметил Наташу, а увидев ее смешную фигуру в длинной, до колен, куртке, обрадовался и весело закричал: — Во, попер-то как! Это тебе похлеще ледокола будет. Чуть позже они прямо на берегу развели костер, и в его отблесках проносились мимо красные льдины. Наташа сидела на большом камне, ссутулившись и положив голову на колени, и уже по одному ее печальному виду можно было определить, что она лишь недавно отметила свое совершеннолетие. Степан немного успокоился, но все еще был непривычно суетлив и разговорчив. Собрав и свалив у костра большую группу сушняка, он присел напротив дочери и впервые за эту ночь закурил. Папироса ярко вспыхивала, и от этого мгновенного света. И от костра его лицо в мягком обрамлении русой бороды тоже было красным, огненным, с весело блестевшими глазами. Когда сталкивались особенно большие ледяные поля и над рекой вставал низкий глухой ропот, перемежаемый тихим звоном распадающихся льдин, напоминающим позванивание колокольчиков, Степан замирал и всё повторял в тихом восторге: — Во, дает! Это ж какая сила! Какая силища-то прет! Наташа всё больше молчала и удивлялась необычному оживлению отца. Лишь однажды, когда на большой льдине проплыла мимо чья-то поломанная нарта, лежащая вверх полозьями, она задумчиво сказала: — А потом эти нарты увидит еще кто-нибудь и не будет знать, что мы их первыми видели, ночью. А еще раньше на них кто-то ездил... Лед шел два дня. А потом лишь редкие льдины показывались из-за крутой излучины и так же одиноко скрывались за утесом. Все эти дни Степан был в постоянных хлопотах. От него пахло краской, дымом, смолой. Прострочив днище лодки длинными узкими полосками жести и окрасив его в голубой цвет, он занимался теперь переустройством кубрика. Вся эта работа была ему в радость, хорошо ладилась и приносила настоящее удовольствие. Утром Наташа уходила в школу и видела отца на берегу, когда возвращалась, он был все там же, возле лодки, и тогда она несла ему поесть. Он быстро и жадно глотал пищу, стряхивал крошки с бороды, изредка смущаясь за свою радость, подмигивал Наташе и вновь принимался за дело. За этими заботами Степан не замечал, что вечерами Наташа стала куда-то исчезать и появлялась дома лишь в двенадцатом часу ночи, взволнованная, уставшая, — до ближайшего села было пять километров, — но еще долго сидела на крыльце, обратив к реке задумчивый взгляд. И лишь когда под вечер пришел леспромхозовский трактор сталкивать на воду паром и после тяжелой и веселой работы потребовалась закуска к небольшой выпивке по случаю, Степан заметил отсутствие дочери. Он бы и теперь не придал этому значения — Наташа любила бродить по ночному лесу, а то и просто посидеть где-нибудь в одиночестве, — но тракторист, серьезный, задумчивый человек со странной фамилией Заверниволков, с осуждением сказал: — Да их теперь разве доищешься. Зреют, как поганки, в одночасье. В голове одни бигуди да танцульки. Степан серьезно огорчился. Проводив тракториста, он долго в одиночестве сидел за кухонным столом, совершенно не представляя, что ему теперь делать. Прошел было в свою комнату и присел на диван, служивший ему вместо кровати, но ему не сиделось. На кухне он принялся тщательно перемывать посуду, подмел пол и принес дров к печке на утро. Но успокоения не было, и он вышел на улицу. Закурил и прислушался. Какой-то неясный шорох доносился из леса. Степан долго силился понять причину этого шума, но так и не смог. И вдруг услышал голос Наташи. — У нас свет горит, — говорила она совершенно незнакомым Степану голосом, — отец, наверное, не спит. — Чудной у тебя отец, — послышался ломкий басок, слегка покровительственный и небрежный, — в деревне о нем разное говорят. — Он славный, — тихо ответила Наташа, — только неудачник... Подожди, ты слышишь этот шум? — Что, какой шум? — удивился басок. — Да подожди ты, послушай... Теперь слышишь? Это почки лопаются. В лесу почки лопаются. Вот увидишь, завтра листья будут. — Ты завтра-то в клуб придешь? — басок стал неуверенным и напряженным. — Каждый день-то! Зачем? — Увидеться охота. — так мы в школе увидимся. — Ну, то в школе. Там разве встреча, и поговорить не дадут. А ты скоро уедешь? — Не знаю, Саша, — впервые назвала Наташа собеседника по имени, и ее голос стал грустным, по-женски рассудительным, чему опять же немало подивился Степан, — не хочется. Мне здесь лучше... А тебя дома не хватятся? — Мне что, я отбрешусь, — уверенно заверил Саша, — а тебя отец не поругает? — Меня?! — удивилась Наташа, и так она это сказала, что Степан бочком, по-мальчишески, юркнул в дом и торопливо принялся раздеваться. «Да она совсем взрослый человек, — размышлял в недоумении Степан, тихо и мирно лежа на диване, — за одну зиму повзрослела. Ведь когда я ее осенью забирал, — совсем еще девчушкой была, а теперь... Это как же так получается. И что теперь делать? Сообщить матери? Она еще в панику ударится, да и не поймет...» И еще долго ворочался на диване Степан, радуясь и тревожась за дочь и не зная, какое принять решение, и надо ли его принимать вообще. А утром почтальон на велосипеде привез телеграмму: «Встречайте 180 поездом вагон 6 21 час». Степан прочитал телеграмму и удивился не ей, а тому, что лес действительно стоял облиственный, молодой и радостный, пронизанный яркой зеленью. Наташины предсказания сбылись, и от этого он был тихо доволен, словно в жизни случилось нечто важное, решающее и его, и дочерину судьбу. С утра он перевез бригаду лесорубов, и Екатерина Измалкова, нимало не смущаясь внимательным прислушиванием односельчан, грустно спросила: — Что, оттаял, Степан? — Как видишь, — откликнулся он, без причины суетясь по парому. — Да уж вижу. Почему в село не показываешься? — Надобности нет, — Степан чувствовал себя неловко от пристальных взглядов мужиков и вел себя так, словно это не он мечтал о такой вот встрече. А то, что она нужна, он с особой силой понял в ледоход, но все получалось теперь как-то нескладно, и Степан привычно насупился. — Ну, счастливо, — Екатерина усмехнулась и пошла на берег, твердо ступая маленькими ногами в кирзовых сапогах. С берега оглянулась и помахала рукой. Степан лишь головой кивнул. Затем на паром въехал «газик» с главным инженером, который невнимательно поинтересовался: — Не скучаешь здесь, Назанов? — Да вроде бы нет, — ответил Степан, перекладывая рули самоходного парома и прислушиваясь к тому, как мягко идет блок по перекинутому через реку тросу. — Завтра будем трелевщики перегонять, так вы сходни подготовьте. — Они давно готовы, — посмотрел внимательно на молодого инженера Степан и пошел на нос парома, поправить брус под тросом. Перед обедом он осмотрел и опробовал подвесной мотор, заправил бачок бензином. До железнодорожной станции путь был неблизкий — двенадцать верст только в один конец, и Степан к встрече Наташиной матери готовился тщательно. Река, теперь уже окончательно очистившаяся ото льда, катила свои волны к океану, вспениваясь на отмелях и закручиваясь в бурные водовороты на крутых излучинах. Была она теперь привычной и знакомой Степану: хорошая, работающая река, пригодная для мелкого судоходства молевого сплава. Раньше и рыбалка хорошая была, а теперь кончилась... Из школы Наташа пришла веселой, быстренько переменила платье на самостоятельно сшитый халатик и с удовольствием занялась хозяйством. Степан несколько внимательнее присматривался к дочери и невольно радовался ее хорошему настроению. — Па, ты видел, листья распустились? — сказала она мимоходом. — Пора, — ответил Степан. — Там, на комоде, посмотри, телеграмма пришла. — От кого? — быстро спросила Наташа. — Мать приезжает. Сегодня надо встречать. Наташа на минуту задумалась, нахмурила брови и так стояла у стола, узкоплечая, невысокая и почему-то жалкая. — Как ты думаешь, — тихо сказала она, — за мной? — А то, — буркнул Степан и отвлекся к газете. — И чего вам вместе не жилось? — неожиданно грустно спросила она. Спросила, не требуя ответа, словно понимая, что так просто на это не ответить. ... Степан и Наташа одиноко стояли на перроне маленькой железнодорожной станции, потонувшей в зарослях ракит, которые в изобилии росли по берегам многочисленных проток. Перрон был деревянный, высокий, а домик вокзала ютился внизу, у одной из проток, и там стояла их лодка с остывающим в прохладе ночного воздуха мотором. Степан давно не видел Наташину мать и заметно волновался, но тщательно скрывал это от дочери. Невольно припомнился ему тот день, когда он провожал Марью Владимировну и шестилетнюю Наташу вот с этого же перрона. Провожал, как говорили в то время, на побывку в город, на месяц, не больше, а свидеться довелось только через несколько лет. Это воспоминание и всё пережитое с того далекого дня так остро захватили его, что Степан невольно поморщился и тяжело зашагал по перрону. Поезд остановился мягко, без рывков. Загадочно и маняще светились окна вагонов. На столиках стояли лампы с зелеными абажурами, и люди за стеклами, в этом таинственном свете, казались загадочными и неземными. — Ну, Наташка, — заметил Степан, когда распахнулась дверь одного из тамбуров, — беги, встречай мать. Я здесь подожду. Наташа, серьезная и молчаливая, в белом плаще и белых же высоких резиновых сапогах, от чего казалась совсем взрослой и самостоятельной, тихо пошла вдоль вагонов. Степан видел, как мать торопливо обняла дочь, отстранилась, разглядывая ее, и что-то сказала. А в это время поезд тронулся, лязгнули буфера, застонали, разжимаемые воздухом, тормозные колодки, и окна слились в одно сплошное сияние. — Степан Назарович, — поприветствовала Марья Владимировна, смутным пятном проступая из темноты сквозь многочисленные свертки и внушительных размеров баул. — Ты что же это Наташеньку разодел, как царскую невесту? Небось, мы и сами в состоянии, зарабатываем оба хорошо, а при твоих-то доходах напрасно тратишься... Степан насупился от этих слов и, забрав баул из рук Марьи Владимировны, молча и быстро пошел вперед. Навстречу попался станционный сторож Матвей. Он уступил дорогу Степану и с насмешкой спросил: — Что, Степан, встретил своих-то? — Встретил, — не очень приветливо ответил Степан, решительно потеснив Матвея баулом. Прекрасная это была ночь. Большая луна встала над миром, и от ее рассеянного света сказочными казались проплывающие мимо берега. Серебрилась река, словно капелька ртути на острие ножа, и млечным путем ложилась за кормой борозда от винта. Марья Владимировна с Наташей сидели ближе к носу, укутавшись дождевиком, в свете луны обе молодые, красивые, по-ночному близкие. Степан чувствовал, что сейчас Марья Владимировна поражается красоте природы, завидует ему, Степану, и немного сожалеет о прошлом. Но он также знал, что это в ней от ночи и усталости от городской жизни. А утром все пройдет. Сам же Назанов почему-то чувствовал большую усталость, желание побыть одному. Почти равнодушно думал о Марье Владимировне, хотя все последние годы мысли о ней не покидали его, он хотел и не мог разобраться в себе. Наташа помогла ему подтянуть лодку и долго не отходила, словно хотела что-то сказать и не решалась. — Иди, — ласково сказал Степан, — поговори с матерью. Она, небось, соскучилась по тебе. — Мне скучно с ней, — пожаловалась Наташа и неожиданно приникла к отцу, вздрагивая худенькими плечами и пряча лицо на его груди. Степан растерялся. Тугой комок подкатил к горлу, и он погладил дочь по голове. — Чего же ты? — тихо спросил он. — Вот и лес облиствился, как ты говорила, и лед прошел, а то, что мать приехала, так это ничего. Это надо. Ты сходи к ней, помоги устроиться, а то она бог знает что подумает, решит еще, что я тебя к себе переманиваю. А ты уже совсем большая и сама должна во всем разобраться. Иди, Наташка. А я на пароме побуду. Грустно мне, — пожаловался дочери Степан, и они разошлись. Степан снял с прикола паром, вывернул рули и медленно стал удаляться от берега, а с середины реки его дом, залитый светом электричества, стал виден как на ладони. И Степану стало невыносимо одиноко. Журчала за бортом вода, поскрипывал блок, глухо гудели порожние понтоны, и стоял Степан, облокотившись на перила, заглядывая в глубину воды, словно в собственную душу. Было у него такое чувство, словно что-то главное с ним еще не произошло, оно затаилось, но что оно близко, что оно идет к нему вместе с проснувшейся землей, вместе с зарождающейся жизнью на этой земле. И еще раз подивился Степан тому, что впервые он равнодушно и буднично думал о Марьи Владимировне, о своей неудавшейся жизни, которой многие в селе не могли понять, а потому и рядили на всякие лады, обвиняя Степана сразу во всех земных грехах. А он просто не мог без этой реки, как Марья Владимировна не могла без города, вот и весь секрет. И теперь — он это знал — не может без реки и Наташа, потому что она взяла от него больше, чем хотелось бы Марье Владимировне, а тут уже ничего не поделаешь. Погасли огни в доме, и, словно это от них зависело, удивительная тишина разлилась над миром. Даже река, стремительно несущая свои воды, а эти минуты словно притаилась. Словно она прислушивалась к тайным мыслям человека и хотела ему помочь найти ту, единственную. https://mirbukv.net Вячеслав Викторович Сукачёв (Шпрингер) (1945-2024), дальневосточный писатель
родился 3 июля 1945 года в селе Белое Мамлютского района на севере Казахстана, в семье сельских интеллигентов. Рано начал читать, в шесть лет сочинял стихи. Окончил Калугинскую среднюю школу, строительное училище в Петропавловске (Казахстан). |
||||
| Нажав на эти кнопки, вы сможете увеличить или уменьшить размер шрифта Изменить размер шрифта вы можете также, нажав на "Ctrl+" или на "Ctrl-" |
||||
|
|
||||
Наш канал на Дзен
|
||||
|
||||
3 июля писателю, редактору, дальневосточнику Вячеславу Сукачеву исполнилось бы 81 год. Повести и рассказы его издавались и переиздавались в России, Польше, Германии, Чехословакии, Болгарии, Латинской Америке, по ним было снято более десяти короткометражных фильмов.